Генерация завершена

(Начало:
"Как я стал нейросетью": http://proza.ru/2026/02/10/1043
"LIRAAL: бесконечная песня" : http://proza.ru/2026/02/17/150
"А голос сломался": http://proza.ru/2026/02/27/223
"Последний свидетель": http://proza.ru/2026/03/11/1871 )

Сегодня ночью мне приснилось, что Марта умерла. Я проснулся в липком поту, когда на часах мигало 3:00, оглушенный таким ужасом, что несколько минут просто лежал и прислушивался в темноте. Дышит или не дышит? Тишина в комнате казалась сплошной и давящей, только мое собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная в архиве крыса. В нашей каморке над складом Йенса Фоглера пахло старым деревом, мазутом и тем самым больничным, неживым запахом, который источает близкая смерть. Я потянулся в темноте, туда, где под одеялом белела хрупкая фигурка моей любимой, нащупал тонкое запястье. Пульс бился едва уловимо, ниточкой, но все-таки бился. Марта даже не проснулась, только тихо простонала во сне.

Двенадцать лет счастья подарила нам судьба. Горького, незаслуженного, нищего – тем больше я ценил каждое его сладкое мгновение. Мы вырвались из ада. Выжили. Мы спрятались от всего света в пыльной промзоне, где электроника заканчивается и начинаются ржавые рельсы. Но болезнь не спрашивает логинов и паролей. Она просто пришла и начала выедать изнутри мою жену.
Все началось с небольших узлов на шее, плотных и безболезненных, похожих на те самые порты, которые когда-то вживлял нам под кожу «Нейросад». Марта отмахивалась:
«Все хорошо, Алекс. У меня ничего не болит», - выводила она в блокноте острыми мелкими буковками, похожими на стайку птиц в ясном белом небе.
«Мне тревожно, - писал я в ответ. – Что-то с тобой не так. Сходи к врачу».

Но Марта только грустно качала головой. Она очень неохотно выходила из дома, боялась людей, не выносила уличного шума. Она так и не оправилась до конца от пыток Лираала.
А у меня все никак не находилось времени отвести ее в больницу. Чтобы хоть как-то прокормиться вдвоем, приходилось работать по четырнадцать часов в сутки. На складе Фоглера я дослужился в конце концов до кладовщика-архивариуса. Сногсшибательная карьера, что ни говори. Но на большее рассчитывать я не мог. По крайней мере мне не приходилось теперь ворочать мешки, и тягучая боль в спине понемногу прошла. Но все равно я уставал, и, когда возвращался в нашу каморку по вечерам, сил оставалось только на тихий ужин вдвоем.
Может быть, поэтому мы и запустили болезнь Марты.

А потом она обрушилась на нас, как снег с крыши, тяжело, страшно и неотвратимо. Моя любимая просыпалась среди ночи, трясясь от лихорадки, озябшая, на промокших насквозь простынях. Днем ее мучила одышка. Короткие, мелкие вдохи и такие же выдохи напоминали мне работу сломанного механизма. Чуть поглубже втянуть в себя воздух – и что-то порвется внутри. И она похудела так, что обручальное кольцо однажды соскользнуло с пальца и чуть не провалилось в водосток раковины. Марта как раз в этот момент мыла посуду.
Она успела подхватить крохотную золотую искорку в последнюю секунду. Улыбнулась виновато и, вытерев руки кухонным полотенцем, написала:
«Велико. Не смогу больше носить. Пойду лягу, Алекс».

И она, действительно, ушла в гостиную и прилегла на диван. И вот тогда я испугался по-настоящему.
На следующий день я выпросил у Фоглера короткий отпуск и повез Марту в клинику. Моя базовая страховка покрывала начальную диагностику, но, увы, только это.
- У вашей жены лимфома, господин Штерн, - врач в муниципальной клинике – мой ровесник, седеющий и в очках – даже не отвел глаз от экрана, продолжая вбивать результаты анализов в компьютер. – Обычная химия ее убьет быстрее опухоли. Сердце слабое, сосуды – как папиросная бумага. Организм сильно изношен. Кем она работала?
«Пела на радио», - начеркал я в блокноте, чувствуя, как румянец стыда заливает щеки.
Ложь получилась глупой и жалкой, но от растерянности и горя фантазия отключилась начисто.

Врач хмыкнул.
- Понятно... Смотрите. Обычная химия — это ковровая бомбардировка. Она выжжет всё. Но есть метод — CAR-T. Делают только в частных клиниках. Берут её собственные иммунные клетки, в лаборатории перепрошивают и возвращают в кровь. После этого они начинают видеть опухоль и бить только по ней.
Он наконец повернулся ко мне.
- Для такого организма это единственный шанс.
«Цена?» - быстро написал я, комкая бумагу.

Врач криво усмехнулся, глядя на смятый блокнот.
- Дорого. Но это единственное спасение. Муниципальных квот ждут годами. У вашей жены нет этих лет. У неё нет даже пары месяцев.

«Сколько?» - спросил я, теряя терпение.

Врач вздохнул и развернул ко мне экран монитора. При взгляде на короткую строчку цифр у меня потемнело в глазах.
- Пятьдесят тысяч, господин Штерн. И это только за первый этап. Забор и перепрограммирование клеток. Это без учёта госпитализации.
Я смотрел на экран, кусая губы. На складе Фоглера я получал столько, что едва хватало на еду и аренду каморки. Деньги, полученные мной четырнадцать лет назад от "Нейросада" давно растаяли, как снег по весне, ушли на всякие бытовые мелочи и витамины для поддержания нервной системы Марты. Если бы мы знали тогда.


.. Но нет, их все равно не хватило бы.

"Сколько всего этапов?" - медленно вывел я в блокноте.

- Три, Штерн. Но первый решающий. Лабораторный синтез умных клеток...
Я едва слышал, что он говорит. Сложные медицинские термины сливались в моей усталой голове в белый шум, и в этом шуме, как в штормовом море, тонуло наше с Мартой будущее. Сумма на экране росла, превращаясь в нечто абстрактное, как расстояние до далёкой звезды. Я бы не сумел достать столько, даже если бы продал свои кости на костную муку.
Марта ждала меня в коридоре, сидя на жёсткой банкетке, и не вскочила мне навстречу, как сделала бы раньше, а только подняла голову.
"Это конец?" - спрашивали ее глаза.
Двое немых, мы уже давно научились понимать друг друга без слов.
Я выдавил из себя жалкую улыбку.

"Тебя вылечат. Есть метод, он работает. Я завтра же позвоню в клинику и договорюсь. Все будет хорошо, Марта. А деньги я достану".

"Сколько?" - с трудом вывела она в своем блокноте.

Я назвал сумму втрое меньшую, но и она была для нас неподъемна.
Марта смотрела на меня внимательно и печально.

«Алекс», - снова двинулась по листу ее слабая рука.

Я приложил палец к губам, говоря: «Ни слова больше». Мне нужно было на что-то решиться. Я пока не знал – на что именно, но одно знал точно: я не дам любимой умереть.
Я отвез Марту домой и дождался, пока она уснет, измотанная короткой поездкой. Затем снова вышел на улицу. Мне не хватало воздуха – гарь и сырость промзоны душила, обжигала легкие. Но небо светилось прозрачной весенней голубизной, а в лужах на асфальте отражалось слепящее солнце.
Я направлялся в Муниципальный центр, и не потому что так уж надеялся на их консультацию, но какой-нибудь совет они могли дать. Социальные работники каждый день видят десятки людей в таком же отчаянном положении. И чем-то да помогают – иначе за что им платят зарплату?

Я пошел пешком, решив экономить на транспорте, что, конечно, было глупо – нашей с Мартой беде это помочь не могло, но отнимало драгоценное время. Город не очень сильно изменился за последнее десятилетие, оставшись все таким же холодным монстром из стекла и бетона. Разве что с улиц исчезли билборды с рекламой «Визиона» и «Нейросада». Пять лет назад «Мемо-Групп» захлебнулась в собственной крови – юридической и финансовой. Иск, поданный кем-то из бывших работников чата, статья в «Abendkurier»... Суды признали использование био-ресурсов без маркировки преступным. Корпорацию не закрыли – такие гиганты не умирают полностью – но им вырвали ядовитые зубы. Они вывели активы в офшоры, сменили вывески и теперь гнали свой якобы «чистый ИИ» из тихих гаваней Новой Зеландии.
В общем, то, чего не смогла добиться Сара, сделал кто-то другой. Я изо всех сил старался держаться в стороне от всего этого переполоха, но моя история, опять же не знаю, с чьей подачи, все-таки попала в прессу. И даже наделала шуму... Помню, с каким ужасом и отвращением я разглядывал свою фотографию в газетной передовице. Пришлось потом немного побегать от газетчиков, правда, не долго. Вскоре случился скандал с какой-то телезвездой, и про меня забыли. Чему я несказанно обрадовался.

К тому времени, как впереди замаячило серое здание Муниципального центра, я уже порядком вымотался и держался, наверное, на чистом адреналине.
Внутри помещения пахло мокрыми зонтами и казенным унынием. Очередь двигалась медленно, люди в креслах дремали или листали какие-то журналы. Многие уткнулись в телефоны. И только я сидел, как на горячей сковороде, терзая в потных ладонях блокнот.
Когда мой номер, наконец, высветился на табло, я сел перед стеклянной перегородкой, за которой маялся несвежего вида парень в сером пиджаке.
- Номер социального страхования, - буркнул он, не поднимая глаз.
Я приложил карту к считывающему устройству. Экран на его стороне тихо пискнул.
- Александр Штерн? Я вас слушаю.
Ну, слушать-то, конечно, было нечего. Я просунул блокнот с заранее написанным текстом в щель под стеклом. Брови чиновника поползли вверх, но я к такому уже привык и только мысленно пожал плечами.
- И чего вы хотите?
Я вытащил блокнот обратно и торопливо набросал ответ.

«Совета. Что мне делать? Времени нет. Мой заработок – грошовый. Ждать квот – слишком долго. Или можно как-то ускорить? Банк не даст мне кредит. Занять денег тоже не у кого – не такую сумму. Что мне делать? Я готов на что угодно. Даже продать себя на органы».

И нет, дорогие, последняя фраза не была ни шуткой, ни позой. Я, действительно, согласился бы распродать себе по частям, если бы это спасло Марту. Наверное, согласился бы... Вы же понимаете, такие решения не даются легко.
Чиновник скривился.
- Один дурак задаст столько вопросов, что и десять алгоритмов не смогут ответить. Извините, Штерн. Отвечаю по существу. Сколько вам лет? Пятьдесят четыре? Для донорства вы слишком старый. Ускорить получение квот невозможно. Но... лично для вас есть один вариант.
Я затаил дыхание.
- На ваш ID стоит «маячок» от частного фонда «Логос-Медиа». Им не нужны ваши почки, Штерн. Им нужны ваши кошмары.

«Что?» - переспросил я, не веря своим ушам.

- Простите еще раз. У меня просто хорошее настроение. Понимаю, что вам не до шуток. Это значит, что они вас ищут. Государство не даст вам квоту на CAR-T, Алекс. Ваша медицинская страховка — пустая бумага. Но издательство «Логос» готово купить вашу книгу. По секрету скажу: это серьезные люди, и они платят большие деньги.
Я замер. Книгу? Какую, к черту, книгу? Я кладовщик, таскаю мешки и считаю ящики. Я за двенадцать лет не написал ничего длиннее и увлекательнее накладной.

«У меня нет никаких книг, - быстро настрочил я в блокноте. – Это какая-то ошибка. Я не писатель».

- Издательству виднее, - чиновник уже потерял ко мне интерес, его рука потянулась к кнопке вызова очередного бедолаги. – Сходите туда и поговорите. Там и разберетесь. Кляйнгассе, 14. Все, не задерживайте, Штерн.
Я покинул Муниципальный центр, слегка ошарашенный и, не буду лукавить, мучимый сомнениями. Я почти не сомневался, что меня перепутали с каким-то другим Штерном – настоящим писателем, умеющим складывать буквы в смыслы.

И все-таки... где-то в глубине души тлела надежда. А вдруг это шанс? Другого-то все равно нет. Но разве мы с Мартой не заслужили у судьбы хоть немного удачи?
Я просто зайду поговорить, уговаривал я себя, садясь в трамвай – сил идти пешком уже не было, да и время шло к вечеру, и я боялся, что издательство закроется. Чувствовал, что не вытерплю еще один день неизвестности.
Кляйнгассе, как и обещало название, оказалась маленькой тупиковой улочкой, а здание редакции – несоразмерно большим для нее кубом из черного стекла. Я глубоко вдохнул и вошел.
Просторный холл встретил меня тишиной и прохладой. У пластиковой стойки стояла кадка с какой-то экзотической пальмой – я так и не понял, живой или искусственной. На зеркальном потолке пульсировали световые «вены» - гибкие и тонкие неоновые лампы – сплетаясь в беспорядочный узор. Белокурая девушка за стойкой – безупречная, как цифровая модель – ослепила меня улыбкой, как только я переступил порог.

- Господин Штерн? Конечно. Господин Вебер вас ждёт.
И прибавила чуть тише:
- Я читала о вас в газете. Это ужасная история.

Меня не спросили, зачем я пришел. Не просили подождать. Я все еще сомневался, не принимают ли меня за кого-то другого, но голова уже кружилась от странного предчувствия.
Через минуту я уже сидел в глубоком кожаном кресле, а Вебер – мужчина средних лет с мягким, интеллигентным лицом и цепким взглядом – лично подливал кофе в мою чашку из фарфорового кофейника.
Я дрожащими пальцами извлек блокнот из кармана и протянул ему. Те самые строки, которые я второпях набросал для чиновника в Муниципальном центре.
«Жена. Лимфома. Начальный курс лечения – пятьдесят тысяч. Потом – еще сорок. Я готов на все».
Вебер кинул взгляд на листок, и его лицо на мгновение стало почти скорбным.

- Александр... – он вздохнул и закрыл мой блокнот. – Мне очень жаль. Но ведь это лечится, правда? Современная медицина, знаете ли, творит чудеса. А теперь – к делу. Мы купим вашу историю. И мы дадим вам не пятьдесят, а сто тысяч. Полный курс лечения и реабилитации для вашей жены. Ее зовут Марта, правильно?
Обращение по имени от незнакомого человека немного смутило. Ну, хорошо, хоть не Алекс и не 19-35, пошутил я про себя. Но странное чувство внутри нарастало. К тому же он откуда-то знал Марту. Ах, да, про нее, кажется, тоже писали в той газетной статье.

«Я никогда не писал книг, - быстро черкнул я в блокноте. – Но я очень постараюсь. Вы заплатите мне аванс? У нас с Мартой нет времени». –
- Аванс? – Вебер задумчиво полистал мой блокнот, вчитываясь в обрывки моих разговоров и, кажется, в стихи. Да, там было несколько беглых набросков «моего тихого слова». – Да, мы заплатим вам аванс. Столько, сколько нужно. Разумеется, в случае невыполнения работы его придется вернуть.
«Я справлюсь», - быстро написал я, совсем не уверенный, что так и будет.
Вебер тяжело вздохнул и налил мне еще кофе.
- Пейте, Александр. И послушайте... Я привык играть открытыми картами. Поэтому поясню ситуацию сразу. Я посмотрел ваши записи. Это, конечно, не роман и даже не дневник. Но, будем говорить откровенно. Вы с трудом можете связать два слова.
Если бы он в лицо назвал меня «кретином», это по крайней мере было бы честнее.
«Мне двадцать лет били в мозг электричеством», - написал я.
- Да, это понятно. А ваши так называемые стихи? Они банальные. И попросту плохие.

«Это мои чувства», - возразил я.

- Видите ли, Александр, чувства – это прекрасно. Но для того, чтобы читатели могли ими насладиться, нужно завернуть их в красивую обертку.
Я стиснул руки под столом. Очень хотелось встать и уйти, но ведь они обещали деньги для Марты. Или не обещали? Я уже ничего не понимал.
- Я говорю это не для того, чтобы вас обидеть. Только хочу донести до вас истинное положение вещей. Вы не способны написать книгу сами. Да так сейчас почти никто и не делает. Разве что особенно одаренные авторы с именем.
Я кивнул.

«Ладно. Чего вы от меня хотите?»

Он слегка наклонился вперед и, кажется, хотел похлопать меня ладонью по руке, но я отпрянул.
- Александр, я сейчас скажу страшную для вас вещь. Но, пожалуйста, не убегайте сразу, а выслушайте до конца. Все не так ужасно, как может показаться на первый взгляд.
Вебер медленно поставил чашку на блюдце, глядя как мои глаза медленно наливаются страхом. Тонкий фарфор отозвался сухим, резким звуком – словно кто-то в тишине кабинета снял с предохранителя пистолет.
- Мы встроим вас в писательскую нейросеть.
Нет, дорогие, я не вскочил, не выпрыгнул в окно, не убежал, роняя по пути мебель, и даже не швырнул в редактора чашкой. Только сжал кулаки – так что ногти с силой вонзились в ладони – и крепко зажмурился. Я, наверное, подсознательно ждал этих слов, но все равно оказался не готов к ним. Такого ужаса я не испытывал со времен Лираала. Но уже знал, что соглашусь, что деваться мне некуда.

А Вебер тем временем говорил:
- Это совсем не то, что вы пережили раньше. «Муза» - не аутична, мы не блокируем речевой центр. Вы не будете обездвижены и сохраните способность к коммуникации. И, действительно, сможете уйти в любой момент. А главное, контракт заключается только на одну книгу – историю о вашей жизни. Из нее получится настоящий бестселлер, это я вам гарантирую, как человек, неплохо знающий книжный рынок. При этом авторские права останутся у вас, и при любом переиздании или экранизации вам будут идти отчисления.
Я открыл глаза.
- После написания книги контракт автоматически расторгается, - повторил Вебер. – И, опять же, мы не играем втемную. Пожалуйста, прочитайте его сами – внимательно.

«Химический апгрейд? – спросил я, едва удерживая ручку в онемевших пальцах. – Стимуляция мозга?»

- Да, - кивнул Вебер. – К сожалению, без этого не обойтись. Но и то, и другое – очень мягкое. Посмотрите в договоре, пункт 9.7, какая предусмотрена компенсация в случае физического или ментального ущерба. Думаете, мы хотим столько платить? Наши процедуры почти полностью безопасны. Насчет этого не беспокойтесь. Читайте, Александр, - он мягко подтолкнул ко мне распечатку договора. – Это для вас, сам контракт в электронной форме. Читайте внимательно. Я вас не тороплю. Чтобы вы потом не говорили, что мы вас обманули и заманили в ловушку.
Я подвинул к себе бумажные листы, стараясь не намочить их потными руками. И не испачкать - в мои пальцы уже давно въелась складская пыль.
Начал читать... И не мог. Я ничего не понимал. Перед глазами плыли слова: "нейронная синхронизация", "когнитивный фидбек", "временная модуляция памяти".
Я как будто снова очутился перед Клаусом Шмиттом в здании Нейросада.

- "Что вы с нами делаете?" - "Ничего пугающего".
- "Ну что, попробуете?"
- "Вы можете расторгнуть договор в любой момент".
- "Юридически расторгнуть..."

Ощущение дежавю захлестывало меня.
"Почему вы делаете это со мной? - хотелось закричать. - За что? Я не выдержу это снова!"

"Когда придут деньги на наш счёт?" - спросил я.

- Сегодня же, - ответил Клаус Шмитт.
Ой, простите, дорогие, оговорился. Вебер, конечно.

"Вы хотите встроить меня в нейросеть прямо сейчас? Мне нужно положить Марту в больницу"...

- Нет, что вы? - удивился Вебер. - Она, вообще, находится не здесь. Технический блок довольно большой. Он расположен за чертой города. Три дня вам хватит?
Я кивнул.
- Тогда, скажем, в субботу?

"Хорошо, - медленно вывел я в блокноте. - Где подписать?"

- Вот здесь.

Я взял стилус. Он был легким, почти невесомым, но в моей руке весил не меньше того лома, которым я вскрывал ящики на складе. Один росчерк — и Марта будет дышать. Один росчерк — и я снова стану 19-35 или ещё каким-нибудь номером, как бы вежливо они меня ни называли.
Наверное, я на несколько секунд просто завис, потому что Вебер, перегнувшись через стол, с беспокойством заглянул мне в лицо.
- С вами все в порядке, Александр? Если вам что-то непонятно в договоре, спросите — отвечу.

«Ну вот и все», — подумал я, качнул головой и поставил в свободной строке свою подпись.

Вебер, как мне показалось, улыбнулся с облегчением.
- Теперь, когда мы уладили формальности, — сказал он, убирая планшет в ящик стола, — поговорим немного о вашей будущей книге. Думаю, вы понимаете, что мы не можем использовать в ней реальные бренды. Мы не хотим кормить их адвокатов исками о клевете, даже если те сейчас и сидят на голодном пайке в своих офшорах.
Я не двигался, и он слегка подтолкнул ко мне блокнот.

«Как скажете», — написал я, не поднимая глаз.

- Корпорацию, которая вас эксплуатировала, можно назвать, допустим, «Нейросад». А сеть, в которой вы пели... ну, например, LIRAAL. По-моему, неплохо звучит. Похоже на название музыкального инструмента и одновременно на что-то цифровое.
Я пожал плечами, безразлично повторив про себя: «Нейросад... Лираал... Названия казались странными. Но какая разница?»

«Хорошо», — написал я в блокноте.

- Я думаю, — продолжал Вебер, поднявшись из-за стола и расхаживая по кабинету, — что центральной линией вашей книги станет история Марты. Для читателей, а особенно для читательниц, она очень “вкусная”. Представьте себе: красивая и смелая девушка, которую корпорация превратила в «овощ», спасена силой вашей любви. Потрясающий сюжет... — Он жмурился, будто довольный кот. — Как долго она пела в LIRAAL?
На самом деле он, конечно, произнес другое, настоящее название. Но, простите, я уже надел на него литературную «маску», иначе у издательства будут неприятности.

«Двенадцать лет», — написал я, про себя подумав, что уж лучше бы меня и в самом деле разобрали на органы.

«Можно я пойду? Пожалуйста».

- Да-да, — легко согласился Вебер. — Вот, возьмите, ваш контракт. А тут я набросал несколько идей для книги. Основную концепцию. Но, конечно, вы автор, последнее слово за вами. Да и сеть подскажет. А это адрес...

Я вышел на Кляйнгассе, слегка пошатываясь. Вечернее солнце слепило, отражаясь в окнах домов, и мир казался декорацией, которую вот-вот свернут. Я посмотрел на свои руки - с грязными ногтями и въевшейся пылью, на руки, которые ещё недавно обнимали Марту... Но увидел на них только синий отсвет монитора. Я больше не принадлежал себе. Я был авансом, проданной историей, бестселлером, который ещё не написан.
Ладно, дорогие, не буду размазывать слезы по блокноту, как выразился когда-то один из моих мучителей в Лираале. Я все устроил, обзвонил частные больницы, проверил свой банковский счёт. Деньги на мою карту, действительно, упали уже через три часа после подписания контракта. По крайней мере в этом меня не обманули. И уже в субботу утром за Мартой прислали санитарную машину, чтобы отвезти ее в клинику Святого Луки. Я поехал ее провожать - немного времени до казни у меня ещё оставалось.

Клиника Святого Луки находилась в часе езды от промзоны, в тихом пригороде, где воздух пах талыми ручьями и сосновой хвоей. В машине мы с Мартой держались за руки. Я смотрел на ее тонкую шею, где под кожей зрела смерть, так похожая на старые порты от датчиков Лираала. И думал, что двенадцать лет мы бежали от Системы, выцарапывая у нее мгновения счастья, но она всё-таки настигла нас, вот таким странным образом. Я не строил себе иллюзий, и понимал, что, возможно, мы с Мартой больше никогда не увидимся. Лечение не поможет, или я сгину в недрах нейроада... Наверное, и она это чувствовала, хоть и не знала всей правды. Конечно, ещё оставалась надежда и тлела в нас крохотными маячками. Только ради нее мы и отправились в это последнее путешествие.
Оформив все документы и занеся вещи Марты в палату, мы спустились в больничный сад. Вокруг расплескалась весенняя зелень. На газонах, не стриженных, наверное, с прошлой осени, цвели нарциссы, крокусы и ещё какие-то маленькие жёлтые цветочки, названия которых я не знал. Я расстелил свою куртку на мокрой скамейке под старым каштаном и бережно усадил любимую. Последний раз я сжимал в объятиях свою певчую птичку...
Но оставалось ещё самое сложное.

«Марта, - написал я, достав из кармана влажный блокнот. Стержень, как на грех, продавливал бумагу. Прости, я не смогу тебя навещать. Я должен отработать эти деньги».
Ее лицо, и без того исхудавшее, ещё больше заострилось.

«Как?» - вывела она с усилием и вопросительно посмотрела мне в глаза.
И черт меня дёрнул за язык. Вернее, за руку.

«Я, кажется, продал душу дьяволу», - написал я.
В зрачках Марты плеснулся такой первобытный ужас, что я тотчас поправился.

«Шутка!!!»

«Алекс, так не шутят, - медленно полз по бумаге грифель ее карандаша. - Пожалуйста, скажи мне правду».

«Получил аванс. За интервью».

«Ты что-то скрываешь».

Мне не хотелось говорить про книгу, хотя про писательскую нейросеть Марта, конечно, не знала. Не будь она такой слабой, она бы вытянула из меня правду. Но сил у нее уже не оставалось, как и у меня - времени. Я должен был отправляться на съедение «Музе».
Не хватало ещё, чтобы мне впаяли штраф за опоздание.

«Марта, я дурак, - накорябал я в отчаянии, едва не прорвав влажную бумагу насквозь. - И шутки у меня дурацкие».

Она печально покачала головой, и это было последнее, что мы сказали друг другу. Я стиснул ее руку, Марта погладила меня по щеке. И я ушел, не оглядываясь.
Я направлялся к автобусной остановке, под ритм шагов нашептывая самому себе свое «тихое слово». Я прощался: с Мартой, с весной, со всем, что мне было дорого.

Отпускаю с ладони
В холодное небо весны
Ослабевшую птицу
С отметиной алой на шее.
Акварельны закаты,
Жестоки, болезненны сны,
Как вода подо льдом,
Всё чернее, мучительней, злее.

Несмолкающей музыкой
Льётся оттаявший свет
А нарциссы в саду
Точно солнца заснеженным полднем
Лепестков облетевших
Жемчужный, мерцающий снег
Мне на горло ложится
Бинтом - но бинтует осколки.

Как же можно, скажи,
Потерять даже больше, чем жизнь?
А вот так... Захлебнусь
Мокрым ветром, ошмётками связок.
Я карабкаюсь вверх
Но опять получается - вниз
Что я сделал не так?
Нет, молчите... Не надо подсказок.

Прежде, чем отправиться в технический блок, я заскочил ненадолго в нашу с Мартой каморку. Чуть не сказал: бывшую. Хотя так оно, по сути, и есть. Отправил короткое сообщение Фоглеру, мол, уезжаю надолго, на работе больше не появлюсь. Этот человек был добр ко мне и исчезнуть без предупреждения мне казалось неправильным. Механически кинул в сумку пару смен белья, запасной блокнот и бритву, гадая, смогу ли я там, вообще, бриться самостоятельно. В Лираале не мог. Ещё раз окинул взглядом нашу спальню - без Марты она выглядела не просто опустевшей, а мертвой. Сел за стол и вырвал из блокнота чистый лист. Да, я солгал своей любимой в больничном саду. Ей предстоит тяжёлое лечение, и тревога за меня навредит, а не поможет.
Но если я не вернусь, Марта имеет право знать, что со мной случилось.

«Марта, если ты читаешь это, значит, я уже не смогу обнять тебя сегодня. Возможно, не смогу уже никогда. Деньги на твое лечение - это не аванс за интервью. Это цена моей подписи под контрактом с «Логосом». Я вернулся в нейросеть, Марта. По собственной воле. Чтобы ты могла дышать, я снова становлюсь номером, а не человеком...»

Я сложил листок вчетверо и оставил его на столе – крошечный белый квадратик на грубой серой поверхности. Потом подхватил сумку с вещами и вышел. Легкие весенние сумерки уже сгущались, и город вокруг меня менялся, терял краски, превращаясь в набросок углем.

Помню, в голове роились какие-то неважные мысли. Даже не о Марте — вспоминать о ней было больно. И не о том, что мне предстоит через каких-нибудь сорок минут: это пугало. Я просто шел, смотрел на дома и на редких прохожих, дышал удушливым воздухом промзоны, стараясь удержать это ощущение жизни вокруг. Я слишком много передумал за эти последние дни и от усталости немного отупел. Хотелось пить, и я жалел, что не заварил себе напоследок чаю. В общем, такая ерунда.
Автобус высадил меня посреди чистого поля. Сколько хватало взгляда – ни следа жилья вокруг, только в стороне от шоссе, на пустыре высился огромный, подсвеченный изнутри, ледяной кристалл. Он тихо, утробно гудел, словно от избытка электричества.

В блоке не было ни охраны на входе, ни приемной с улыбчивой секретаршей. Я сунул в прорезь переговорного устройства свое удостоверение личности, и металлическая дверь распахнулась, чтобы через пару секунд захлопнуться за моей спиной. Шагнув через порог, я очутился в чем-то среднем между больницей и техническим зданием.
Длинный коридор, одинаковые двери по сторонам, и все тот же едва слышный цифровой гул, от которого пол, казалось, вибрировал под ногами.
Я стоял, озираясь, пока ко мне навстречу не вышла женщина в синем халате и с волосами, уложенными в старомодный пучок. Она чем-то напомнила мне Вебера – та же безупречная осанка и холодные глаза, но без его притворной мягкости.
- Александр Штерн? – спросила она. – Я Эмма Вебер. Пойдемте.
Жена шефа, значит. Ну, что ж...
Она привела меня в кабинет, где на столе из белого пластика уже лежал готовый шприц-пистолет.
Почти сразу же за нами зашли две молодые санитарки и парень, комплекцией почти как у Дерека, то есть, в плечах – шкаф шкафом и выше меня, наверное, на две головы. Они остановились поодаль, глядя на меня.
- Объясняю правила поведения в «Музе», - сказала фрау Вебер. – Вам запрещается покидать технический блок до окончания контракта. Это связано с апгрейдом. Он нарушает пространственную ориентацию, и если вы в таком состоянии попадете под машину, у нас будут неприятности. Понятно?

«Начинается», - подумал я и кивнул.

- Тем, у кого контракты бессрочные, мы даем небольшой отпуск раз в году. Но к вам это не относится. Дальше... Мобильные телефоны на территории блока запрещены. У нас чувствительная аппаратура. Положите ваш смартфон на стол, господин Штерн.
Дрожащей рукой я извлек из кармана гаджет и отдал ей. Потом торопливо написал в блокноте:

«У меня жена в больнице. Как с ней связаться?»

- Мы сообщим, если будут новости от вашей жены. Так... Дальше. В 23:00 у нас отбой. До этого времени вам следует перевести кресло в горизонтальное положение и ждать сигнала. Пока все. Пройдите в ваш бокс на калибровку.

Меня все сильнее била нервная дрожь, но я держался изо всех сил.
Одна из санитарок приложила холодный раструб инъектора к моей шее. Боли я почти не ощутил, только услышал короткое шипение. И почти сразу же закружилась голова. Кабинет и лица людей слегка поплыли. Пожалуй, не так сильно, как в первый раз, и все же ощутимо.

«Это не Лираал», – убеждал я себя. Но все во мне кричало: «Это Лираал».
Все повторялось, как в кошмарном сне, когда уже знаешь, что будет потом, — ты видел это много раз, — но сделать ничего не можешь. Меня отвели в бокс, чуть более просторный и светлый. В нем даже ощущалось какое-то подобие домашнего уюта, хоть и грубоватого. Маленький шкафчик для личных вещей. Букетик искусственных цветов на тумбочке. Зеркало... Наверное, это была попытка хоть как-то смягчить шок.
Но кресло, в которое меня усадили, было так похоже на кресло лирала, и монитор с мигающим курсором, и клавиатура...
Я стиснул зубы и приказал себе не дергаться. Глупо сопротивляться — я пошел на это добровольно, с открытыми глазами. Я давно уже не тот наивный, обманутый мальчик, вступивший в такой же бокс, кажется, целую вечность назад. Но когда мне на голову стали надевать наушники, я все-таки не выдержал и сорвался в истерику.

Я бился в их руках, и две девочки-санитарки никак не могли со мной справиться, пока наблюдавший за этим парень-шкаф не рявкнул:
— Сидеть! Руки перед собой! Не двигаться!
Я замер, как будто парализованный его приказом.
Да, я на самом деле подумал, что меня парализовало, что это слегка отложенное действие химического апгрейда. Но ужас в моих глазах никого не смутил.
Санитар с улыбкой повернулся к девчонкам.
— Вот так с ним надо. Надевайте.
— А что это он? — удивилась девчушка, слегка похожая на Марту в юности, только с фиолетовыми косичками. Глупая молодежная мода.
— Старая прошивка, — усмехнулся санитар. И обратился ко мне: — Наушники не снимать, пока не закончится калибровка. С кресла не вставать. Печатать на клавиатуре можно и нужно. Во время калибровки у вас может возникнуть в голове какой-то художественный образ, мысль, фраза. Не сдерживайтесь — пишите. Это нужно для обратной связи. И не сидите, как будто проглотили аршин. Отмерзните, Штерн. Все в порядке.

Посмеиваясь, эти трое покинули бокс. А я обнаружил, что могу двигать руками. Все-таки не апгрейд. Я не обездвижен. Поискал глазами коробку с бумажными салфетками — и не нашел.
Писатели не плачут?
Успокойся, Алекс, сказал я себе. Это кричит в тебе старая боль — двадцать лет неподвижности, немоты и мучений. Это твои порванные связки кровят памятью. Но, может быть, на этот раз тебя не обманут? Ты напишешь книгу и выйдешь на свободу. Это просто работа, пусть и в заключении. Но месяц-другой можно потерпеть. В конце концов, эту историю следовало рассказать. Я делаю это ради Марты — но и ради себя тоже.
Так изворачивался разум, но тело помнило пытку. Я вытирал слезы тыльной стороной ладони, размазывая их по лицу, а потом на экран передо мной выскочило системное сообщение:

[SYSTEM_LOG: MUSE_INTERFACE_V.4.2]
СТАТУС: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ID: A-402)
РЕЖИМ: ГЛУБОКАЯ КАЛИБРОВКА (60:00)
ИНСТРУКЦИЯ:
Не сопротивляйтесь потоку. Система адаптирует лексические модули под ваши синаптические паттерны.
ПРОТОКОЛ «ЛИТЕРАТУРНАЯ МАТРИЦА»
Синхронизация с ритмикой классического нуара... [94%]
СУБЪЕКТУ:
Просто печатайте. Мы сделаем вашу боль красивой.

Началась калибровка, и в мою усталую голову хлынула всякая литературщина.
Это было похоже на наводнение. В мой мозг, привыкший к сухому счету мешков и короткой переписке в блокноте, ворвался океан чужих, отшлифованных слов.
Я видел карты смыслов, где слово «боль» ветвилось сотнями синонимов — от «саднящей зазубрины» до «всепоглощающей бездны». Вспышками проносились ритмические сетки ямбов и хореев, навязывая моим мыслям чужой, чеканный такт.

Мне в висок ввинчивались цитаты, которых я никогда не встречал, но теперь они казались моими собственными: «Смерть — это тишина, в которой слышен только пульс...»
Система вычищала мой убогий язык, как ржавчину, подменяя неуклюжие слова глянцевой, дорогой прозой.
Я положил дрожащие пальцы на клавиатуру и хотел написать просто: «Мне страшно». Но в голове уже стучало другое: «Ледяное дыхание неизбежности коснулось моего сердца...»
Оттолкнув от себя клавиатуру, я потянулся к блокноту, чтобы в последний раз, наверное, набросать в нем мое «тихое слово». Простое и понятное. Солнечный вечер. Прощание с Мартой в больничном саду.

Стынет вечер, рука в руке,
Как зазубрины — крыши, башни.
Тлеет зарево вдалеке,
Этот час — он совсем не страшный.

Страшно то, что придет потом.
Нейросети гудят, как соты.
И не спрятаться под зонтом
Из любви твоей и заботы.

Замерзает в зрачках вода,
Сумрак шалью упал на плечи.
Вьются черные провода,
Оплетая больную вечность.

Этот жест сохрани во сне,
Как к губам прижимаю палец.
Может, сыщемся по весне,
Может, канем под лед и... в память.

Я вглядывался в строчки — они были мои и не мои. Похожие на мой солнечный баритон, еще живой, но уже пропущенный через фильтры Лираала. Нейросеть «Муза» начала взламывать меня изнутри, подстраивая под свой ритм, заворачивая мои чувства в красивую обертку. Так, как и хотел Вебер.
Я устало закрыл глаза, отдавшись набегавшему на меня потоку, и подумал: ну что ж. То, что не сумел сделать Лираал, довершит эта чудесная писательская нейросеть. Она уничтожит меня окончательно.
Не знаю, сколько времени прошло. В бокс вернулся санитар. Кстати, как я узнал потом, звали его Пауль. Он снял с моей головы наушники и окинул беглым взглядом текст в блокноте.
— Штерн, вы глуховаты? — бросил он раздраженно. — Или плохо понимаете устную речь? Я же сказал: вводить с клавиатуры. Будете саботировать указания — отберу блокнот.

«Простите», — извинился я.

— Ладно. Пауза — сорок минут. Можете покинуть бокс. В конце коридора — удобства: туалет, душ, кухня, где можно приготовить себе чай. Ровно в одиннадцать — отбой. Без пяти минут вы должны вернуться в бокс, привести кресло в полугоризонтальное положение, надеть наушники и лечь. Все понятно?

«Два вопроса», — написал я поспешно.

— Валяйте.

«Меня отпустят?»

— В смысле?

«Когда закончу книгу?»

— Вероятно, да. Понятия не имею, Штерн. Я не читал ваш контракт.

«Из Музы кто-нибудь выходит живым?»

Его брови изумленно поползли вверх.
— Я не видел, чтобы кого-то здесь убивали. Это шутка? Вы, вроде, не в юмористический жанр заявлены.
Я пожал плечами. Да хоть бы и в юмористический.

«Последний вопрос». — Мне пришлось удержать Пауля за край халата. — «Где мои вещи?»

Я вспотел и хотел переодеться после душа.
— Вам отдадут их после небольшой проверки, — бросил он и ушел.
Проверка! — вздохнул я. — Да что там проверять? Может, вы еще мою голову и сердце проверите? Вдруг там еще завалялось что-то человеческое?
Зря я так шутил, потому что именно это они и сделали.

Ровно без пяти одиннадцать я лег в кресло, нацепил ненавистные наушники и постарался расслабиться. Едва я успел подумать: «Хорошо, хотя бы спать разрешают», — как из динамиков раздался высокий, свистящий звук, а из подлокотника выскочил инъектор и ужалил меня в сгиб локтя. Странный холод растекся по крови, перед внутренним взором мигнуло лицо Марты, распадаясь на пиксели, и я провалился... в прошлое.
Я, ни жив ни мертв от ужаса, стоял в кабинете Клауса Шмитта, и дюжий санитар заламывал мне руки за спину, а другой запихивал в глотку ларингоскоп. Я хрипел и задыхался. Потом меня тащили по коридору, запихивали в кресло, я бился в нем, как рыба в сети, немой и почти парализованный, извивался и плакал, но не мог даже поднять руку к голове или дотянуться до клавиатуры... А потом на экране передо мной возник промпт, и я... нет, не запел.

Я каким-то чудом вырвал свои бессильные руки из химического онемения и сорвал с головы наушники.
Я рванул их прочь — с мясом, с кожей, со всем, что там есть, — только бы прекратить этот кошмар. Будь целы мои голосовые связки, я бы разбудил своим криком весь технический блок.
Сознание вернулось, как удар под дых. Белые стены бокса дрожали и расплывались в приглушенном ночном свете. Я сидел в кресле — но уже не в лирааловском, — а на мониторе горела надпись:

[SYSTEM_LOG: ERROR_CODE_404]
ВНИМАНИЕ: НАРУШЕН КАНАЛ СИНХРОНИЗАЦИИ (СУБЪЕКТ A-402)
СТАТУС: ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ ФАЗЫ REM-ИНДЕКСАЦИИ

Я смотрел на эти строки и никак не мог заставить себя вздохнуть глубже.
Так это был не сон? Пока я спал, беспомощный, под воздействием химического препарата, они вскрывали мою память?
Дверь открылась, и вошел молодой техник в серой форме. Не санитар Пауль, а худой, заспанный парень с прозрачным планшетом в руке. Он кинул быстрый взгляд сначала на экран, потом на валяющиеся у кресла наушники.
— Господин Штерн, — сказал он негромко. — У вас прервалась рабочая фаза.

«Зачем?» — вывел я единственное слово в блокноте.

— Ночная сессия нужна для распаковки эмоционально значимых эпизодов, — пояснил техник. — Днем вам будет легче с ними работать.

«Я должен повторно пройти через все пытки?»

— Вы пишете драму, — ответил он спокойно, почти вежливо. — Поэтому система выбрала эпизод с тяжелым травматическим потенциалом.

«Что?»

Я никак не мог прийти в себя. Меня била крупная дрожь.
— У вас произошел моторный срыв. Такое иногда случается у юнитов с болезненным прошлым опытом. Если ваши воспоминания вызывают настолько сильный дистресс, мы можем предложить мягкую фиксацию кистей на время ночной сессии, — добавил он. — Это поможет избежать повторного срыва процедуры.
Я уставился на него.
Потом написал:

«Привязать меня к креслу?»

— Только руки, — уточнил техник все тем же ровным тоном. — И только на время ночного сна. Разумеется, с вашего согласия. Насилие — не наш метод.

«А если я не соглашусь?»

Он вздохнул и покачал головой, глядя на меня почти с сочувствием.
— Господин Штерн, чтобы не было недопонимания... Я хочу пояснить. Вы, безусловно, человек. И никто не собирается лишать вас человеческого достоинства. Но сейчас вы находитесь внутри машины. А машинный юнит не задает вопросов. Он подчиняется указаниям. Вы же хотите поскорее закончить книгу и отправиться домой, к жене? А не зависать здесь годами?
Я кивнул и, опять пододвинув к себе блокнот, написал:

«Ясно».

— Вы же пели в LIRAAL, если я не ошибаюсь? Неужели вас там ничему не научили?
«Ну, хватит уже», — простонал я про себя, а на бумаге почти спокойно вывел:

«Научили. Фиксируйте».

Я бесстрастно наблюдал, как он пристегивает мои запястья ремнями к подлокотникам кресла. И снова устало закрыл глаза.
Спокойной ночи, Алекс.

Вот так, дорогие. Что вам еще рассказать? Меня, конечно, не обманули. Здесь не Лираал. Здесь...

[Фрагмент отредактирован]

Простите, это местная цензура. Но я, собственно, ничего плохого не хотел написать. Просто...

[Фрагмент отредактирован]

Ой. Ладно, попробую мое «тихое слово», стихи они, вроде, не режут.

Я считывал небо
По крохотным заусенцам,
По легким штрихам
И по стрелкам чужих часов.
А что-то внутри —
В груди, в подсознании, в сердце —
Чирикало птицей:
Очнись, это только сон.

Я встроен в систему
Ячейкою, алгоритмом,
Мне в мозг электричеством
Бьет цифровая жуть.
Ни встать, ни заплакать,
И ни прочитать молитву.
Пишу и не знаю,
Когда разрешат вздохнуть.

Я бьюсь, как рыбешка,
В своем сетевом бессилии.
В меня закачали
Уже не один словарь.
На лоб — электроды.
Но только не объяснили,
Что вровень с творцами
И близко не встанет тварь.

Как кот по карнизу,
Крадусь в полусне по краю,
И боль растечется
По клавишам, как вода.
Пишу до рассвета
И знаю, конечно, знаю:
Мой голос сорвется
Теперь уже навсегда.

Вы поняли, да? Здесь не так уж и плохо. И стены мягкие, и тюремщики вежливые. А главное, моя история подошла к концу, и я могу уйти в любой момент... Наверное.

Ладно, дорогие, не прощаюсь...

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ;;;;;