Яблони вдоль трассы. Глава 1. Поселение

Н.П. Агафонова, сравнительная социология малых общин, Воронежский педагогический институт, 2090.

В архивах поселений тридцатых годов мы не нашли ни одного письменного устава. Ни одного документа о принятии в общину или изгнании из неё. Это не значит, что правил не было - это значит, что правила были такими, которые не нуждаются в записи. Кто работает - тот ест. Кто ест - тот остаётся. Кто остаётся - тот ещё не свой. Грань между "нужен" и "принят" могла стираться годами. А могла не стереться никогда.

* * *

Глаза открываются раньше сознания. Рука под подушкой, пальцы сжимают рукоять ножа, обмотанную изолентой. Всю ночь так и пролежал, не выпуская, и изолента нагрелась от ладони, липнет к коже. Пальцы разжимаются не сразу - приходится заставлять, по одному, будто они не верят, что утро наступило и можно отпустить. Два года не в бункере, а рука не поверила.

Снаружи жестяной грохот. Генка лупит палкой по ведру, замолкает, откашливается, лупит снова - каждое утро одно и то же, и каждое утро я вздрагиваю на первом ударе, хотя давно пора привыкнуть. Петухи подхватывают - перекличка с разных концов посёлка, один надрывается, срывается на визг, будто его режут. Потом тишина. Не городская, бывшая, с гулом проводов и далёким шоссе, - та тишина была напитана жизнью, даже когда казалась пустой. Здешняя другая, голая, без подкладки, и к ней вроде бы привыкаешь, но всё равно прислушиваюсь - тем, что осталось от левого уха.

Темно ещё, только через щели в досках пробиваются серые полосы света, и пыль кружится в них, мелкая, сухая. Керосин и машинное масло, въевшиеся в доски верстака, в стены, в кожу рук настолько, что уже не замечаешь, пока не выйдешь наружу и не вернёшься. Тогда накрывает, густо, плотно, и понимаешь, что это давно стал свой запах, запах места, которое ближе всего к понятию "дом", хотя домом не назовёшь. Спускаю ноги с топчана, и холод утоптанной земли прошивает ступни через тряпку, которой застелил пол у кровати. Позднее лето, а ночи уже ледяные - каждый год забываю, как быстро здесь поворачивает на осень.

Сухость во рту, язык к нёбу прилипает. До колодца через полпосёлка, а пить хочется так, что горло саднит. Одежда на гвозде: куртка с молнией, которая застёгивается на три зуба, дальше заело, и каждый раз кажется, что сегодня точно дотянет до четвёртого, но нет, никогда не дотягивает. Натянуть, застегнуть сколько есть. Нож на пояс - движение привычное, как дыхание, рука сама находит петлю, и я даже не задумываюсь, в какой момент это перестало быть осознанным действием и стало рефлексом.

Выглядываю в щель створки ворот: улица пустая, тропинка, лопухи, крапива. Скрип калитки через два дома - кто-то несёт воду от колодца, цепь звякает. Обычное утро, ничем не отличается от вчерашнего и от позавчерашнего, и от того, что будет завтра. Оглядываюсь на Ниву - стоит, никуда не делась, никто не залез ночью. Привычка проверять, бессмысленная, потому что кому она тут нужна, кроме меня.

Нива посреди сарая, занимает почти всё пространство, так что вдоль стен приходится протискиваться боком. На стене у входа - ружьё на двух гвоздях, одностволка, приклад стянут проволокой в том месте, где треснул ещё до меня. Патронов к нему горсть, и каждый на счету, поэтому висит оно тут больше для спокойствия, чем для дела. Кузов у Нивы - лоскутное одеяло: левое крыло зелёное, правое белое с ржавыми пятнами, капот серый, грунтованный, и ни одна деталь не с родной машины, всё собрано по кускам, выменяно, выдрано из мёртвых остовов на обочинах. Лобовое в трещине, заклеено скотчем, скотч пожелтел. Два года работы, если считать с того дня, когда Михалыч сказал, что видел кузов под навесом за Заречной. Каждый болт затянут, каждый провод уложен, каждое соединение проверено по три раза - и всё на месте, всё работает, кроме пустого гнезда на блоке двигателя, где два шланга заткнуты болтами, чтобы не попала грязь. Топливный насос. Без него вся эта машина просто железо, памятник двум годам упрямства, и дорога до Тёплого города, которая так и не начнётся.

* * *

Три удара костяшками по стене - лёгкие, быстрые, как стук дятла. Дашин ритм, я узнаю его раньше, чем она скажет слово, и что-то внутри отпускает, разжимается, хотя я не замечал, что было сжато.

Створка цепляет за землю, скрежет. В проёме - силуэт на фоне утреннего неба: хвост, стянутый кожаным шнурком, рубашка не по размеру, закатанные рукава. Солнце за ней ещё низко, и тени лежат длинные, косые, перечёркивают двор.

 - Вставай давай, я тебе завтрак принесла. Пока несла - чуть сама не съела, между прочим, лепёшка вкусная получилась. Ну, как вкусная - съедобная точно.

Кружка без ручки, жестяная, тёплая, но уже не горячая: пока тащила от дома, остыла. И что-то завёрнутое в тряпицу. Лепёшка, плотная, тяжёлая, из той муки, которую выменяли на прошлой неделе у дубковских. Яйцо - ещё хранит тепло, скорлупа шершавая под пальцами, и такая мелочь, как шершавость яичной скорлупы, почему-то каждый раз напоминает, что мир не кончился до конца. Щепотка соли в отдельном свёртке - соль тут ценность, и то, что Даша каждый раз кладёт щепотку, говорит о ней больше, чем она думает. Из кружки мятный пар, слабый, горький, без сахара.

 - Опять с машиной ночевал? Ну ты даёшь, Сань. У тебя тут масло на подушке, наверное, и одеяло бензином пахнет. Романтика. Девушки по всему селу рыдают, а ты с Нивой обнимаешься.

Даша прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди, голову чуть набок - привычная поза, когда ждёт ответа, который заранее знает. Веснушки на носу и щеках, на солнце ярче - зимой они почти исчезают, а к августу высыпают заново, и каждый раз она злится, а мне нравится, но я не скажу. Ямочки на щеках проступают, даже когда не улыбается, а вот так, с прищуром, смотрит, будто читает что-то на моём лице, что я сам не вижу. За ней тропинка, лопухи, крапива по пояс. Тени от яблонь длинные, солнце ещё низко - значит, до жары часа три, можно работать.

 - Угу.

 - Вот именно, "угу". Ты хотя бы лёг нормально или опять на верстаке заснул? У тебя вчера спина не разгибалась, я же видела, как ты шёл - как дед Генка, только без палки.

Лепёшка пресноватая, подгоревшая по краям, мука грубого помола, крупинки на зубах. Но тёплая, и это главное. Даша не обязана таскать завтрак через полпосёлка к моему сараю, а таскает, каждое утро, в любую погоду, и ни разу не пропустила. Ем на ходу, не церемонясь. Спасибо не говорю - она не любит. Говорит, "это как расписку подписывать", и я давно перестал спорить.

Даша заглядывает за плечо - на Ниву, на верстак, на разложенные ключи. Пахнет от неё сеном и дымом из печи, и чем-то тёплым, живым, таким контрастом с масляным воздухом сарая, что хочется дышать глубже, запомнить, потому что когда она уходит, запах остаётся ещё какое-то время, а потом снова масло, керосин и железо.

 - Сань, у тебя опять эта морщинка. Вот тут, между бровями. Нет, не трогай, я вижу. Это которая "я опять всю ночь думал о чём-то и никому не скажу". Что, скажешь, нету?

Палец тычет в пространство между бровями, и я отвожу голову - не потому что раздражает, а потому что она попадает точно, каждый раз, и мне нечем крыть.

 - Какая морщинка?

 - Ага, так я и поверила. Ладно, не хочешь - не говори. Я всё равно узнаю, ты же знаешь, я всегда узнаю.

Сказал бы - не поверила бы. А если бы поверила, то полезла бы помогать, и тогда пришлось бы рассказывать дальше, а дальше - это место, куда я не хочу её пускать. Сказал бы - не смог бы остановиться, потому что некоторые вещи, если начнёшь говорить, вываливаются все разом, как инструменты из перевёрнутого ящика, и потом не соберёшь.

Отхлёбываю из кружки. Отвар уже тёплый, не горячий, но горечь мяты ложится на язык плотно, обволакивает нёбо. Без сахара, терпко, вяжет, и к этому вкусу тоже привык, как привыкаешь ко всему, что повторяется достаточно долго.

За спиной через открытую створку ворот тянет утренним воздухом - свежим, с запахом мокрой травы и далёкого печного дыма. Кто-то уже протопил, значит, кто-то встал раньше Генки, что бывает редко. Допиваю, и во рту остаётся мятный привкус, смешанный с масляным запахом сарая.

 - Тётя Нина просила помочь. Забор повалился, столбы сгнили. Ну, ты знаешь какой забор - тот, что от огорода, со стороны дороги. Она со вчера переживает, говорит, козы уйдут. Нужны руки, а у неё спина опять.

Киваю, ставлю кружку на верстак, защёлкиваю замок на двери - ключ на верёвке, привычно, не задумываясь. Её шаги впереди, быстрые, лёгкие, она уже на полдороги к калитке, пока я ещё вожусь с дужкой замка, которая заедает каждый раз в одном и том же месте, и каждый раз я думаю, что надо бы смазать, и каждый раз забываю.

* * *

Тропинка через село петляет между заборами и огородами. Утоптанная земля, бывший асфальт кусками - потрескался, трава пробилась в швах, местами провалился, и в провалах стоит утренняя роса, блестит, если поймать правильный угол. Воздух ещё прохладный, но солнце уже набирает силу, прогревает шею и плечи, и есть в этом что-то обманчиво мирное, почти довоенное - если не смотреть по сторонам.

Даша здоровается со всеми - каждому что-то скажет, рукой махнёт, кивнёт. Женщине у колодца: "Доброе утро, тёть Зин, как нога?" Детям машет, те машут в ответ грязными ладонями, босые ноги, палки вместо мечей, колени в земле. Кто-то зовёт кур: "цып-цып-цып", и куры бегут вразвалку, одна заблудилась, квохчет в кустах. Коза забралась на крышу низкого сарая, хозяйка ругается снизу, коза жуёт и смотрит вниз с тупым достоинством, и я ловлю себя на том, что почти улыбнулся.

Даша здоровается, а на меня не смотрят. Или смотрят мимо - глаза скользят, как по столбу или забору, и это не злоба, не презрение, а что-то хуже: привычка не замечать. Два года тут, а для них всё ещё чужак. Человек, который живёт в сарае при чужой машине и непонятно чем занимается. Знают, что помогаю - забор починить, воду подтащить, движок перебрать, - и берут эту помощь так же естественно, как берут воду из колодца, не задумываясь, откуда она и почему. Но одно дело пользоваться чужими руками, другое - пустить в круг. Нина вот воду вынесет, а за стол не позовёт. И спроси её почему - не ответит, потому что для неё этот вопрос не существует.

Покосившиеся заборы - доски, ржавый профнастил, провисшая рабица. Картошку уже окучили, помидоры подвязаны, кабачки раскинулись жирными листьями по грядкам. Огороды ухоженные, даже с любовью, и в этом есть что-то упрямое, не сдающееся. Два года назад половина грядок стояла пустой - люди ещё не верили, что останутся надолго. Теперь верят, или, по крайней мере, делают вид, что верят, а это почти одно и то же. Крыши латаные - шифер, жесть, куски поликарбоната с бывших теплиц. Кривое, но держится. На фасаде углового дома - спутниковая тарелка, ржавая, бессмысленная, но никто не снимает - то ли лень, то ли примета, то ли последний осколок мира, в котором можно было просто сесть на диван и включить телевизор.

Из-под навеса Михалыча - звук напильника по металлу, мерный, монотонный, и в нём есть что-то успокаивающее, как в тиканье часов. Сам Михалыч склонился над тисками: седая борода в пятнах масла, кепка сползла на затылок, руки чёрные по локоть - он ими, кажется, и спит. Пахнет от него самогоном и железом, с утра уже, значит, приложился, или это со вчера не выветрилось, с ним не разберёшь. Поднимает голову, щурится на свет.

 - О, рабочая сила. Давно не заходил. Чего, Нинкин забор?

 - Угу.

 - Там столбы надо не просто вбить, а заглубить нормально. Сгнили-то по самую землю, потому что она их просто воткнула, без гидроизоляции, без ничего. Ты битум возьми, у меня банка есть. Обмажь низ - лет пять простоят. А без битума - к весне опять повалятся.

Кивает себе, возвращается к напильнику - разговор окончен, для него это было ровно столько общения, сколько нужно, ни словом больше. Михалыч - единственный, кто здоровается первым, и иногда мне кажется, что это не потому, что он добрее остальных, а потому что сам когда-то был пришлым и помнит, каково это. А может, просто ему всё равно, кто чужой, а кто свой. Ему бы железки свои пилить и самогон по вечерам, а остальной мир пусть разбирается сам.

Дым из печных труб, берёзовый, сладковатый, и откуда-то хвойный, смолистый, кто-то, видно, сосну жжёт, хотя все знают, что от сосны дымоход забивается. Пахнет навозом, подбродившими яблоками - упали в траву, и сладко-кислый дух стоит у заборов, плотный и неподвижный в утреннем воздухе. Полынь вдоль дорожки - задеваю ногой, и горечь поднимается волной, резкая, чистая, перебивает всё остальное на секунду.

Дом Нины - крепкий, кирпичный, побелка облезла, но стены ровные, углы прямые, и сразу видно, что за этим домом следят. Двор подметён до голой земли. Поленница, дрова наколоты одинаково, рядок к рядку, как солдаты на построении, и я каждый раз думаю, что Нина, наверное, и сама не замечает, какой у неё характер проступает в мелочах: в том, как ровно уложены дрова, как подметён двор, как повешено бельё. У забора - повалившаяся секция, столбы сгнили в земле, доски лежат на боку в крапиве.

Нина стоит у крыльца, будто ждала - а скорее всего ждала, потому что Нина из тех людей, которые всё контролируют. Сухая, жилистая, загорелая до черноты, платок повязан низко, рабочий передник, руки узловатые, как корни. Смотрит прищуренными глазами, не улыбается, не хмурится, и в этом взгляде нет ни приветствия, ни враждебности - только оценка, холодная и точная.

 - Столбы вон те, ошкуренные, у стены. Доски - какие целые, те и ставь, гнилые не трогай. Гвозди в банке на крыльце.

Показывает жилистой рукой, не тратя лишних слов - она вообще говорит так, будто за каждое слово с неё берут плату. На Дашу - другой взгляд, и перемена настолько заметная, что каждый раз удивляет: лицо смягчается, морщины разглаживаются, и на долю секунды видно, кем Нина была до того, как мир научил её экономить даже на выражении лица. Поправляет Даше выбившуюся прядь мимоходом, и Даша привычно наклоняет голову, подставляется - жест такой привычный, такой бездумный, что ясно: он повторялся тысячи раз. Двенадцать лет рядом. Это не мать, но что-то вроде, что-то, чему нет названия, но что держит крепче иных кровных связей.

 - Там ещё Михалыч сказал битум взять, для столбов, чтобы не гнили. У него банка есть, я потом забегу, - Даша уже командует, будто это она тут главная, и Нина чуть морщится, но не спорит - привыкла, видно, за двенадцать лет.

Работа простая, понятная, и в этом есть своё облегчение - не надо думать, не надо решать, просто руки делают то, что умеют. Выдернуть сгнившее, вбить новое. Кувалда тяжёлая, рукоятка гладкая, отполированная ладонями, отдача в ладони и плечи при каждом ударе. Гвозди старые, выпрямленные, каждый уже побывал в деле минимум дважды. Гнутся при ударе, приходится выдёргивать и ровнять. Пот стекает по вискам, солёный, попадает в глаза, вытираю предплечьем. Столбы пахнут свежей древесиной, светлые на срезе - на контрасте с трухлявыми огрызками, которые выдираю из земли и которые рассыпаются в руках, как мокрый картон.

Даша между нами - подаёт доски, придерживает, сглаживает. Привычная роль, в которой она чувствует себя как дома. Двенадцать лет так: переводчик между Ниной и остальным миром, буфер, смягчающий углы.

Нина командует, на меня не смотрит - для неё я инструмент, рабочая единица, вроде кувалды, полезный, но не требующий внимания. Но воду вынесла - ковш из оцинкованного ведра, ледяная, зубы ломит, привкус металла, и в этом жесте больше, чем Нина, наверное, хотела бы показать. Допиваю, киваю. Нина забирает ковш, останавливается на секунду.

 - Столб левый - глубже вбей. Земля там мягкая после дождей, поведёт.

Не спасибо, не похвала, но и не упрёк. Инструкция, чистая и точная, как всё, что она делает. Вбиваю глубже, как сказала. Нина смотрит, кивает себе - проверила, убедилась, приняла работу.

 - Дашка, неси верёвку из сеней. Ту, толстую.

Даша убегает - ей только повод нужен, чтобы сорваться с места. Нина стоит рядом, молчит, и молчание её тяжёлое, плотное, заполняет пространство между нами. Потом, негромко, не мне, а куда-то в сторону, будто разговаривает сама с собой:

 - Хоть руки есть. А то мужиков - раз-два.

Констатация факта, голая и точная, произнесённая тем же тоном, каким она говорит "дождь будет" или "картошка взошла". Но я слышу в этом больше, чем она вкладывает, или мне хочется слышать больше - и не знаю, что из этого правда.

Два года здесь, а до сих пор так. Полезен, но не свой. Чиню заборы, таскаю воду, разбираю двигатели. Руки мои нужны, это понятно - мужиков в посёлке мало, а работы на десятерых. Но как только кладёшь инструмент, становишься невидимым. На собрания не зовут, хотя я слышу, как они спорят за стеной у Нины по вечерам, и знаю по голосам, кто за что. Когда делят припасы после обмена с соседним селом - мою долю оставляют отдельно, у калитки, как для собаки. И каждый раз я думаю - может, стоит сказать что-нибудь, попросить, объяснить. Но не говорю.

* * *

Нина оглядывает забор, когда заканчиваем. Трогает верхнюю доску - та не шатается. Кивает, один раз, коротко. Это у неё вместо "спасибо", и за два года я научился понимать, что кивок Нины стоит дороже чужих слов - потому что она ничего не раздаёт просто так. Потом смотрит на Дашу, и лицо чуть смягчается - еле заметно, но Даша замечает и улыбается в ответ, и между ними проскакивает что-то тёплое, семейное, от чего я отвожу взгляд. Не моё, не лезу.

Обратно идём молча, и молчание это лёгкое, ненатянутое. Солнце поднялось, припекает шею, и Даша идёт рядом, лёгкая, довольная, будто починка чужого забора была лучшим способом провести утро. Усталость в мышцах приятная, честная, та, которая приходит после работы руками, а не после бессонной ночи. Не как в бу - Другая.

 - Покажи, что с машиной. Ну давно же не смотрела. Я даже забыла, где ты там что прикрутил в прошлый раз. Покажи, а то я буду думать, что ты её уже продал по запчастям, а сам сидишь в пустом сарае и делаешь вид.

Замок - лязг, ключ с усилием, дужка поддалась с третьей попытки. Внутри тишина после уличных звуков, такая плотная, будто ватой уши заложило. Жарко - крыша накалилась за утро, и воздух внутри густой, плотный, пахнет маслом, бензином из канистры в углу, нагретой резиной, и этот запах для меня как для другого человека, может, запах кухни или библиотеки: место, где ты понимаешь, что делаешь, и зачем.

Капот горячий, шершавый под ладонью от грунтовки. Щелчок замка, петли скрипят, и вот он - двигатель, чистый, собранный, каждый узел на своём месте.

Даша заглядывает внутрь, и я вижу, как её взгляд бегает по деталям, пытаясь разобраться, что где, хотя она и так знает - просто каждый раз удивляется заново, что из груды ржавого железа можно собрать что-то живое. Кроме гнезда справа. Пустота, которую она сразу видит, потому что всё остальное заполнено, а тут - дыра.

 - Вот тут, да? Эта дырка? - Тычет пальцем в пустое гнездо, едва не касаясь шлангов. - Подожди, не говори, я помню. Это которая штука бензин качает, ты рассказывал. Насос.

 - Топливный. - Убираю её руку от заткнутых шлангов - грязь попадёт, потом продувать. - Механический, от карбюраторной. Другой не встанет.

Даша трогает край посадочного места - отчищенное, гладкое, подготовленное, и от этого ещё обиднее, что ставить туда нечего.

 - И что, прямо нигде? Ты же полгорода обшарил, неужели ни одной такой Нивы не попалось?

 - Автомастерская на Заречной. Михалыч говорил, что там ещё может быть.

 - "Может быть". - Приподнимает бровь, упирает руки в бока. - Не самый надёжный план, Сань. "Может быть" - это как "скорее всего нет, но давай помечтаем". Ты же понимаешь, что там наверняка всё растащили давным-давно?

 - Единственный.

Пыль кружится в полосах света, медленно, лениво. Даша смотрит на Ниву, собранную из десятка мёртвых машин, ожившую заново, почти готовую, и в слове "почти" помещается всё: два года работы, все эти вылазки в город, все синяки и порезы, и надежда, которая тоньше с каждым месяцем. Одна деталь - и можно ехать. Одна деталь - и всё зря. Расстояние между "почти" и "готово": два часа по трассе через город, где не все рады гостям.

Вчера приходили из Дубков - торговцы. Говорили, что на западной дороге видели колонну: пять машин, все на ходу. Значит, кто-то умеет находить запчасти. Значит, запчасти ещё есть - пока. А через месяц уже не будет, потому что осень закроет дороги, грязь по колено, а зимой в город соваться - смерть. Сейчас или никогда, и я думал об этом всю ночь, сжимая рукоять ножа, и так и не заснул нормально.

* * *

 - Пойду сегодня.

Тишина такая, что слышно, как снаружи кто-то зовёт кур и стучит молоток вдалеке. Запах бензина из канистры кажется резче, будто слова сделали его ближе.

 - Я с тобой.

 - Нет.

 - Почему нет? Я быстрая. И ты знаешь, что я не из пугливых. Сколько раз я с тобой ходила за грибами к старой заправке, и ничего, нормально всё было. Давай, Сань, вдвоём быстрее управимся, ты покажешь, что искать, я буду смотреть по сторонам...

 - Знаю. Нет.

 - Сань. - Тише, и голос другой, без подколки, без игры. - Сань, я серьёзно. Ты каждый раз так - "нет, опасно, один справлюсь". А потом приходишь весь в царапинах и молчишь, будто ничего не было. Я же не слепая.

Разводной ключ в руке - сжимаю, не замечая, и костяшки занемели на рукоятке. Положить на верстак. Медленно. Глубокий вдох, запах масла и нагретого железа. Она права - каждый раз одно и то же, и каждый раз у меня нет других слов, кроме "нет". Не потому что не доверяю, а потому что знаю, что бывает на тех дорогах, когда солнце садится и тени вытягиваются. Знаю, как звучит тишина перед тем, как она перестаёт быть тишиной. И знаю, что я в те моменты становлюсь другим человеком - тем, кого она не знает и, надеюсь, никогда не узнает.

 - Там промзона. Крысособаки. В городе - чёрт знает кто. Один пройду тихо. Вдвоём - нет.

 - Ты всегда так говоришь. "Один тихо". А я потом сижу тут и считаю часы. Ты хоть раз об этом подумал?

Морщинка у глаза - та самая, которую она замечает у меня. Зеркалит и не знает, и я не скажу, потому что тогда придётся объяснить, почему я смотрю так внимательно.

Она быстрее меня, когда хочет, и выносливее, чем сама думает. Дело в другом. Не хочу, чтобы видела, как действую в городе, что включается, когда опасно, - то холодное, расчётливое, от чего руки перестают дрожать и начинают работать сами. Кто включается.

 - Саня. - Полное имя, без "Сань", без мягкости, и от этого слова у меня что-то сжимается внутри, потому что она так обращается только когда всё всерьёз. - Ты не можешь вечно решать за двоих.

Молчу, потому что нечего ответить - она права, и я это знаю, и она знает, что я знаю, и от этого только хуже.

Даша ждёт - секунда, две, три. Потом что-то в лице закрывается, как ставни на окнах перед грозой, и я вижу, как это происходит, и не могу остановить.

 - Ладно. Иди.

Отвернулась к двери, но не ушла - стоит в дверном проёме, спиной ко мне. Дашино молчание хуже крика, и она это знает. Это её оружие, точное, безотказное.

Сказал себе - так лучше, так безопаснее. Сказал, и почти поверил, и руки всё ещё сжимают ключ, хотя класть его некуда и незачем.

* * *

Проверяю нож - тот самый, с изолентой на рукояти. Утром грел под подушкой, теперь в самодельных ножнах. Лезвие вороненое, не блестит, матовое, невидимое. Рукоять ложится в ладонь, проверяю не глядя, привычка, руки делают сами, пока голова думает о другом. Ружьё остаётся - патроны на вес золота, а выстрел слышно за километр. Рюкзак на плечи, выцветший, армейский, заплаты на лямках, почти пустой. На обратном пути будет тяжелее - если будет обратный путь, а об этом лучше не думать, потому что если начнёшь, то не выйдешь за порог. Фляга бултыхнула - полная, и это хорошо, это всё, что нужно.

Даша стоит рядом, не касается, но тепло от неё в полушаге, и я чувствую его кожей, как чувствуешь солнце через облако. Молчит, и это молчание другое, не утреннее - утром было легко, а сейчас в нём что-то натянутое, хрупкое, и одно слово может порвать.

 - До темноты.

 - Если не вернёшься - пойду искать.

 - Не надо.

 - Это не вопрос.

Тропинка от посёлка - между яблонями, потом к старой трассе. Яблони пахнут, сладко, чуть гнило, по-августовски, и этот запах теперь значит "дом", хотя раньше ничего не значил, просто яблоки и есть яблоки, а теперь за каждым запахом стоит место, и люди, и жизнь, которую не выбирал, но к которой прирос. Утренний туман лежит языком, плотный у земли, рваный выше. Роса намочила ботинки за первые пятьдесят шагов, холод через ткань, влага к пальцам ног - мелочь, но неприятная, и я думаю, что надо бы промазать швы жиром, и думаю это каждый раз, и каждый раз забываю, как с замком. За спиной дым из труб, петух орёт, чей-то далёкий смех.

Оборачиваюсь - последний раз, потому что если оборачиваться дважды, то не уйдёшь.

Даша у калитки - облокотилась на столб, смотрит вслед. Неподвижная, маленькая на расстоянии, и ветер треплет выбившуюся прядь, ту самую, которую Нина поправляла утром.

Дорога впереди - потрескавшийся асфальт, трава из трещин. Просто ветер и шаги, мои шаги, и с каждым посёлок за спиной становится тише, а город впереди - ближе.