Любовь мельника

На крутояре стоит мельница-голландка. Чёрная, покосившаяся, потерявшая свои крылья, похожая на старую ворону. Когда-то давным-давно работал на ней мельник Трофим – сухой, как жердь, с лицом, изъеденным морщинами и злобой. Мельничный чёрт звали его на деревне.

Жена его, Марфа, померла рано. Не от частых побоев, как люди судачили, от чахотки. Но съела её не болезнь, а тоска.

Дети…

Алёшка, старший, едва оперившись, сбежал в город, нанялся на рыбный баркас. «Прости, мать. Утону – не вернусь», написал он на клочке бумаги. Трофим ходил по деревне пьяный и показывал встречным записку. «Сволочь, а не сын!»: твердил мельник. А вскорости дочь Катька сбежала с солдатом. Наутро Трофим нашёл на столе позабытый платок, вышитый, с ромашками, и бросил его в печь. За блудных детей ответ держала жена. Пока не померла, отмучившись.

Годы одиночества согнули Трофима, вытравили из души огонь, оставив только пепел. Старик бросил пить, замолчал, зарылся в работу, будто мельница могла перемолоть его прошлое.

А однажды на Покров приснилась ему Марфа. Будто стоит в углу, в белом саване, головой качает и плачет беззвучно.

– Ах, Троша… – и голос как молодой ливень по крыше.

Трофим проснулся с колотящимся сердцем.

– Наваждение … – твердил он всё утро, но сон не шёл из головы. Не зная, как унять душу, поплёлся мельник к батюшке.

Батюшка Федосей, выслушав, перекрестился:

– Покаяться бы надо, Трофим Егорович.

– В чём? – оторопел Трофим.

Священник внимательно посмотрел на мельника.

– Не убивал, не грабил, не насильничал,  – начал загибать пальцы старик и вдруг расхохотался, сухо, зло. – А-а-а! В том, что бабу свою бил, каяться зовёшь? А я … я ж её после купца Семёна взял, забыл? Так-то. Бывало, по праздникам самогону подносил.

– Самогон – не любовь, – батюшка отвернулся и пошёл прочь.

– Кому как, – процедил сквозь зубы Трофим.

Той же ночью мельник полез за бутылкой водки, что была припрятана ещё с похорон Марфы за жерновами. Рука дрожала, пальцы скользили по гладкому стеклу… Трофим приложился к горлышку. Первый глоток обжёг, как кипяток. Второй… Третий… И вдруг – скрип, рывок, полы рабочего халата мелькнули, как крыло вороны. Жернова хрустнули костью.

Вытащили его измятого, окровавленного, но живого. Прибежавший батюшка, склонившись, услышал последний шёпот Трофима:

– Любовь… Батька… Сгубила…

– Помер? – сунулся староста. – Чего бает? Раскаялся?

– Отошёл, – отец Федосей поднялся с колен, отряхнул подрясник. Он обернулся, оглядел набежавший народ. – Бог, православные,  прощает не за раскаяние, а за любовь, что даже в самом чёрством сердце не до конца перемалываются.

– В аду ему гореть, разбойнику, – с ожесточением бросила сестра Марфы Наталья. Бабы запричитали. Мужики загомонили, заспорили.

Федосей покачал головой, взглянул на кудреватые тучки, путешествующие по остывающему осеннему небу, будто прося поддержки, и тихо ответствовал людям.

– Помер Трофим. Крутенек был, грубенек. Жену в могилу уложил, деток распугал. Пил, буянил... А намедни приходит ко мне, говорит: «Отец Федосей, так и так. Мне Марфа во сне явилась. Плачет».

Я ему: «Каяться надо, Трофим».

А он мне: «Да в чём каяться-то? Не убийца, не вор».

Я тогда смолчал, но знаете, что я вам теперь скажу? Не ждите великого покаяния. Ищите в себе малую любовь, малую доброту. Котёнка приласкал – уже хорошо. Старухе дров поднёс – уже путь к свету. Подумайте об этом. А теперь расходитесь.

И народ разошёлся. Мельника похоронили, посудачили, стали забывать помаленьку, да и совсем позабыли. 

А мельница стоит до сих пор, возвышаясь над деревенской округой. И если ночью, в безветрие, стать подле неё и прислушаться, то услышишь, как скрипят жернова, перемалывая чью-то боль в тихую, вечную печаль.