Я всё решу сама

За окном смеркалось. Отблески фар проходящих машин высвечивали на стене картинку в рамочке, которую Мила вышила ещё ученицей четвёртого класса. «Любимой маме в день 8 Марта» — было выведено неровным детским почерком под букетом сирени в глиняной вазе.

Мила собрала на стол нехитрый ужин, глянула на будильник, стоявший на холодильнике, кажется, ещё со времён её дошкольных лет, и позвала маму. Вера Павловна, кряхтя, вышла из спальни, критическим взглядом окинула салат и жаркое и недовольно хмыкнула:

— Опять в подлив переложила томатную пасту, видно, никогда не научишься готовить.

Мила молча пододвинула маме тарелку и чашку с чаем.

— Зачем чай налила заранее, ведь остынет. И тарелка опять с трещиной, я же давно прошу купить новую…

Мила всё так же молча переложила порцию на другую тарелку, из сервиза, подаренного ей Стасом. Дверца шкафчика предательски скрипнула.

— Сразу видно, в доме нет мужчины, — вздохнула Вера Павловна, — даже замуж не смогла выйти, а ведь уже под 40. Кому ты теперь нужна?!

— Вся в тебя, — не выдержала Мила, — сама замуж не вышла и всех моих парней отвадила.

— Будто у тебя они были, настоящие-то парни?!

— Может, и не такие принцы, о которых ты мне говорила, но и не хуже других. Вот чем тебе не понравился Павел?

…Павел, Павлуша, Павка. Первая любовь, сосед по парте. Они жили рядом, через дорогу, и вихрастый мальчишка каждое утро забегал за Милой по дороге в школу. Он выполнял за неё домашние задания, защищал от назойливых упрёков Веры Павловны и с нежностью матери вытирал девчонке вечно шмыгающий нос. Павел был из простой рабочей семьи, очень увлекающийся, любознательный мальчишка. С первого класса он мечтал стать военным и носить форму, только об этом и говорил на свиданиях с Милой. К десятому классу девушка окончательно созрела и уже морально была готова мыкаться с бравым лейтенантом по гарнизонам, переносить лишения и неустроенность быта жены военного. Павка усиленно занимался спортом, качал мышцы, серьёзно занимался гимнастикой и даже был чемпионом города. Но пополнить армию кадровых военных так и не смог — близорукость подвела. «Подыщи себе другую профессию», — вердикт врача медицинской комиссии был окончательным и сомнению не подлежал.

— Раз не будет генералом, зачем он тебе нужен, да и не велико удовольствие по гарнизонам-то мотаться. Чтобы стать генеральшей, надо сначала быть женой лейтенанта, а это совсем не одно и то же, да и денег-то военным платят крохи, курам на смех, — вразумляла Вера Павловна недальновидную дочь.

— Он любит меня, мама, — пыталась рассказать о своих чувствах дочка, — и я его…

— Много ты понимаешь в любви, тебе нужен совсем другой парень, перспективный, с карьерой, с положением. А первая любовь… Она растает как мартовский снег при первой оттепели, новую встретишь. Поверь мне, уж я-то знаю.

Павел, окончив мединститут, стал военным врачом и уехал на Дальний Восток. Но без Милы, которую мама так и не пустила вслед за ним. Первая школьная любовь с годами не поблекла и не забылась, а только отодвинулась на задний план и сидела, точно старая заноза, глубоко в сердце.

— А чем тебе Стас не подошёл? Он тоже меня любил, а к тебе относился как к родной матери, никогда без цветов в дом не приходил.

— Это хризантемы-то цветы? Тебе розы, а мне что-нибудь подешевле? Жадина он был, твой Стас. Всё старался сэкономить на нас, всё что-то для себя выгадывал. Столовый сервиз, правда, красивый подарил, дорогой. Но вы не пара, он чуть ли не на голову ниже тебя.

— Ну, причём здесь рост, разве в этом дело? У него были такие мягкие тёплые ладони, он носил меня на руках, не стесняясь, по улице. Он искренне желал мне счастья. Даже тебя подхватил и поднял на четвёртый этаж, когда ты ногу сломала, уже забыла?

— Что-то припоминаю такое … Но всё равно он скуповатый, не было в нём широты души, разве тебе такой муж нужен? Потом бы на всём экономить стал. В первую очередь, на мне, конечно.

— Но любил-то он меня, а тебя просто терпел.

…В тот осенний вечер в городском парке было по-летнему тепло. По дорожкам, покрытым золотистым ковром, бегали мальчишки с машинками на верёвочках, малыши собирали букеты из кленовых ярко-оранжевых и красных листьев. Две маленькие девчушки, вытащив из сумочки матери губную помаду, наводили красоту. Они весело болтали ногами и заливисто хохотали, смешно прикрывая лицо ладошками. Разговор со Стасом был тяжёлым. Он старался подбирать щадящие её сердце слова, Мила по привычке молчала. С детства она свыклась с мыслью, что её мнение никого не интересует, как, впрочем, и её чувства. Иногда ей казалось, что у неё вовсе нет чувств, она ощущает мир через призму восприятия других. Она привыкла поступать, как скажет и посоветует мама. Кажется, она ни разу её не ослушалась. Да и как можно, если мама — идеал? Самая красивая, самая стройная, с гордой осанкой и русой косой, умело уложенной на голове в восхитительный венец. Маленькой ей так нравилось расчёсывать этот водопад волос. Мнение Веры Павловны было непререкаемым, Мила не привыкла с ней спорить, тем более идти наперекор.

В тот слишком тянувшийся, словно заезженная пластинка, вечер её Стас, всегда такой тактичный и галантный, был жёстким и непреклонным — или он, или мама. Жить под одной крышей с Верой Павловной он не соглашался ни за какие деньги, Мила же не готова была остаться без своего поводыря. Ради мамы ей легче было пожертвовать любовью.

— Мы купим твоей маме отдельную квартиру, она будет жить рядом, но ни в коем случае не с нами.

— Кто же ей приготовит обед и ужин, убираться станет, сидеть рядом во время приступов мигрени? Да и я без неё не могу или не умею. Или не привыкла… — путаясь в объяснениях, оправдывалась Мила.

На следующий день она собрала волю в кулак и выбросила мужские тапочки и зубную щётку, которую всегда держала на случай, если Стас захочет остаться переночевать. Стас не захотел. Ни в тот день, ни позже.

Ещё был Василий, экстравагантный парень, который смотрел на Милу как на икону. Хотя мама считала и убеждала дочь, что мужчина больше влюблён в себя, нежели в неё. Он носил золотые цепи на шее, серьги в ушах, узкие кожаные брюки, забавные куртки с меховыми воротниками и уговаривал Милу сделать татуировку.

— Как петух, — резюмировала Вера Павловна, впервые увидев Василия. — Этот изменит тебе, простушке, на вторую же ночь после свадьбы. Не по себе сук рубишь, посмотри, кто он и где ты.

— Василёк как раз без ума от меня такой, какая я есть — без макияжа, с волосами, собранными в пучок или хвост, в домашнем халате. Он говорит, что давно не встречал такую девушку, настоящую, живую, а не бездушный силиконовый манекен.

— Мало ли что он тебе наплетёт, а ты больше слушай, уши развесив.

— Может, это мой последний шанс, ведь мне уже за тридцать, все подружки давно замужем, детей растят, мужьям борщи варят, а не мамам. Когда же у меня появится своя семья?

— Почти тридцать пять, — уточнила Вера Павловна, пропустив мимо ушей замечание про борщ, и добавила, — а разве я не твоя семья? Поверь, у тебя ещё всё впереди, в твои годы жизнь не заканчивается.

— С тобой моя личная жизнь ещё и не начиналась.

…Уже несколько лет Мила ни с кем не встречалась. Приводить в дом новых знакомых ей хотелось всё меньше и меньше, да и мужчины всё реже оборачивались ей вслед, когда-то восхищённые косой ниже пояса. В квартире, раньше всегда прибранной и уютной, бытовая техника всё чаще ломалась и выходила из строя. Гардины обрывались, краны текли, и Мила устала налаживать их сама. Сантехники и слесари доводили Веру Павловну до мигрени вызывающим смехом, громким сморканием и топотом грязных сапог, оставляющим полосы на паркете. Мила старалась приглашать мастеров, предусмотрительно отправив маму на прогулку. Она и не заметила, как мама, весёлая и улыбчивая, превратилась в занудливую женщину, неожиданно вдруг состарившуюся, которой вечно не угодишь. А может, она всегда была такой, просто любящая дочь этого не замечала? Или не хотела замечать. Впервые Мила почувствовала, что тяготится общением самого родного человека.

— Понравился ужин? — без надежды на утвердительный ответ, скорее машинально, спросила Мила.

— Сегодня вкусно, — нехотя выдавила из себя Вера Павловна, — всё же хоть чему-то я тебя научила.

— Пока ты в хорошем настроении, скажу важную для нас обеих новость. Я жду ребёнка, и ты не сможешь меня отговорить рожать.

— Ты с ума сошла! В твои годы да с твоим здоровьем тебе не выносить младенца. На меня надеешься, что я стану заниматься внуком?! Напрасно, на меня не рассчитывай.

— Я и не рассчитываю. Буду поднимать ребёнка сама, как бы трудно мне ни было. Не я первая, не я последняя.

— А кто же отец?

— Тебе лучше не знать, всё равно не понравится.

— Я должна знать.

— Грузчик из соседнего магазина.

— Тот рябой парень из продовольственного?

— Он не только рябой, но ещё сильный, крепкий мужчина, в его объятиях мне было хорошо. Я почувствовала себя настоящей женщиной, может, впервые в жизни.

— Да какая ты женщина, посмотри на себя: круги под глазами, морщин полно, растолстела.

— А он сказал, что я самая лучшая.

— Боже, опуститься до грузчика! Да он, небось, бросит тебя, как только узнает о ребёнке.

— Я всё равно ребёнка оставлю, будет ради кого жить. А ты мне просто завидуешь. Чисто по-женски, ведь это решение я приняла самостоятельно, без советов с тобою. И жить мы с малышом будем отдельно. Это решение окончательное.

На кухне повисла тягостная тишина. Только будильник гулко тикал, отсчитывая минуты совместной жизни двух женщин, которые прежде не расставались и на день. Вера Павловна молча размешивала в чашке давно остывший чай. Впервые ей нечего было возразить дочери.

Октябрь 2007 г.