Яблони вдоль трассы. Глава 1 Поселение

Глаза открываются раньше сознания. Рука под подушкой - пальцы сжимают рукоять ножа, обмотанную изолентой. Всю ночь так и пролежал, не выпуская, и изолента нагрелась от ладони, липнет к коже. Пальцы разжимаются не сразу - приходится заставлять, по одному, будто они не верят, что утро наступило и можно отпустить. Два года не в бункере - а рука не поверила.

Снаружи - жестяной грохот. Генка лупит палкой по ведру, замолкает, откашливается, лупит снова - каждое утро одно и то же, и каждое утро я вздрагиваю на первом ударе, хотя давно пора привыкнуть. Петухи подхватывают - перекличка с разных концов посёлка, один надрывается, срывается на визг, будто его режут. Потом - тишина. Не городская, бывшая, с гулом проводов и далёким шоссе - та тишина была напитана жизнью, даже когда казалась пустой. Здешняя тишина другая, голая, без подкладки, и к ней вроде бы привыкаешь, но всё равно прислушиваюсь - тем, что осталось от левого уха.

Темно ещё, только через щели в досках пробиваются серые полосы света, и пыль кружится в них, мелкая, сухая. Запах - керосин и машинное масло, въевшиеся в доски верстака, в стены, в кожу рук настолько, что уже не замечаешь, пока не выйдешь наружу и не вернёшься. Тогда накрывает - густо, плотно, и понимаешь, что это давно стал свой запах, запах места, которое ближе всего к понятию «дом», хотя домом не назовёшь. Спускаю ноги с топчана, и холод утоптанной земли прошивает ступни через тряпку, которой застелил пол у кровати. Позднее лето, а ночи уже ледяные - каждый год забываю, как быстро здесь поворачивает на осень.

Сухость во рту, язык к нёбу прилипает. До колодца - через полпосёлка, а пить хочется так, что горло саднит. Одежда на гвозде: куртка с молнией, которая застёгивается на три зуба - дальше заело, и каждый раз кажется, что сегодня точно дотянет до четвёртого, но нет, никогда не дотягивает. Натянуть, застегнуть сколько есть. Нож на пояс - движение привычное, как дыхание, рука сама находит петлю, и я даже не задумываюсь, в какой момент это перестало быть осознанным действием и стало рефлексом.

Выглядываю в щель створки ворот: улица пустая, тропинка, лопухи, крапива. Скрип калитки через два дома - кто-то несёт воду от колодца, цепь звякает. Обычное утро, ничем не отличается от вчерашнего и от позавчерашнего, и от того, что будет завтра. Оглядываюсь на Ниву - стоит, никуда не делась, никто не залез ночью. Привычка проверять, бессмысленная, потому что кому она тут нужна, кроме меня, - но без неё не уходится.

Нива посреди сарая, занимает почти всё пространство, так что вдоль стен приходится протискиваться боком. На стене у входа - ружьё на двух гвоздях, одностволка, приклад стянут проволокой в том месте, где треснул ещё до меня. Патронов к нему - горсть, и каждый на счету, поэтому висит оно тут больше для спокойствия, чем для дела. Кузов у Нивы - лоскутное одеяло: левое крыло зелёное, правое белое с ржавыми пятнами, капот серый, грунтованный, и ни одна деталь не с родной машины, всё собрано по кускам, выменяно, выдрано из мёртвых остовов на обочинах. Лобовое в трещине - заклеено скотчем, скотч пожелтел. Два года работы, если считать с того дня, когда Михалыч сказал, что видел кузов под навесом за Заречной. Каждый болт затянут, каждый провод уложен, каждое соединение проверено по три раза - и всё на месте, всё работает, кроме пустого гнезда на блоке двигателя, где два шланга заткнуты болтами, чтобы не попала грязь. Топливный насос - без него вся эта машина просто железо, памятник двум годам упрямства, и дорога до Тёплого города, которая так и не начнётся.

Три удара костяшками по стене - лёгкие, быстрые, как стук дятла. Дашин ритм, я узнаю его раньше, чем она скажет слово, и что-то внутри отпускает, разжимается, хотя я не замечал, что было сжато.

Створка цепляет за землю, скрежет. В проёме - силуэт на фоне утреннего неба: хвост, стянутый кожаным шнурком, рубашка не по размеру, закатанные рукава. Солнце за ней ещё низко, и тени лежат длинные, косые, перечёркивают двор.

— Вставай давай, я тебе завтрак принесла. Пока несла - чуть сама не съела, между прочим, лепёшка вкусная получилась. Ну, как вкусная - съедобная точно.

Кружка без ручки - жестяная, тёплая, но уже не горячая: пока тащила от дома, остыла. И что-то завёрнутое в тряпицу. Лепёшка, плотная, тяжёлая - из той муки, которую выменяли на прошлой неделе у дубковских. Яйцо - ещё хранит тепло, скорлупа шершавая под пальцами, и такая мелочь, как шершавость яичной скорлупы, почему-то каждый раз напоминает, что мир не кончился до конца. Щепотка соли в отдельном свёртке - соль тут ценность, и то, что Даша каждый раз кладёт щепотку, говорит о ней больше, чем она думает. Из кружки - мятный пар, слабый, горький, без сахара.

— Опять с машиной ночевал? Ну ты даёшь, Сань. У тебя тут масло на подушке, наверное, и одеяло бензином пахнет. Романтика. Девушки по всему селу рыдают, а ты с Нивой обнимаешься.

Даша прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди, голову чуть набок - привычная поза, когда ждёт ответа, который заранее знает. Веснушки на носу и щеках, на солнце ярче - зимой они почти исчезают, а к августу высыпают заново, и каждый раз она злится, а мне нравится, но я не скажу. Ямочки на щеках проступают, даже когда не улыбается, а вот так, с прищуром, смотрит, будто читает что-то на моём лице, что я сам не вижу. За ней - тропинка, лопухи, крапива по пояс. Тени от яблонь длинные, солнце ещё низко - значит, до жары часа три, можно работать.

— Угу.

— Вот именно, «угу». Ты хотя бы лёг нормально или опять на верстаке заснул? У тебя вчера спина не разгибалась, я же видела, как ты шёл - как дед Генка, только без палки.

Лепёшка пресноватая, подгоревшая по краям, мука грубого помола - крупинки на зубах. Но тёплая, и это главное. Даша не обязана таскать завтрак через полпосёлка к моему сараю - а таскает, каждое утро, в любую погоду, и ни разу не пропустила. Ем на ходу, не церемонясь. Спасибо не говорю - она не любит. Говорит, «это как расписку подписывать», и я давно перестал спорить.

Даша заглядывает за плечо - на Ниву, на верстак, на разложенные ключи. Пахнет от неё сеном и дымом из печи, и чем-то тёплым, живым - таким контрастом с масляным воздухом сарая, что хочется дышать глубже, запомнить, потому что когда она уходит, запах остаётся ещё какое-то время, а потом снова масло, керосин и железо.

— Сань, у тебя опять эта морщинка. Вот тут, между бровями. Нет, не трогай, я вижу. Это которая «я опять всю ночь думал о чём-то и никому не скажу». Что, скажешь, нету?

Палец тычет в пространство между бровями, и я отвожу голову - не потому что раздражает, а потому что она попадает точно, каждый раз, и мне нечем крыть.

— Какая морщинка?

— Ага, так я и поверила. Ладно, не хочешь - не говори. Я всё равно узнаю, ты же знаешь, я всегда узнаю.

Сказал бы - не поверила бы. А если бы поверила, то полезла бы помогать, и тогда пришлось бы рассказывать дальше, а дальше - это место, куда я не хочу её пускать. Сказал бы - не смог бы остановиться, потому что некоторые вещи, если начнёшь говорить, вываливаются все разом, как инструменты из перевёрнутого ящика, и потом не соберёшь.

Отхлёбываю из кружки. Отвар уже тёплый, не горячий, но горечь мяты ложится на язык плотно, обволакивает нёбо. Без сахара - терпко, вяжет, и к этому вкусу тоже привык, как привыкаешь ко всему, что повторяется достаточно долго.

За спиной через открытую створку ворот тянет утренним воздухом - свежим, с запахом мокрой травы и далёкого печного дыма. Кто-то уже протопил, значит, кто-то встал раньше Генки, что бывает редко. Допиваю, и во рту остаётся мятный привкус, смешанный с масляным запахом сарая - странное сочетание, к которому давно привык, но которое всё ещё иногда удивляет по утрам, в те секунды между сном и явью, когда ещё не вспомнил, где ты и почему.

— Тётя Нина просила помочь. Забор повалился, столбы сгнили. Ну, ты знаешь какой забор - тот, что от огорода, со стороны дороги. Она со вчера переживает, говорит, козы уйдут. Нужны руки, а у неё спина опять.

Киваю, ставлю кружку на верстак, защёлкиваю замок на двери - ключ на верёвке, привычно, не задумываясь. Её шаги впереди - быстрые, лёгкие, она уже на полдороги к калитке, пока я ещё вожусь с дужкой замка, которая заедает каждый раз в одном и том же месте, и каждый раз я думаю, что надо бы смазать, и каждый раз забываю.

Тропинка через село петляет между заборами и огородами. Утоптанная земля, бывший асфальт кусками - потрескался, трава пробилась в швах, местами провалился, и в провалах стоит утренняя роса, блестит, если поймать правильный угол. Воздух ещё прохладный, но солнце уже набирает силу, прогревает шею и плечи, и есть в этом что-то обманчиво мирное, почти довоенное - если не смотреть по сторонам.

Даша здоровается со всеми - каждому что-то скажет, рукой махнёт, кивнёт. Женщине у колодца - «Доброе утро, тёть Зин, как нога?», детям - машет, те машут в ответ грязными ладонями, босые ноги, палки вместо мечей, колени в земле. Кто-то зовёт кур: «цып-цып-цып», и куры бегут вразвалку, одна заблудилась, квохчет в кустах. Коза забралась на крышу низкого сарая - хозяйка ругается снизу, коза жуёт и смотрит вниз с тупым достоинством, и я ловлю себя на том, что почти улыбнулся.

Даша здоровается, а на меня не смотрят. Или смотрят мимо - глаза скользят, как по столбу или забору, и это не злоба, не презрение, а что-то хуже: привычка не замечать. Два года тут, а для них всё ещё чужак. Человек, который живёт в сарае при чужой машине и непонятно чем занимается. Знают, что помогаю - забор починить, воду подтащить, движок перебрать, - и берут эту помощь так же естественно, как берут воду из колодца, не задумываясь, откуда она и почему. Но одно дело пользоваться чужими руками, другое - пустить в круг. Нина вот воду вынесет, а за стол не позовёт. И спроси её почему - не ответит, потому что для неё этот вопрос не существует. Просто так устроено, и менять никто не собирается.

Покосившиеся заборы - доски, ржавый профнастил, провисшая рабица. Картошку уже окучили, помидоры подвязаны, кабачки раскинулись жирными листьями по грядкам - огороды ухоженные, даже с любовью, и в этом есть что-то упрямое, не сдающееся. Два года назад половина грядок стояла пустой - люди ещё не верили, что останутся надолго. Теперь верят, или, по крайней мере, делают вид, что верят, а это почти одно и то же. Крыши латаные - шифер, жесть, куски поликарбоната с бывших теплиц. Кривое, но держится. На фасаде углового дома - спутниковая тарелка, ржавая, бессмысленная, но никто не снимает - то ли лень, то ли примета, то ли последний осколок мира, в котором можно было просто сесть на диван и включить телевизор.

Из-под навеса Михалыча - звук напильника по металлу, мерный, монотонный, и в нём есть что-то успокаивающее, как в тиканье часов. Сам Михалыч склонился над тисками: седая борода в пятнах масла, кепка сползла на затылок, руки чёрные по локоть - он ими, кажется, и спит. Пахнет от него самогоном и железом - с утра уже, значит, приложился, или это со вчера не выветрилось, с ним не разберёшь. Поднимает голову, щурится на свет.

— О, рабочая сила. Давно не заходил. Чего, Нинкин забор?

— Угу.

— Там столбы надо не просто вбить, а заглубить нормально. Сгнили-то по самую землю, потому что она их просто воткнула, без гидроизоляции, без ничего. Ты битум возьми, у меня банка есть. Обмажь низ - лет пять простоят. А без битума - к весне опять повалятся.

Кивает себе, возвращается к напильнику - разговор окончен, для него это было ровно столько общения, сколько нужно, ни словом больше. Михалыч - единственный, кто здоровается первым, и иногда мне кажется, что это не потому, что он добрее остальных, а потому что сам когда-то был пришлым и помнит, каково это. А может, просто ему всё равно, кто чужой, а кто свой - ему бы железки свои пилить и самогон по вечерам, а остальной мир пусть разбирается сам.

Дым из печных труб - берёзовый, сладковатый, и откуда-то хвойный, смолистый, кто-то, видно, сосну жжёт, хотя все знают, что от сосны дымоход забивается. Пахнет навозом, подбродившими яблоками - упали в траву, и сладко-кислый дух стоит у заборов, плотный и неподвижный в утреннем воздухе. Полынь вдоль дорожки - задеваю ногой, и горечь поднимается волной, резкая, чистая, перебивает всё остальное на секунду.

Дом Нины - крепкий, кирпичный, побелка облезла, но стены ровные, углы прямые, и сразу видно, что за этим домом следят, в отличие от половины посёлка. Двор подметён до голой земли. Поленница - дрова наколоты одинаково, рядок к рядку, как солдаты на построении, и я каждый раз думаю, что Нина, наверное, и сама не замечает, какой у неё характер проступает в мелочах: в том, как ровно уложены дрова, как подметён двор, как повешено бельё. У забора - повалившаяся секция, столбы сгнили в земле, доски лежат на боку в крапиве.

Нина стоит у крыльца, будто ждала - а скорее всего ждала, потому что Нина из тех людей, которые всё контролируют. Сухая, жилистая, загорелая до черноты, платок повязан низко, рабочий передник, руки - узловатые, как корни. Смотрит прищуренными глазами, не улыбается, не хмурится, и в этом взгляде нет ни приветствия, ни враждебности - только оценка, холодная и точная, как у человека, который привык решать, кому можно доверить работу, а кому нет.

— Столбы вон те, ошкуренные, у стены. Доски - какие целые, те и ставь, гнилые не трогай. Гвозди в банке на крыльце.

Показывает жилистой рукой, не тратя лишних слов - она вообще говорит так, будто за каждое слово с неё берут плату. На Дашу - другой взгляд, и перемена настолько заметная, что каждый раз удивляет: лицо смягчается, морщины разглаживаются, и на долю секунды видно, кем Нина была до того, как мир научил её экономить даже на выражении лица. Поправляет Даше выбившуюся прядь мимоходом, и Даша привычно наклоняет голову, подставляется - жест такой привычный, такой бездумный, что ясно: он повторялся тысячи раз. Двенадцать лет рядом - это не мать, но что-то вроде, что-то, чему нет названия, но что держит крепче иных кровных связей.

— Там ещё Михалыч сказал битум взять, для столбов, чтобы не гнили. У него банка есть, я потом забегу, - Даша уже командует, будто это она тут главная, и Нина чуть морщится, но не спорит - привыкла, видно, за двенадцать лет.

Работа простая, понятная, и в этом есть своё облегчение - не надо думать, не надо решать, просто руки делают то, что умеют. Выдернуть сгнившее, вбить новое. Кувалда тяжёлая, рукоятка гладкая, отполированная ладонями, отдача в ладони и плечи при каждом ударе. Гвозди - старые, выпрямленные, каждый уже побывал в деле минимум дважды. Гнутся при ударе, приходится выдёргивать и ровнять. Пот стекает по вискам, солёный, попадает в глаза - вытираю предплечьем. Столбы пахнут свежей древесиной, светлые на срезе - на контрасте с трухлявыми огрызками, которые выдираю из земли и которые рассыпаются в руках, как мокрый картон.

Даша между нами - подаёт доски, придерживает, сглаживает. Привычная роль, в которой она чувствует себя как дома. Двенадцать лет так: переводчик между Ниной и остальным миром, буфер, смягчающий углы.

Нина командует, на меня не смотрит - не из неприязни, а просто потому что для неё я инструмент, вроде кувалды, полезный, но не требующий внимания. Но воду вынесла - ковш из оцинкованного ведра, ледяная, зубы ломит, привкус металла, и в этом жесте больше, чем Нина, наверное, хотела бы показать. Допиваю, киваю. Нина забирает ковш, останавливается на секунду.

— Столб левый - глубже вбей. Земля там мягкая после дождей, поведёт.

Не спасибо, не похвала, но и не упрёк - инструкция, чистая и точная, как всё, что она делает. Вбиваю глубже, как сказала. Нина смотрит, кивает себе - проверила, убедилась, приняла работу.

— Дашка, неси верёвку из сеней. Ту, толстую.

Даша убегает - ей только повод нужен, чтобы сорваться с места. Нина стоит рядом, молчит, и молчание её тяжёлое, плотное, заполняет пространство между нами. Потом - негромко, не мне, а куда-то в сторону, будто разговаривает сама с собой:

— Хоть руки есть. А то мужиков - раз-два.

Не комплимент и не благодарность - констатация факта, произнесённая тем же тоном, каким она говорит «дождь будет» или «картошка взошла». Но я слышу в этом больше, чем она вкладывает, или мне хочется слышать больше - и не знаю, что из этого правда.

Два года здесь - а до сих пор так. Полезен, но не свой. Чиню заборы, таскаю воду, разбираю двигатели. Руки мои нужны, это понятно - мужиков в посёлке мало, а работы на десятерых. Но как только кладёшь инструмент, становишься невидимым. На собрания не зовут, хотя я слышу, как они спорят за стеной у Нины по вечерам, и знаю по голосам, кто за что. Когда делят припасы после обмена с соседним селом - мою долю оставляют отдельно, у калитки, как для собаки. И каждый раз я думаю - может, стоит сказать что-нибудь, попросить, объяснить. Но не говорю. Не со зла, наверное, они так. Просто так привыкли. А я привык не спрашивать.

Нина оглядывает забор, когда заканчиваем. Трогает верхнюю доску - та не шатается. Кивает, один раз, коротко. Это у неё вместо «спасибо», и за два года я научился понимать, что кивок Нины стоит дороже чужих слов - потому что она ничего не раздаёт просто так. Потом смотрит на Дашу, и лицо чуть смягчается - еле заметно, но Даша замечает и улыбается в ответ, и между ними проскакивает что-то тёплое, семейное, от чего я отвожу взгляд. Не моё, не лезу, хотя иногда хочется понять, как это работает - эта связь между ними, без слов, без объяснений, просто есть, и всё.

Обратно идём молча, и молчание это лёгкое, ненатянутое. Солнце поднялось, припекает шею, и Даша идёт рядом - лёгкая, довольная, будто починка чужого забора была лучшим способом провести утро. Усталость в мышцах - приятная, честная, та, которая приходит после работы руками, а не после бессонной ночи. Не как в бу— Другая.

— Покажи, что с машиной. Ну давно же не смотрела. Я даже забыла, где ты там что прикрутил в прошлый раз. Покажи, а то я буду думать, что ты её уже продал по запчастям, а сам сидишь в пустом сарае и делаешь вид.

Замок - лязг, ключ с усилием, дужка заедает в который раз. Внутри - тишина после уличных звуков, такая плотная, будто ватой уши заложило. Жарко - крыша накалилась за утро, и воздух внутри густой, плотный, пахнет маслом, бензином из канистры в углу, нагретой резиной, и этот запах для меня - как для другого человека, может, запах кухни или библиотеки: место, где ты понимаешь, что делаешь, и зачем.

Капот горячий, шершавый под ладонью от грунтовки. Щелчок замка, петли скрипят, и вот он - двигатель, чистый, собранный, каждый узел на своём месте.

Даша заглядывает внутрь, и я вижу, как её взгляд бегает по деталям, пытаясь разобраться, что где, хотя она и так знает - просто каждый раз удивляется заново, что из груды ржавого железа можно собрать что-то живое. Кроме гнезда справа. Пустота, которую она сразу видит, потому что всё остальное заполнено, а тут - дыра.

— Вот тут, да? Эта дырка? - Тычет пальцем в пустое гнездо, едва не касаясь шлангов. - Подожди, не говори, я помню. Это которая штука бензин качает, ты рассказывал. Насос.

— Топливный. - Убираю её руку от заткнутых шлангов - грязь попадёт, потом продувать. - Механический, от карбюраторной. Другой не встанет.

Даша трогает край посадочного места - отчищенное, гладкое, подготовленное, и от этого ещё обиднее, что ставить туда нечего.

— И что, прямо нигде? Ты же полгорода обшарил, неужели ни одной такой Нивы не попалось?

— Автомастерская на Заречной. Михалыч говорил, что там ещё может быть.

— «Может быть». - Приподнимает бровь, скрещивает руки. - Не самый надёжный план, Сань. «Может быть» - это как «скорее всего нет, но давай помечтаем». Ты же понимаешь, что там наверняка всё растащили давным-давно?

— Единственный.

Пыль кружится в полосах света, медленно, лениво, и в этой медлительности есть что-то невыносимое - время идёт, а мы стоим. Даша смотрит на Ниву - собранную из десятка мёртвых машин, ожившую заново, почти готовую, и в слове «почти» помещается всё: два года работы, все эти вылазки в город, все синяки и порезы, и надежда, которая тоньше с каждым месяцем. Одна деталь - и можно ехать. Одна деталь - и всё зря. Расстояние между «почти» и «готово» - два часа по трассе через город, где не все рады гостям.

Вчера приходили из Дубков - торговцы. Говорили, что на западной дороге видели колонну: пять машин, все на ходу. Значит, кто-то умеет находить запчасти. Значит, запчасти ещё есть - пока. А через месяц уже не будет, потому что осень закроет дороги, грязь по колено, а зимой в город соваться - смерть. Сейчас или никогда, и я думал об этом всю ночь, сжимая рукоять ножа, и так и не заснул нормально.

— Пойду сегодня.

Тишина - такая, что слышно, как снаружи кто-то зовёт кур и стучит молоток вдалеке. Запах бензина из канистры - кажется резче, будто слова сделали его ближе.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему нет? Я быстрая. И ты знаешь, что я не из пугливых. Сколько раз я с тобой ходила за грибами к старой заправке, и ничего, нормально всё было. Давай, Сань, вдвоём быстрее управимся, ты покажешь, что искать, я буду смотреть по сторонам...

— Знаю. Нет.

— Сань. - Тише, и голос другой, без подколки, без игры. - Сань, я серьёзно. Ты каждый раз так - «нет, опасно, один справлюсь». А потом приходишь весь в царапинах и молчишь, будто ничего не было. Я же не слепая.

Разводной ключ в руке - сжимаю, не замечая, и пальцы побелели на рукоятке. Положить на верстак. Медленно. Глубокий вдох - запах масла и нагретого железа. Она права - каждый раз одно и то же, и каждый раз у меня нет других слов, кроме «нет». Не потому что не доверяю, а потому что знаю, что бывает на тех дорогах, когда солнце садится и тени вытягиваются. Знаю, как звучит тишина перед тем, как она перестаёт быть тишиной. И знаю, что я в те моменты становлюсь другим человеком - тем, кого она не знает и, надеюсь, никогда не узнает.

— Там промзона. Крысособаки. В городе - чёрт знает кто. Один пройду тихо. Вдвоём - нет.

— Ты всегда так говоришь. «Один тихо». А я потом сижу тут и считаю часы. Ты хоть раз об этом подумал?

Морщинка у глаза - та самая, которую она замечает у меня. Зеркалит и не знает, и я не скажу, потому что тогда придётся объяснить, почему я смотрю так внимательно.

Не беру её не потому, что медленная, и не потому, что слабая - она быстрее меня, когда хочет, и выносливее, чем сама думает. Не хочу, чтобы видела, как действую в городе, что включается, когда опасно, - то холодное, расчётливое, от чего руки перестают дрожать и начинают работать сами. Кто включается.

— Саня. - Полное имя, без «Сань», без мягкости, и от этого слова у меня что-то сжимается внутри, потому что она так обращается только когда всё всерьёз. - Ты не можешь вечно решать за двоих.

Молчу, потому что нечего ответить - она права, и я это знаю, и она знает, что я знаю, и от этого только хуже, потому что ничего не меняется.

Даша ждёт - секунда, две, три. Потом что-то в лице закрывается, как ставни на окнах перед грозой, и я вижу, как это происходит, и не могу остановить.

— Ладно. Иди.

Отвернулась к двери, но не ушла - стоит, плечо к косяку, спиной ко мне. Дашино молчание - хуже крика, и она это знает. Это её оружие, точное, безотказное, и она знает, куда целить.

Сказал себе - так лучше, так безопаснее. Сказал, и почти поверил, и руки всё ещё сжимают ключ, хотя класть его некуда и незачем.

Нож на пояс - тот самый, с изолентой на рукояти. Утром грел под подушкой, теперь в самодельных ножнах. Лезвие вороненое, не блестит - матовое, невидимое. Рукоять ложится в ладонь, проверяю не глядя, привычка, руки делают сами, пока голова думает о другом. Ружьё остаётся - патроны на вес золота, а выстрел слышно за километр. Рюкзак на плечи - выцветший, армейский, заплаты на лямках, почти пустой. На обратном пути будет тяжелее - если будет обратный путь, а об этом лучше не думать, потому что если начнёшь, то не выйдешь за порог. Фляга бултыхнула - полная, и это хорошо, это всё, что нужно.

Даша стоит рядом, не касается, но тепло от неё - в полушаге, и я чувствую его кожей, как чувствуешь солнце через облако. Молчит, и это молчание другое, не утреннее - утром было легко, а сейчас в нём что-то натянутое, хрупкое, и одно слово может порвать.

— До темноты.

— Если не вернёшься - пойду искать.

— Не надо.

— Это не вопрос.

Тропинка от посёлка - между яблонями, потом к старой трассе. Яблони пахнут - сладко, чуть гнило, по-августовски, - и этот запах теперь значит «дом», хотя раньше ничего не значил, просто яблоки и есть яблоки, а теперь за каждым запахом стоит место, и люди, и жизнь, которую не выбирал, но к которой прирос. Утренний туман лежит языком, плотный у земли, рваный выше. Роса намочила ботинки за первые пятьдесят шагов, холод через ткань, влага к пальцам ног - мелочь, но неприятная, и я думаю, что надо бы промазать швы жиром, и думаю это каждый раз, и каждый раз забываю, как с замком. За спиной - дым из труб, петух орёт, чей-то далёкий смех.

Оборачиваюсь - последний раз, потому что если оборачиваться дважды, то не уйдёшь.

Даша у калитки - облокотилась на столб, смотрит вслед. Неподвижная, маленькая на расстоянии, и ветер треплет выбившуюся прядь, ту самую, которую Нина поправляла утром.

Дорога впереди - потрескавшийся асфальт, трава из трещин, и тишина, та самая - без гула, без моторов, без самолётов. Просто ветер и шаги, мои шаги, и с каждым посёлок за спиной становится тише, а город впереди - ближе.