Гусляр

(Читать под «Сказку странствий» А. Шнитке)
Время отсутствовало напрочь. Сложно сказать, везде ли или только на дороге из жёлтого кирпича, но его не было. Скорее всего, отсутствие времени легко доказывалось простым эмпирическим путём. Сашка шёл. Шёл давно, во всяком случае, если судить по количеству пройденных кирпичей, встреч и событий. Но усталости не было. Совсем.
Вывод: энергия не тратилась. Если энергия не тратилась, а расстояние менялось и события происходили… В общем, где-то так.
Сашка собрался было обнародовать свой вердикт о времени в плоском мире, но Панда его опередил:
— А вот тут ты даже близко не прав. Ни разу. Время и есть, и его одновременно нет. Ты меряешь, хотя бы подсознательно, время длительностью своего бытия. Проще говоря — единица твоего времени — твоя жизнь. А всё остальное — это части от единицы «жизнь». И отсюда вытекает пара интересных мыслей.
Помнишь в детстве? Лето, каникулы, и ты маленький с друзьями весь день носишься по улице. К вечеру день казался длинным-предлинным, чуть ли не бесконечным. А с возрастом субъективное чувство продолжительности стандартного дня начинает сокращаться. Причина всего-навсего в том, что соотношение пройденного дня с прожитой жизнью меняется. И каждый последующий прожитый день по соотношению с прожитой жизнью меньше предыдущего. Перевалишь за полторы сотни — поймёшь. Конечно, на восприятие влияет и количество-качество событий в дне… но это частности.
И второе. Просто так, для сравнения. Если мерить с твоей колокольни, то жизнь бабочки мимолётна, а Monorhaphis chuni живёт одиннадцать тысяч лет, практически вечно. Но если смотреть с их персональной точки зрения, продолжительность их жизни равна продолжительности одной их жизни. То есть равна твоей.
А вот если копнуть ещё глубже… Мы же говорили, что в этом мире время в зародыше. Его практически нет, и оно проявляется только с твоим приходом. Проще: время течёт там, где есть наблюдатель. Это как с котом в ящике. Пока не возникло у кого-нибудь желания посмотреть, в каком ящике он сидит, кот находится в обоих ящиках одновременно. Или отсутствует.
И тут опять произошло событие категории «вдруг».
Вдруг дорога из жёлтого кирпича исчезла, и вместо неё появилась колея, выбитая тележными колёсами посреди поля. Скорее даже не поля, а огромного луга, который венчали далёкие силуэты древних деревьев. Стало душно, как бывает душно в полдень на перегретом солнцем лугу. И неожиданно, будто включили трансляцию, нахлынули звуки. Огромное количество звуков, которые сопутствуют тишине полуденного луга. Лёгкий шелест травы — ведь настоящая трава, даже если нет ветра, умеет шелестеть. Далёкий гул пчёл и стрёкот кузнечиков. А ещё обертона — те самые звуки луга, которые сложно различить, кому они принадлежат, но они точно принадлежат лугу.
А ещё мелодия. Очень интересная мелодия. Как будто кто-то перебирает струны. От низкого звука к высокому. Перебирает случайным образом, но по странному стечению эти переборы становятся мелодией.
Сашка с Пандой добрались почти до середины луга, когда перед ними предстал тот, кто извлекал эти чарующие звуки.
Аккуратный пень посреди поля казался бы крайне чужеродным предметом, если бы он был сам по себе. Но в данном случае он абсолютно органично вписывался в окружающий пейзаж — на пне сидел старец и перебирал струны гуслей. Рядом с гусляром, свернувшись калачиком, но подняв умную мордашку, лежала собака и с любопытством смотрела на друзей.
То, что Сашка сначала принял за вокализ, оказалось очень красивым речитативом, плывущим под волшебные звуки серебряных струн:
Свет пролился на луг зелёный,
Утро тихо ступает по росе.
Мир проснулся, ещё не названный,
В этой первой, святой красоте.
Но бредёт по тропе усталый,
Словно тень, позабывшая имя.
В сердце — пепел от снов бывалых,
Смысл потерян среди пустынь.
Он не помнит, куда дорога
Вела прежде, до этой черты.
Есть ли цель у пути? И кто же
Ответит, если не ты?
— Простите, что перебиваю Вас, но я хотел бы знать… — начал было Сашка.
— Тс. Тихо, обращайтесь ко мне, — неожиданно произнесла собака.
Сашка даже не удивился, а Панда, наверное, вообще ничем нельзя было удивить.
— Простите, а что вы здесь делаете? — уже обращаясь к собаке, поинтересовался Сашка.
— Как что? Лаем.
— В смысле лаем?
— В самых древних текстах пение гусляров иногда называли «лаем». Лаять значит — звучать, издавать звук, как собака, но в переносном смысле, конечно. Синоним — «голосить», — вмешался в разговор Панда.
— И о чём же вы лаете? — вновь обращаясь к собаке, поинтересовался Сашка.
— О бытии, — задумчиво произнесла собака. — О бренности. О мимолётности. Я пока не постигла смысл слова «мимолётность», но Он говорит, что это что-то связанное с тем, чего ещё нет.
— А чего нет?
— Прошлого.
— Ну тут ты что-то привираешь. Если есть настоящее – то прошлое есть обязательно. Это будущего может не быть…
— Готова спорить, — тоном, не терпящим возражения, заявила псина. — Твой взгляд — это взгляд субъекта, стоящего на дороге и смотрящего только в одну сторону. Попробуй смотреть вперёд и назад одновременно. Понятия «будущее», «прошлое» и «настоящее» сами по себе не существуют в любом сочетании. Есть только одна конкретная связка «прошлое-настоящее-будущее». И эта система существует как монолит.
— Слушай, речащая мудрость, — непонятно зачем Сашка перешёл на псевдостарославянский, — ты только что заявила, что прошлого нет.
Псинка тёмно-шоколадного цвета почесала лапкой переносицу. Минуту подумала и с шумом почесала ухо, болтающееся чуть ли не до земли.
— Я, наверное, не полностью озвучила свою мысль. Прошлое ещё не полностью сформировано. Послушайте! Сказитель перешёл к формированию как раз такого прошлого.
Сашка прислушался. Сначала смысл в том, что распевал гусляр, отсутствовал полностью. Точнее, даже не смысл, а слова. В воздухе тягуче и печально разносилось что-то похожее на: «Трата-та тра-та-та, гули гули, ого и йохо…» и прочие звукосочетания. Потом в эту мелодию стали вписываться вполне конкретные слова-смыслы:
— …Врата… тратата… бум-бум… верхом на крылатом чуде… солнцеликий… оружие… да сокрушит… нечисть… победяше…
Собака в полголоса продолжила прерванный разговор:
— Он формирует прошлое. То, о чём он сейчас поёт, ещё не существует. И сколько он так будет подбирать слова, никто не знает. Но если вы задержитесь на денёк-другой… — и неожиданно продолжила: — Мыслью по древу растекашися… Сейчас прошлое абсолютно эфемерно, оно больше похоже на неясный туман. Представьте: туман, и только местами из него начинают проступать очертания гор…
Спустя несколько дней основной текст былины сложится, и мы двинемся в путь. И уже в пути, распевая былину, в неё будут добавляться подробности, незатейливые мелочи. Друзья, любимые. Их характеры будут обкатываться на слушателях, и выживут только настоящие образы. И Горы предстанут в почти полном величии.
А потом где-нибудь на постоялом дворе мы повстречаем каких-нибудь менестрелей, акынов и скальдов. И исполним свою былину. И разойдёмся в разные стороны.
А былина получилась в общем-то ничего себе. Вот эти товарищи по цеху и понесут её в свои стороны. И если наш витязь выезжал из столицы под звон колоколов на белой кобыле, то у коллег это будет описано так, чтобы поняли и приняли конкретные слушатели. У одного — это арабский жеребец, чалма и пери. У другого — вороной конь, куча железа на телесах и принцесса, падающая в обморок от голода. Правда, все думают, что не от голода и нищеты, а от любви. Так красивше. Ну а у кого-то вообще будут драконы. И ещё былину удревнят лет на тысячу…
И вот наша былина обретает так сказать трёхмерное измерение. А ещё всё это запишут собиратели эпоса. Запишут и причешут. И издадут книгу на придуманном языке. А её расшифруют и издадут… И пошли доктора и профессора… И даже если вдруг кто-то найдёт исходник… А профессоров куда девать? А книги в библиотеках? А учебники истории?
Собака закатила свои хитрые карие глаза и нудным, нарочито гнусавым голосом проголосила:
— Если ж желаешь узнать, кто я, где отчизна моя,
то поведаю.
Я — Одиссей, сын Лаэрта, всем людям известный,
Хитростью славный, и слава моя до небес досягает.
Живу я в солнечной Итаке, прекрасной земле.
Над нею
Гора высится, увенчанная лесом дремучим,
Неритон многолиственный; вокруг же лежат острова
Многолюдные...
Ну и так далее.
Беседа была крайне интересной, но у друзей практически одновременно появилось чувство, что пора двигаться дальше. Сашка хотел было погладить собаку, но вовремя одумался. Он протянул руку и с чувством пожал лапу маленькой шоколадного цвета таксе. Та в ответ грустно улыбнулась и пожелала доброго пути.
Сашка и Панда уже отошли на приличное расстояние, когда до них неожиданно долетели стихи, которые с чувством печали декламировала не по размерам мудрая собака:
Когда священник больше в словах, чем в деле,
Когда пивовар водой разбавит хмель,
Когда дворяне у портных учатся,
Когда закон станет прав для всех,
Когда клевета замолчит на языке,
Тогда придет Альбиону конец.
Но я живу до времен Мерлина,
И вижу мир наизнанку сейчас.
Пророчество это запомни, читатель,
Ведь шут видит больше, чем сам король.
Они переглянулись, так и не поняв, кому было обращено это послание. Тем более наступило очередное «вдруг».
Не успели они насладиться упругой ровной поверхностью дороги из жёлтого кирпича, как оказались в коридоре с полом из старых, затёртых досок, покрытых толстенным слоем пыли.