Николай Гумилев бесстрашный русский поэт, получивш

Эссе
Николай Степанович Гумилев – русский поэт Серебряного века, дворянин, родился 15 апреля 1886 года в Санкт-Петербурге. Его отец Степан Яковлевич Гумилев, сын дьякона, закончил духовную семинарию, а затем медицинский факультет Московского университета. До 1887 года работал военным врачом, дослужился до чина статского советника и дворянства. Мама Анна Ивановна, урожденная Львова, дворянка, получившая от своего старшего брата, контр-адмирала Львова Льва Ивановича родовое имение Слепнево, где воспитывался сын Николая Гумилева и Анны Ахматовой – Лев Гумилев. До 8 лет Гумилев Получал домашнее образование, обучился французскому языку, а в возрасте 8 лет поступил в Царскосельскую гимназию, но через несколько месяцев снова перешел на домашнее образование. Через год Гумилевы переехали из Царского села в Петербург. В возрасте 10 лет Николая приняли в гимназию Гуревича. Когда у брата Николая Гумилева Дмитрия обнаружили туберкулез, семья Гумилевых переехала на Кавказ в Тифлис. Николай Гумилев повторно поступил в четвертый класс. Из Тифлисской гимназии №1 через полгода Николая перевели в Тифлисскую гимназию №2. В 1903 году Гумилевы вернулись в Царское село, а Николая приняли в 7 класс Царскосельской гимназии. Знания предметов у Гумилева были слабыми, учился он плохо. Его хотели отчислить из гимназии, но пожалели и оставили на второй год. В 1906 году, в возрасте 20 лет Николая все-таки удалось сдать выпускные экзамены и получить аттестат зрелости. Накануне, на средства родителей Николай издал свою первую книгу стихов «Путь конквистадоров». Поэт Брюсов, поэтический авторитет того времени, написал на книгу Гумилева хвалебную рецензию. С этого момента Гумилев считал Брюсова своим учителем, а Брюсов стал для Гумилева покровителем в поэзии. В 1908 году Гумилев на средства родителей отправился на учебу во Францию в Сорбонну. Отправившись за границу, Гумилев не только слушал лекции о французской литературе, но и на средства родителей много путешествовал: побывал в Италии, ездил в Африку. В Париже Гумилев на средства родителей издал свой литературный журнал «Сириус», в котором Анна Ахматова впервые напечатала свои стихи. В 1908 году в Париже Гумилев на средства родителей издал второй сборник своих стихов «Романтические цветы». Затем Н. Гумилев отправился в свое второе путешествие: посетил Турцию, Грецию, Египет. Осенью 1908 года Гумилев вернулся в Петербург. 25 сентября 1909 года Н. Гумилев снова отправился в путешествие, на этот раз в Африку. Весной 1909 года завязывается роман между Николаем Гумилевым и поэтессой Черубиной де Гавриак (псевдоним Елизаветы Дмитриевой). Гумилев даже предлагал ей выйти за него замуж; но Черубина предпочла Максимилиана Волошина. После того, как Гумилев раскрыл тайну Черубины, которая заключалась в том, что Черубина – это Елизавета Дмитриева, М. Волошин публично оскорбил Гумилева, и за это получил от Гумилева вызов на дуэль. Дуэль состоялась на Черной речке 22 ноября 1909 года, а новость о дуэли быстро облетела в се столичные газеты и журналы: Гумилев выстрелил в воздух, а у Волошина во время выстрела дважды была осечка. Дуэлянты примерились только в 1921 году. 25 апреля 1910 года Николай Гумилев обвенчался в предместье Киева с Анной Горенко (Ахматовой). В 1912 году поэт Н. Гумилев объявил о появлении под своим авторством нового художественного течения акмеизма, которое включало материальность, предметность и точность слова. Появление нового течения вызвало негативную реакцию в литературных кругах; тогда акмеисты открыли свое издательство «Гиперборей». В 1912 году Гумилев поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1912 году у Гумилева вышел сборник стихов «Чужое небо». А 1 октября 1912 года у Ахматовой и Гумилева родился сын Лев Гумилев. Лев Николаевич Гумилев, будущий выдающийся советский ученый и доктор исторических наук. Его 4 раза арестовывали; после 3 ареста в 1938 году Лев Гумилев получил 5 лет лагерей и отбывал наказание в Норильске. В 1949 году Лев Гумилев снова был арестован, осужден на 10 лет лагерей, отбывал наказание в Казахстане, на Алтае и в Сибири. В 1961 году защитил докторскую диссертацию и стал доктором исторических наук, работал в Государственном Эрмитаже. В 1913 году Николай Гумилев снова отправился в Африку в экспедицию. Через месяц вернулся из Африки в Санкт-Петербург с большой коллекцией, которую перед в Кунсткамеру. Когда началась Первая мировая война, Николай Гумилев и его брат Дмитрий записались в армию добровольцами; Дмитрий на войне был тяжело ранен. 24 декабря 1914 года Николай Гумилев был награжден Георгиевским крестом iV степени и повышен в военном звании от рядового до ефрейтора. Через месяц на фронте Н. Гумилева произвели в унтер-офицеры. Весной 1915 года Гумилев получил второй Георгиевский крест. 5 декабря 1915 года Гумилева наградили Георгиевским крестом 3 степени. 28 марта 1916 года Гумилева произвели в прапорщики. В октябре 1916 года Гумилев безуспешно пытался сдать экзамены на чин корнета. 5 августа 1918 года состоялся развод Гумилева с Анной Ахматовой, а 8 августа, через 3 дня, в 1918 году Н. Гумилев женился на Анне Энгельгард. В этом же году Гумилев издал в России большой сборник стихов «Костер».

Крест
Так долго лгала мне за картою карта,
Что я уж не мог опьяниться вином.
Холодные звёзды тревожного марта
Бледнели одна за другой за окном.
В холодном безумьи, в тревожном азарте
Я чувствовал, будто игра эта — сон.
«Весь банк — закричал — покрываю я в карте!»
И карта убита, и я побеждён.
Я вышел на воздух. Рассветные тени
Бродили так нежно по нежным снегам.
Не помню я сам, как я пал на колени,
Мой крест золотой прижимая к губам.
— Стать вольным и чистым, как звёздное небо,
Твой посох принять, о, Сестра Нищета,
Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,
Людей заклиная святыней креста! —
Мгновенье… и в зале весёлой и шумной
Все стихли и встали испуганно с мест,
Когда я вошёл, воспалённый, безумный,
И молча на карту поставил мой крест.

Принцесса
В тёмных покрывалах летней ночи
Заблудилась юная принцесса.
Плачущей нашёл её рабочий,
Что работал в самой чаще леса.
Он отвёл её в свою избушку,
Угостил лепёшкой с горьким салом,
Подложил под голову подушку
И закутал ноги одеялом.
Сам заснул в углу далёком сладко,
Стало тихо тишиной виденья,
Пламенем мелькающим лампадка
Освещала только часть строенья.
Неужели это только тряпки,
Жалкие, ненужные отбросы,
Кроличьи засушенные лапки,
Брошенные на пол папиросы?
Почему же ей её томленье
Кажется мучительно знакомо,
И ей шепчут грязные поленья,
Что она теперь лишь вправду дома?
…Ранним утром заспанный рабочий
Проводил принцессу до опушки,
Но не раз потом в глухие ночи
Проливались слёзы об избушке.

Корабль
— Что ты видишь во взоре моём,
В этом бледно-мерцающем взоре? —
Я в нём вижу глубокое море
С потонувшим большим кораблём.
Тот корабль… величавей, смелее
Не видали над бездной морской.
Колыхались высокие реи,
Трепетала вода за кормой.
И летучие странные рыбы
Покидали подводный предел
И бросали на воздух изгибы
Изумрудно-блистающих тел.
Ты стояла на дальнем утёсе,
Ты смотрела, звала и ждала,
Ты в последнем весёлом матросе
Огневое стремленье зажгла.
И никто никогда не узнает
О безумной, предсмертной борьбе
И о том, где теперь отдыхает
Тот корабль, что стремился к тебе.
И зачем эти тонкие руки
Жемчугами прорезали тьму,
Точно ласточки с песней разлуки,
Точно сны, улетая к нему.
Только тот, кто с тобою, царица,
Только тот вспоминает о нём,
И его голубая гробница
В затуманенном взоре твоём.

Покорность
Только усталый достоин молиться богам,
Только влюблённый — ступать по весенним лугам!
На небе звезды, и тихая грусть на земле,
Тихое «пусть» прозвучало и тает во мгле.
Это — покорность! Приди и склонись надо мной,
Бледная дева под траурно-черной фатой!
Край мой печален, затерян в болотной глуши,
Нету прекраснее края для скорбной души.
Вон порыжевшие кочки и мокрый овраг,
Я для него отрекаюсь от призрачных благ.
Что я: влюблён или просто смертельно устал?
Так хорошо, что мой взор, наконец, отблистал!
Тихо смотрю, как степная колышется зыбь,
Тихо внимаю, как плачет болотная выпь.

В пути
Кончено время игры,
Дважды цветам не цвести.
Тень от гигантской горы
Пала на нашем пути.
Область унынья и слез —
Скалы с обеих сторон
И оголенный утес,
Где распростерся дракон.
Острый хребет его крут,
Вздох его — огненный смерч.
Люди его назовут
Сумрачным именем: Смерть.
Что ж, обратиться нам вспять,
Вспять повернуть корабли,
Чтобы опять испытать
Древнюю скудость земли?
Нет, ни за что, ни за что!
Значит, настала пора.
Лучше слепое Ничто,
Чем золотое Вчера!
Вынем же меч-кладенец,
Дар благосклонных наяд,
Чтоб обрести, наконец
Неотцветающий сад.

Ворота рая
Не семью печатями алмазными
В Божий рай замкнулся вечный вход,
Он не манит блеском и соблазнами,
И его не ведает народ.
Это дверь в стене, давно заброшенной,
Камни, мох и больше ничего,
Возле — нищий, словно гость непрошеный,
И ключи у пояса его.
Мимо едут рыцари и латники,
Трубный вой, бряцанье серебра,
И никто не взглянет на привратника,
Светлого апостола Петра.
Все мечтают: «Там, у гроба Божия,
Двери рая вскроются для нас,
На горе Фаворе, у подножия,
Прозвенит обетованный час».
Так проходит медленное чудище,
Завывая, трубит звонкий рог,
И апостол Петр в дырявом рубище,
Словно нищий, бледен и убог.

Свидание
Сегодня ты придёшь ко мне,
Сегодня я пойму,
Зачем так странно при луне
Остаться одному.
Ты остановишься, бледна,
И тихо сбросишь плащ.
Не так ли полная луна
Встаёт из тёмных чащ?
И, околдованный луной,
Окованный тобой,
Я буду счастлив тишиной
И мраком, и судьбой.
Так зверь безрадостных лесов,
Почуявший весну,
Внимает шороху часов
И смотрит на луну,
И тихо крадется в овраг
Будить ночные сны,
И согласует лёгкий шаг
С движением луны.
Как он, и я хочу молчать,
Тоскуя и любя,
С тревогой древнею встречать
Мою луну, тебя.
Проходит миг, ты не со мной,
И снова день и мрак,
Но, обожжённая луной,
Душа хранит твой знак.
Соединяющий тела
Их разлучает вновь,
Но, как луна, всегда светла
Полночная любовь.
Болонья
Нет воды вкуснее, чем в Романье,
Нет прекрасней женщин, чем в Болонье,
В лунной мгле разносятся признанья,
От цветов струится благовонье.
Лишь фонарь идущего вельможи
На мгновенье выхватит из мрака
Между кружев розоватость кожи,
Длинный ус, что крутит забияка.
И его скорей проносят мимо,
А любовь глядит и торжествует.
О, как пахнут волосы любимой,
Как дрожит она, когда целует.
Но вино, чем слаще, тем хмельнее,
Дама, чем красивей, тем лукавей,
Вот уже уходят ротозеи
В тишине мечтать о высшей славе.
И они придут, придут до света
С мудрой думой о Юстиниане
К темной двери университета,
Векового логовища знаний.
Старый доктор сгорблен в красной тоге,
Он законов ищет в беззаконьи,
Но и он порой волочит ноги
По веселым улицам Болоньи.

Деревья
Я знаю, что деревьям, а не нам
Дано величье совершенной жизни,
На ласковой земле, сестре звездам,
Мы — на чужбине, а они — в отчизне.
Глубокой осенью в полях пустых
Закаты медно-красные, восходы
Янтарные окраске учат их —
Свободные, зеленые народы.
Есть Моисеи посреди дубов,
Марии между пальм… Их души, верно,
Друг к другу посылают тихий зов
С водой, струящейся во тьме безмерной.
И в глубине земли, точа алмаз,
Дробя гранит, ключи лепечут скоро,
Ключи поют, кричат — где сломан вяз,
Где листьями оделась сикомора.
О, если бы и мне найти страну,
В которой мог не плакать и не петь я,
Безмолвно поднимаясь в вышину
Неисчисляемые тысячелетья!
Детство
Я ребенком любил большие,
Медом пахнущие луга,
Перелески, травы сухие
И меж трав бычачьи рога.
Каждый пыльный куст придорожный
Мне кричал: «Я шучу с тобой,
Обойди меня осторожно
И узнаешь, кто я такой!»
Только дикий ветер осенний,
Прошумев, прекращал игру, -
Сердце билось еще блаженней,
И я верил, что я умру
Не один — с моими друзьями
С мать-и-мачехой, с лопухом,
И за дальними небесами
Догадаюсь вдруг обо всем.
Я за то и люблю затеи
Грозовых военных забав,
Что людская кровь не святее
Изумрудного сока трав. Заводи
Солнце скрылось на западе
За полями обетованными,
И стали тихие заводи
Синими и благоуханными.
Сонно дрогнул камыш,
Пролетела летучая мышь,
Рыба плеснулась в омуте…
… И направились к дому те,
У кого есть дом
С голубыми ставнями,
С креслами давними
И круглым чайным столом.
Я один остался на воздухе
Смотреть на сонную заводь,
Где днем так отрадно плавать,
А вечером плакать,
Потому что я люблю Тебя, Господи.
У меня не живут цветы
У меня не живут цветы,
Красотой их на миг я обманут,
Постоят день-другой и завянут,
У меня не живут цветы.
Да и птицы здесь не живут,
Только хохлятся скорбно и глухо,
А наутро — комочек из пуха…
Даже птицы здесь не живут.
Только книги в восемь рядов,
Молчаливые, грузные томы,
Сторожат вековые истомы,
Словно зубы в восемь рядов.
Мне продавший их букинист,
Помню, был горбатым, и нищим…
…Торговал за проклятым кладбищем
Мне продавший их букинист.

Рощи пальм и заросли алоэ
Рощи пальм и заросли алоэ,
Серебристо-матовый ручей,
Небо, бесконечно-голубое,
Небо, золотое от лучей.
И чего еще ты хочешь, сердце?
Разве счастье — сказка или ложь?
Для чего ж соблазнам иноверца
Ты себя покорно отдаешь?
Разве снова хочешь ты отравы,
Хочешь биться в огненном бреду,
Разве ты не властно жить, как травы
В этом упоительном саду?
Две розы
Перед воротами Эдема
Две розы пышно расцвели,
Но роза — страстности эмблема,
А страстность — детище земли.
Одна так нежно розовеет,
Как дева, милым смущена,
Другая, пурпурная, рдеет,
Огнем любви обожжена.
А обе на Пороге Знанья…
Ужель Всевышний так судил
И тайну страстного сгоранья
К небесным тайнам приобщил?!

Сомнение
Вот я один в вечерний тихий час,
Я буду думать лишь о вас, о вас.
Возьмусь за книгу, но прочту: «она»,
И вновь душа пьяна и смятена.
Я брошусь на скрипучую кровать,
Подушка жжет… Нет, мне не спать, а ждать.
И, крадучись, я подойду к окну,
На дымный луг взгляну и на луну.
Вон там, у клумб, вы мне сказали «да»,
О, это «да» со мною навсегда.
И вдруг сознанье бросит мне в ответ,
Что вас покорней не было и нет.
Что ваше «да», ваш трепет, у сосны
Ваш поцелуй — лишь бред весны и сны.

У камина
Наплывала тень… Догорал камин,
Руки на груди, он стоял один,
Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говоря про свою печаль:
«Я пробрался вглубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шёл мой караван;
Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города,
И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.
Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы.
Но трусливых душ не было меж нас,
Мы стреляли в них, целясь между глаз.
Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река,
И в стране озёр пять больших племён
Слушались меня, чтили мой закон.
Но теперь я слаб, как во власти сна,
И больна душа, тягостно больна;
Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребённый здесь в четырёх стенах;
Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать ныне не вольны…»
И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.

Оборванец
Я пойду гулять по гулким шпалам,
Думать и следить
В небе желтом, в небе алом
Рельс бегущих нить.
В залы пасмурные станций
Забреду, дрожа,
Коль не сгонят оборванца
С криком сторожа.
А потом мечтой упрямой
Вспомню в сотый раз
Быстрый взгляд красивой дамы,
Севшей в первый класс.
Что ей, гордой и далекой,
Вся моя любовь?
Но такой голубоокой
Мне не видеть вновь!
Расскажу я тайну другу,
Подтруню над ним,
В теплый час, когда по лугу
Ветер стелет дым.
И с улыбкой безобразной
Он ответит: «Ишь!
Начитался дряни разной,
Вот и говоришь».

Канцона первая
Закричал громогласно
В сине-черную сонь
На дворе моем красный
И пернатый огонь.
Ветер милый и вольный,
Прилетевший с луны,
Хлещет дерзко и больно
По щекам тишины.
И, вступая на кручи,
Молодая заря
Кормит жадные тучи
Ячменем янтаря.
В этот час я родился,
В этот час и умру,
И зато мне не снился
Путь, ведущий к добру.
И уста мои рады
Целовать лишь одну,
Ту, с которой не надо
Улетать в вышину.
Канцона вторая
И совсем не в мире мы, а где-то
На задворках мира средь теней,
Сонно перелистывает лето
Синие страницы ясных дней.
Маятник старательный и грубый,
Времени непризнанный жених,
Заговорщицам секундам рубит
Головы хорошенькие их.
Так пыльна здесь каждая дорога,
Каждый куст так хочет быть сухим,
Что не приведет единорога
Под уздцы к нам белый серафим.
И в твоей лишь сокровенной грусти,
Милая, есть огненный дурман,
Что в проклятом этом захолустьи
Точно ветер из далеких стран.
Там, где всё сверканье, всё движенье,
Пенье всё, — мы там с тобой живем,
Здесь же только наше отраженье
Полонил гниющий водоем.

Канцона (Как тихо стало в природе)
Как тихо стало в природе!
Вся — зренье она, вся — слух.
К последней страшной свободе
Склонился уже наш дух.
Земля забудет обиды
Всех воинов, всех купцов,
И будут, как встарь, друиды
Учить с зеленых холмов.
И будут, как встарь, поэты
Вести сердца к высоте,
Как ангел водит кометы
К неведомой им мечте.
Тогда я воскликну: «Где же
Ты, созданная из огня?
Ты видишь, взоры все те же,
Все та же песнь у меня.
Делюсь я с тобою властью,
Слуга твоей красоты,
За то, что полное счастье,
Последнее счастье — ты!»
Завещанье
Очарован соблазнами жизни,
Не хочу я растаять во мгле,
Не хочу я вернуться к отчизне,
К усыпляющей, мёртвой земле.
Пусть высоко на розовой влаге
Вечереющих горных озёр
Молодые и строгие маги
Кипарисовый сложат костёр
И покорно, склоняясь, положат
На него мой закутанный труп,
Чтоб смотрел я с последнего ложа
С затаённой усмешкою губ.
И когда заревое чуть тронет
Тёмным золотом мраморный мол,
Пусть задумчивый факел уронит
Благовонье пылающих смол.
И свирель тишину опечалит,
И серебряный гонг заревёт,
В час, когда задрожит и отчалит
Огневеющий траурный плот.
Словно демон в лесу волхвований,
Снова вспыхнет моё бытиё,
От мучительных красных лобзаний
Зашевелится тело моё.
И пока к пустоте или раю
Необорный не бросит меня,
Я ещё один раз отпылаю
Упоительной жизнью огня.

С 1918 по 1920-е годы Гумилев читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова. В 1921 году Н. Гумилев опубликовал 2 новых сборника стихов: «Шатер» и «Огненный столб». Н. Гумилев никогда не скрывал своих религиозных чувств и политически взглядов. Он посещал церковь, говорил, что «я убежденный монархист». 3 августа 1923 года Гумилев был арестован по обвинению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации». В августе 1921 года в ПетроГубЧК было направлено письмо литераторов, которые выступили в защиту Гумилева, в том числе подписанное Председателем Высшего совета «Дома искусства» М. Горьким. Но несмотря на обращение литераторов, 26 августа 1921 года Гумилев и еще 56 осужденных были расстреляны. Место их расстрела, а также место их захоронения остались неизвестными. В 1992 году дело по заговору было признано сфабрикованным, а все осужденные по этому уделу были реабилитированы.

Вывод.
Высокое значение Гумилева для русской литературы отмечал М. Горький. Со слов И. Анненского «Стихи Гумилева достигали точности почти французской». Стихи Гумилева были переведены на болгарский, греческий, иврит, испанский и шведский языки. Ежегодно в Калининградской области, городе Краснознаменске проходит вечер «Гумилевская осень», на который съезжаются поэты и известные люди со всей России.

Аудиоверсию можно прослушать на ютуб-канале https://www.youtube.com/@NashaZhizn00/videos