Забор

ЗАБОР
У Петровича, соседа по даче, внезапно умерла жена. Виктор Юрьевич и Петрович, хоть и были соседи, а не любили друг друга. Нет, нужно сказать не так – были они соседями по дачам, потому и не любили друг друга. Редко соседи любят ближнего своего.
Но вот – померла Лиза, жена Петровича.  Черт знает – от чего. Поговаривают, ковидом начала, а уж чем закончила, одному Богу известно… Дочь Виктора Юрьевича позвонила утром на сотовый, что-то наговорила на бегу, впопыхах, и, между прочим, сообщила, что вот – скоропостижно. Может даже, и причину назвала. Но Виктор Юрьевич не обратил внимания. В его мозгу сразу вспыхнула фраза, недостойная светского человека: «Вот мы и уравнялись!». Было в ней, конечно, и злорадство. Немного, может быть, но – было. Не отнять!
Фраза, сообщенная дочкой, заслонила для Виктора Юрьевич весь предстоящий день. К событию этому он подходил, кумекая, и так, и этак. Непроизвольно оно стало для него лейтмотивом всего дня. «Уравнялись! И – как же быть дальше? Мы-то с несчастным Петровичем остались на белом свете. Нам-то что предстоит с ним?».
Пока тюкал дровешки для бани, пока растоплял, пока воды начерпал из колодца да навозил в старом молочном бидоне (с фермы подарили, помнят!) на двухколесной тележке, мысль точила его. И он вспоминал, какой была Лизавета.
А та была – под стать мужу, Петровичу. Держала его генеральную линию. Собачились вместе. И потому перевес был на стороне команды соперников. 1:2 – как часто себе под нос бормотал Виктор Юрьевич после очередной ссоры. Подводя черту, скорее, не под счетом победы или поражения в стычке, а – упирая именно на численный перевес в стане врагов. Тем самым – несколько утешаясь.
Ничего хорошего в память усопшей не мог выдавить из себя Виктор Юрьевич, пока возился с банёшкой. Откашливаясь от едкого березового дыма, вылезал он в предбанник от печурки, и в мозгу с новой силой, ярко и зло, вспыхивали картины исключительно тяжб и сутяжничества. Впрочем, такими словами Виктор Юрьевич не пользовался. В его представлении противостояние соседей виделось ему скорее высоким геополитическим явлением. Этаким стоянием на Калке. И даже – возможно, битвой при Каннах.
- Был бы у меня боевой слон!, - нередко мстительно в этаком духе мечтал ночами Виктор Юрьевич. – Ужо он потоптал бы у этих бусурман смородину заодно с клубникой! И ничего бы мне не было. Так как держать одно домашнее животное всяко закон разрешает! А уж какое именно – уточнений нигде не прописано! Как у Гоголя, ей-бох, вот дураки…
Гоголя он вспоминал всякий раз, когда ссора с соседями вспыхивала вновь. Но что там делили Иван Иванович с Иваном Никифоровичем – он, убей, не помнил. Давно читал. Но про слонов Гоголь точно не упоминал…
Словом, бабенка Лизавета была крикливой, никчемной, бестолковой! Так решил окончательно Виктор Юрьевич. И хотя, как человек интеллигентный и набожный, прекрасно осведомленный, что о покойниках следует говорить только хорошее (либо вообще не говорить!), не мог побороть в себе этого ярого убеждения.
- Дык и не говорю я ничего! Только думаю!, - утешал себя.  – А думать, опять же, никакими законами, ни гражданскими, ни божескими, не запрещено!
В бане мылся зло. Натирал себя двуручной мочалкой так, словно год не мывшись провалялся под забором. Еле домой приполз. И, не ставя чайник, не зажигая света, бухнулся спать. Сон был под стать дню и мыслям: беспокойный и бессердечный.
……….
Вдовствующий Петрович явился на девятый день. Оно и понятно. Нужно всё сделать в городе в память Лизаньки. А потом – на дачу. Скорее! Чтобы горюшко перебить какими-нито делами. Иначе – свихнешься в городе от безделия и слабоволия, ходючи из комнаты на кухню, да обратно по сто раз в час. Переставляя в прихожей и на комоде туфли да дареные когда-то кем-то фарфорово-фаянсовые статуэтки…
Виктор Юрьевич, тщательно подсчитавший дни задолго до приезда соседа, с крыльца, а то – из-за занавесочки в пригородке, подглядывал за вдовцом. Тот что-то разгружал из своего старенького Москвича, какие-то тряпки, какие-то баулы и потертые чемоданы. Возможно, уже более никому решительно не нужные. Вид у Петровича был скукоженный какой-то, ссутулившийся.
- Оно и понятно!, - мрачно подумалось Виктору Юрьевичу.
Сам он, хоть убей, не помнил реакции соседа на смерть своей Танюши. Хотя та держала оборону забора не хуже его Лизаветы. Бились тогда двое-на-двое! Честно, достойно! Силы были почти  равны. И, хотя именно Танюша вызывала дважды Земельный Комитет, не чувствовал он вкуса победы ни тогда, ни сейчас уж тем более. Земельный комитет, в лице двух невзрачных тётинек, помнится, ничьей позиции так и не занял. Хотя Таня и пирог им испекла, и за водкой бегали. Скорее, унизил Комитет всех разом – заявив, что нужных документов, подтверждающих надел земли и её границ, нет (и не было!) ни у той, ни у другой из враждующих сторон. Да и какие документы?! Скажите на милость! В те времена, когда дачи еще только раздавались желающим в погибающем сельце, ни о каких кадастровых реестрах и слыхом не слыхали! Сходили в сельсовет своими ноженьками – выдали там рвану-мяту бумажку, написанную от руки зампредседателя, шлепнули на подпись  чуть видимую даже на просвет печать - на том и кончились все оформления!
Не помнил он реакции соседа! Хоть убей! Наверное, потому, что уже пять лет прошло, как Тани нет. Да и горюшко навалилось тогда такое, что пил Виктор Юрьевич, всегда считавший себя ярым трезвенником и язвенником, беспробудно две недели. Пока дочь с зятем за грудки не стали трясти, очнись, окстись, папо! Эк тебя змей подмял!
……
Линия злосчастного забора длилась почти сто метров! Эти метрашечки в горле встали двум соседям. Довершали безрадостную картину груши да вишеньё, которые ранние владельцы, видимо, никаким образом между собой не враждовавшие, посадили сдуру на этой полосе. Выходило так, что три груши и целые заросли бестолкового вишенья (которое все равно склевывали в августе тучи полевых воробьев!) принадлежали сейчас вроде как и Петровичу, и  Виктору Юрьевичу одномоментно! Но – такого же не могло быть ни по каким законам! Но и не рубить же эти чертовы груши?
Вспомнилось Виктору Юрьевичу вдруг сейчас вот, когда он из-за занавесочки следил за выгружающим Москвич соседом, как вместе с милой Танюшей так же вот, таясь и стараясь ничем себя не выдать, подслушивали из пристройки – о чем тарахтят соседи с Земельным Комитетом? Какие сулят блага невзрачным тёткам? Что замышляют? Какие у них козыри в рукаве припасены супротив наших?
Уже сумерки спустились на майскую землю, потянуло снизу, от речки, черемухой и сыростью, когда Петрович зажег в доме своем свет. И чем-то загремел в чулане. Виктору Юрьевичу не елось, не пилось. Ходил, думал. Достал зачем-то из комода Танины фотографии, все перебирал, да и не видел лиц. Сколько времени прошло? Годы? Полчаса? Одна фотокарточка выпала из общей кучи. Тут они с Танюшкой молодые, еще до покупки дачи, где-то в городском парке, у фонтана. Тогда она там часики потеряла крохотные, это он запомнил очень хорошо. Искали долго, все брюки о траву зазеленил. Потом, где-то через месяц, купил ей новые. Вот они, кстати, в том же ящике комода, с фотографиями, и лежат.  А самой Танюшки нет на свете.
Петрович все гремел какими-то железяками у себя, было слышно через забор. Который они так и не достроили, потому как не признали границ. Потом всё стихло. Совсем уж в сон стало клонить Виктора Юрьевича на диване, под светом маленькой настольной лампы. Вдруг:
- Сосед! А сосед? Выгляни-ка!...
Вроде Петрович? Кольнуло в груди, встрепенулся. Нужно отозваться! Нашарил уличные тапочки-навздёвыши, накинул куртку – захолодало к ночи. Вышел на крылечко. Звезды, туман. Петрович у забора маячит с фонариком.
- Виктор Юрьевич, зайди ко мне… На минутку… Помянуть бы Лизу… Нет у меня её больше.
………..
Сначала сидели молча. Виктор Юрьевич пытался что-то говорить, но сосед махал руками на него и только закрывал ладонями красное лицо. Наливали водку. Закусь нехитрая стояла, грибы какие-то, картошка. И – почему-то много красной рыбы.
- Сестра покупала. Осталось с поминок. Народу пришло с гулькин хрен. Зато все свои. Тридцать шесть лет вместе прожили, ты понимаешь?! , - Петрович быстро захмелел и с трудом ворочал языком, пытаясь сказать немудреные, короткие фразы. Намаялся, было видно за это печальное время.
- Сам-то как?
- Да сердце, куда без него. Шалит. Давит. Особенно – ночами. Спать не могу.
- Куда свезли? Федяково? Там ведь и моя лежит уж пятый годочек… Давай и её помянем!
Короче, назюкались под самую завязку. Еле на крыльцо выползли. Освежиться.
- Курить не будем!, - решительно заявил Петрович, пошатываясь и хватаясь за перила. – Так постоим, подышим!
- А пойдем-ка в баню, я сегодня растоплял, жаркая стоит еще…, - вдруг вспомнил и встрепенулся Виктор Юрьевич. – Я тебя веником обихожу, дубовым. Ты у меня и в банёшке-то не бывал! Сердчишко-то выдержит?
- Да где мы бывали?! Где?!, - вдруг зло и неожиданно громко ответил Петрович. – Просрали всю жизнь! На работе всё за идеи боролся, тут вот за забор, будь он проклят! Ты вот на ферме здешней сколько добра им сделал? И кто там тебя вспоминает добрым словом? Флягу дали? Вот и цена нашей всей суеты – фляга из-под молока!
Виктор Юрьевич молчал. Болела голова с непривычки от такого количества зелья. Мутило. Чё он к фляге-то привязался? Завидует? Сам-то, небось, баню замахнулся не в пример моей делать, да силенок не хватило. Второй год стоит без крыши… Каким-то новомодным душем, слыхать, пользуются внутри домка своего…
Петрович спустился с крыльца, хватаясь  за все, что под руку попадет. Нашарил в темноте около крыльца лопату.
- Пойдем, сосед!
- Куда ты, пьяный совсем! Иди-ка спать… Оставь лопату, убьешься!
- Забор пойдем сносить! Нахрен! Не буду  я к тебе в баню зигзагом ходить, через улицу!
Забор рухнул на удивление быстро. Заскрежетало железо, гвоздь из столбушки вышел с противным длинным скрипом – и забор ахнул всем своим двадцатиметровым полотном… Через два дома зажглись огни. Залаяла заполошно вдалеке собачонка.
- Вот так-то справней будет!, - удовлетворенно просипел Петрович, отряхивая руки. – Пойдем в дом, Лизаньку помянем! Где-то душа её сейчас бродит?.... Чай, на нас, дураков, дивится-матерится…
Молодой тонкий месяц глянул в окно, посмотрел на двух старых плачущих людей – и молча спрятался за набежавшую тучку.