Некто, Архипротолич

Пролог

Среди космической пустоты и звёздных плеяд существовали миры, населённые чудесами, аномалиями и необычными явлениями. Их несчётное количество переплеталось в огромные скопления, способные порождать жизнь, и одновременно нести разрушение Красота этих скоплений невообразима, но зачастую обманчива — за ней скрываются как диковины, завораживающие своей тайной, так и гнетущие, вездесущие опасности. Среди них встречались и такие, что способны были поддерживать жизнь многомерных великих существ — Прото-сущностей. Их возможностям нет преград, их энергия неиссякаема, а восприятие мира и вселенной необъятно и таинственно для простого жителя. Многие цивилизации почитают Прото-сущностей первыми создателями всего сущего. В их честь возникали религии, культы и учения.   

Однако речь этой истории пойдёт не только о них. Во вселенной случаются события, полностью меняющие хроники мироздания. Ничто не стоит на месте, ничто не прекращает движения, ничто не остаётся забытым. И хотя Прото-существа поддерживают свой дом в гармонии, даже их роль может кардинально измениться. Их место способен занять как кто-то более могущественный, так и простой обитатель затерянного мира, чья роль окажется предрешённой случайным или намеренным стечением обстоятельств. Для самих существ такие перемены нередки, но по меркам миров и их жителей происходят раз в сотни и тысячи лет. Ведь само понятие времени для космических сущностей лишено смысла — этот аспект не привязан к их существованию, он бесполезен и не нужен.

История пойдёт об одном представителе таких существ. Сущность, чьё рождение не поддавалось простейшему смертному разуму, ощутила горькую боль, пронизывающую ее восприятие. Произошедшая трагедия и угасшая ненависть за содеянное разрослись в ее сознании, раздирая пространство своими криками. Человечность пала так низко, что сущность узрела всю бездну страдания, которое люди причинили друг другу. Однако сила и мудрость пробудились в ней, переломив барьеры и освободив ее от оков земного бытия. Теперь, возвышаясь над разрушенным домом, она обрела новую целостность, взирая на человеческую жизнь с новым взглядом, чуждым земным страстям.

Извечная тьма окутала пространство, а осколки погибшего мира скрывали свет звёзд. Новорождённое прото-существо медленно расправляло свои конечности, осматривая своё тело и размышляло о своих новых возможностях. Оглядевшись вокруг, существо обрело новое видение, его зрение обрело иную призму восприятия. Сознание данного существа теперь не казалось таким притуплённым, принимающее волны и отголоски эха с каждого разрушенного мгновения. Впервые оказавшись в тёмном пространстве, пребывать в бесконечной и неограниченной невесомости было столь удивительно и непривычно. Чувство было сродни вечному падению или погружению в бездну — бесконечное, без надежды на опору или глоток воздуха. Только теперь, рождённое из пепла, Прото-существо более не нуждалось в дыхании и могло свободно вершить своё существование. Вместе с ним тонуло всё сущее, а само время, утратив всякую власть, бесследно кануло в космической пустоте, окончательно освободив себя от естественного бремени.

На своих ладонях, существо подобрало и осматривало остатки своего погибшей родины, чья жертва оказалась значимой в столь великом ритуале и в столь малом — по меркам вселенной — поступке. Эта горечь, тоскливое чувство утраты собственного дома, переполняла его изнутри. Ничто не могло вернуть этот мир, и лишь оно одно несло на себе тяжесть ответственности за уничтожение невинных жизней и близких людей. Никто из них не заслуживал такой участи, но их жертва не была напрасной — их сила помогла свершить нечто невообразимое и невозможное: победив другое существо, являвшееся когда-то тираном и исполнительным механизмом в руках других, таких же великих существ.

Но теперь новая Прото-сущность заменила место, давшее возможность расплатиться по заслугам проигравшему, сбившемуся с намеченного пути. Однако, до момента становления нового существа возникли тысячи вопросов, но ни один из них не порождал ответов, способных прояснить ситуацию во вселенной. Но на один главный вопрос наша история сможет дать ответ: как вышло, что существо, охваченное горем, держит в своих руках руины родного мира и почему оно решилось на столь жестокий и необратимый шаг? Ответы на эти вопросы и будут раскрыты в нашей повести.

Глава I, Часть I

По земле, где страшные морозы и беспощадные вьюги заставляют траву замерзать от корней до самых кончиков, пробежал холодный завывающий ветер над умирающими растениями, словно жалуясь на своё одиночество. Обширные поля, которые когда-то увенчивались золотыми колосьями, теперь лишены былого обилия. Земли, принадлежащие местному королевству, казались пустынными и унылыми, словно отражали затяжную тоску, облачившись в печальное одеяние. Сквозь необъятные просторы, на которых царила живая пустота, веяло меланхолией, а отсутствие культурных растений только подчеркивало затянувшееся увядание природы, словно предвещая необратимые несчастья.

На первый взгляд, низины и равнины выглядели бедными и неухожеными. Земледельцы уже почти опустили руки. Холодные ветра не стихали, делая невозможным любой труд — земля под их гнётом превратилась в плотную, как глина, пустыню. Ржавый инвентарь лишь царапал её поверхность, не в силах взрыхлить. Даже небо было не на стороне людей: серые облака неслись в вечной спешке, не давая ни дождю пролиться на почву, ни солнцу — ни проглянуть, ни согреть её. В этих краях леса стояли голые и чёрные, словно после пожара. Сухая листва давно осыпалась и хрустела под ногами, образуя спрессованный ковёр. Редкие зелёные побеги, едва проклёвываясь, тут же сдирались шквальным ветром. Времена года потеряли всякий смысл; короткое лето сразу сменялось суровой зимой, устилая землю поблёкшей замёрзшей листвой. Долгие дожди превращали этот покров в склизкую, единую массу, вязкую и неприятную.

Для местных лесных животных пропитание в этих землях трудно разыскать. Ягоды и сочные плоды на деревьях превратились в частые склизкие грибницы и мхи, а на деревьях чаще стала прорастать плесень, из-за которой питательные плоды становятся непригодными. Животным, птицам и насекомым приходится искать новые территории, не заражённые этим недугом. Корни многих растений и деревьев также пропитаны этой плесенью, которая не только портит качество древесины, но и делает её хрупкой и ядовитой. Споры этой плесени плохо распространяются через почву, но хорошо переносятся на крыльях многих насекомых. Очень много вредителей развелось благодаря этим спорам, так как насекомые адаптировались к насыщению этими вредоносными растениями. Среди этих насекомых немало паразитов, которые могут незаметно ужиться в плоти как животных, так и людей. Лесники и дровосеки порой горюют, когда обнаруживают в сердцевине бревна прогнившую полость, образовавшуюся из-за губительной плесени. Становится труднее добывать здоровые деревья, и также трудно получать из такой древесины пригодные для обработки заготовки, а поражённая гнилью даже в костёр не годилась — только чадила и не давала тепла.

Недалеко от такого заражённого леса, который пришлось начать полностью спиливать, а его земли как-то обработать и обеззаразить от хвори, находились сёла и города королевской монархии. Жители этого места не были счастливыми, богатыми или здоровыми. Королевство находилось в упадке и нищете, как и другие соседние королевства, так как многие леса и поля пребывали в непригодном состоянии с тех пор, как носились ветра и тучи, а солнце и вовсе перестало посещать эти края. Некогда богатые и крепкие строения потускнели и потеряли своё величие, а жилые здания на окраинах сёл и вовсе находятся в полуразрушенном виде. Многие из жителей не могут позволить себе ни отремонтировать свой дом, ни построить новый. Только самые бедные и отчаявшиеся жители решаются строить дома далеко от границ городов и поселений из древесины, поражённой плесенью и гнилью, но из-за сильных порывов ветров основание таких строений долго не выдерживает натиска. Такие дома в итоге порождают жуткие болезни для их жителей, и с ними боялись знаться.

Города и посёлки пребывают в упадке. Местные фермеры беднеют и теряют свои пастбища, а отчаяние порождало разбойничьи шайки, готовые отбирать последние крохи и грабить всех подряд, от заблудившихся путников среднего достатка до больных стариков и детей. Но среди группировок также возникали мелкие сборища культистов, образовавшиеся вокруг нескольких язычников и жрецов, поклоняющихся злым духам. Они убеждены, что напасть, возникшая в их землях, появилась благодаря самим фермерам, торговцам и ремесленникам, разозлившим лесные силы, отчего и породилась хворь, плесень и упадок жизни повсюду. Некоторые представители высшего общества нанимали себе воинов, которые были отправлены на истребление таких культов, а также отправляли охотников на поиски их главарей. Но результатов с таких поисков не было, только ещё больше происходило нападений и разбоев, проходящих по сёлам и деревням. Королевство вымирало от напасти, и никто ничего с этим не мог сделать. Даже регулярная армия в лице доблестных рыцарей не могла повлиять на эти проблемы. Скорее, рыцари не были заинтересованы что-то менять. После многих разбоев и бандитских налётов от сёл и городов оставалось много разрушенных руин, и рыцари с удовольствием подбирали остатки драгоценных вещей, которые могли кому-то продать ради выпивки. Более того, некоторые рыцари могли себе позволить самовольное дебоширство, из-за чего окружающие люди плохо отзывались и разводили слухи об их деятельности.

Но даже в такое время в королевстве находились умелые руки. Мастера не только меча и лука, но и ремесленники, чьи молотки и пилы творили чудеса. Даже из мелких обрубков здоровой древесины они могли вырезать диковинные игрушки или сувениры. Их искусство порождало вещи с трудно постижимыми механизмами: шкатулки с потайными замками и скрытыми отделениями, большие игрушки-качели в виде боевых коней с бархатными сёдлами, либо же мебель и скульптуры, что когда-нибудь стали бы семейными реликвиями в богатых домах или украсили бы коллекции ценителей старины. Для местных это были просто безделушки, но для самих мастеров — целое искусство, в которое они вкладывали душу.

История одного такого мастера затрагивается в данной повести, чьё имя оказалось не столь значимым и не столь важным, позабытым, канувшим в безвременье, покрытым пылью времён и развеянным ветрами. Мы же назовём его Некто — простой ремесленник, живший ни худо ни бедно. Он не имел славы в королевстве за свои поделки, но окружающие детишки местных жителей очень любили его игрушки, что переходили от поколения к поколению. Хотя Некто и не был знаменит в королевстве, хотя происходил из семьи инженеров, которые участвовали в формировании местного зодчества – спроектировали и сконструировали несколько королевских зданий и сооружений, в том числе и проектировали часовни, окружение нижних и верхних дворов, резных ворот и бойниц. Некто мог наблюдать в детстве, как его родные мастерили, собирали и вырезали все эти элементы. Можно было сразу заметить, насколько качественно были выполнены эти элементы. И долгое время местные замки и крепости славились такими особенностями, что вызывали восхищение своим исполнением. Только потускнело былое величие этих произведений, резные арки рассыпались, крыши прохудились, и стены потрескались.

Некто был старшим ребёнком в семье. Не был слишком любопытным, но вполне прилежным в учёбе и воспитании. В юности никаких высоких заслуг и подвигов не совершал и не получал, потому его сверстники, знакомые и односельчане мало что могли вспомнить, если вдруг речь заходила о воспоминаниях об этом человеке. Его младшие брат и сёстры росли счастливой беззаботной жизнью, учились естественным наукам и в скором времени образовали семьи, отправившись жить в дальние страны. Однако Некто остался. Он наблюдал за смертью своих родственников, как люди увядали и разбредались, бросая свои дома и земли ради глотка чистого воздуха вдалеке от погибающей родины, где не буйствуют разбои и болезни. Опустевшие поселения стали пристанищем для бандитов, а одинокие избушки и землянки опустошались мародёрами, после которых оставались абсолютная разруха и запустение. Но жилище Некто оказалось нетронутым – окружающее село ещё было людным, и местные люди продолжали жить и сосуществовать, несмотря на окружающую разруху, надеясь на защиту королевских воинов. Пускай и рыцари могут по-хамски обойтись с людьми и проявить себя не самым доблестным образом, однако всё же некоторые из них дают отпор многим налётам. Были случаи, когда Некто помогал укреплять стены и укрепления, помогал тушить пожары и возводить дома после налётов, но он не собирался бросать своё единственное место, что осталось у него. Его не особо волнует судьба людей, которые живут с ним по соседству, как и не волнует, что рушат и грабят негодяи, когда посещают их село. Но ему важно сохранить кусочек своей земли, чтобы дожить спокойно свой век на своей земле.

Его мастерство простиралось дальше игрушек и рукоятей — в его доме можно было найти и шкафы с филигранными фасадами, и комоды с секретными отделениями, и резные сундуки. Для ежегодной сельской ярмарки Некто привез несколько таких работ. Каждая вещь была уникальна: один комод сиял полированной ольхой, другой поражал сложными изгибами из тёмного дуба, третий отличался витыми колоннами и скрытыми несложными замками. Казалось, каждый предмет был искуснее предыдущего. Их-то и приметил проезжий барин — солидный мужчина в дорогой медвежьей шубе, остановившийся на ярмарке случайно. Долго ходил он между творениями Некто, проводя рукой по идеально гладким поверхностям, проверяя бесшумность ящиков, восхищаясь сложностью резных узоров. Выбрать один предмет оказалось невозможно — каждый был шедевром. В конце концов барин подозвал мастера и, глядя на него с неподдельным уважением, предложил переехать в его усадьбу со всеми инструментами, став постоянным мебельных дел мастером при его дворе. Некто выслушал внимательно, но покачал головой. Объяснил, что его искусство рождается из этой земли, из шума родного леса и для здешних людей. Барин, хоть и был озадачен, понял — перед ним не ремесленник, а настоящий художник. Приобретя сразу три понравившихся предмета, он уехал, увозя с собой мысль, что истинное мастерство не зависит от чинов и палат.

Для жителей Некто был непростым человеком. Его постоянная помощь и поддержка, бесценные дары для детей и стариков были сделаны от всей души, с некой заботой. Небольшие волчки часто можно было встретить во дворах практически везде, у кого были маленькие дети. Фигурки диких зверей оставались на деревьях или на лужайке, чаще всего вместе с ними, порой среди них можно было заметить разных драконов и ящеров, не похожих друг на друга. Недалеко от села был пруд, слегка заросший камышом и огороженный высушенными деревьями, чудом уцелевшими после пожаров. В этом пруду можно заметить лодочки и кораблики — порой дети устраивали корабельные баталии, но удивительным образом ни один кораблик не был потоплен. Если игрушки терялись, трескались или разбивались, их возвращали к Некто, чтобы он смог починить свои творения. Порой бывало так, что мужчина поворчит немного, но сделает то, что от него просят, а порой игрушки получались лучше прежних, и драконы вновь парили в сказочных мечтах детей, и корабли вновь пересекали горизонты перед неизвестностью. Детям вновь открывались фантастические возможности в их безграничном воображении. Для стариков и больных Некто любил делать разные трости, кресла и мебель, которые могли частично скрасить нелёгкую жизнь бедных жителей.

Не только безделушки выходили из рук мастера. Своё ремесло Некто использовал также для ремонта и реставрации рапир, сабель и других режущих предметов. Больше всего Некто нравилось возиться с их рукоятями — он не был кузнецом и не мог искусно выковать острый меч, что мог бы рассекать прочные щиты и крепкие стены, но точно мог сделать надёжную рукоять с красивым навершием. Некто не был ювелиром, хоть и ценились мечи с драгоценными камнями, но для него было важнее сделать практичный результат. Гарда в его исполнении также могла иметь необычную форму, но баланс получившегося эфеса меча не терялся, отчего владельцы восхищались результатом работы мастера. Если же меч ничем примечательным не отличался, то Некто мог увлечься, сделав красивое навершие, герб или рисунок, связанные с жизнью хозяина лезвия. Даже после долгой битвы таким мечом рукоять могла выдержать долгий натиск, а рука владельца не соскользнет, если только атакующий применит достаточно силы, чтобы выбить клинок.

Среди детей и юношей, в том числе и девочек, находились желающие получить игрушечный и тренировочный меч, выполненный руками Некто. Как же могли проходить бои без крепких и красивых мечей от соседа-мастера? Во время серых и не слишком холодных дней, даже когда в деревне особо ничего не происходило, дюжина детей и подростков устраивали тренировочные бои на мечах, тем самым тренируя свою подготовку. Были, конечно, и учителя, которые обучали фехтованию, но они обычно в такие моменты сидят поодаль от мест крупных несерьёзных сражений. Такая возможность появилась у детей, когда Некто исполнил одно из своих обещаний. Ранее, будучи таким же подростком, во время одного из налётов на деревню бандиты случайно покалечили детей и их мать, хотя не собирались причинять никакого вреда. Их вынудили так поступить, когда местный рыцарь попытался задержать их. Некто наблюдал эту картину и хотел было защитить и детей, и женщину, но мог ли подросток отбиваться простой палкой против подготовленного преступника? И вот со временем, когда Некто овладел своим ремеслом, он смог обеспечить детей красивыми и прочными деревянными мечами, которыми удобно и тренироваться, и давать неплохой отпор против неумелых и неповоротливых негодяев. Некто также иногда помогал местному кузнецу, когда тот начинал делать первые мечи. Рукоятки кузнеца были грубыми и могли развалиться, но это не делало кузнеца плохим: лезвия получались первоклассными и прочными. Некоторые юноши, получившие такие мечи, уже переросли в доблестных воинов и служат своему королевству далеко от родных краёв, храня памятное оружие. Деревянные мечи были практически у всех подростков и юношей. Как и деревянные игрушки, их можно было встретить в руке или в ножнах у каждого крепкого мальчишки, а также за поясом у местных рыцарей и на стенах в домах стариков, что воевали ранее и теперь продолжают хранить оружие в качестве напоминания о былой службе.

Одна из таких рукоятей заинтересовала путешествующего бродягу, что решил посетить деревню. Он был одет в тусклые одежды, что ранее имели яркие цвета, но выцвели со временем. Волосы бродяги доходили до плеч, собранные в хвост и прикрытые протёртой банданой, а на лице имелись тонкие усы и небольшая бородка. Его рубашка имела множество швов и заплаток, а жилетка имела множество надрезов и пробитых отверстий. На руках мужчины красовались браслеты из разных бусин, будь то круглые, плоские, металлические, деревянные, имеющие также и другие причудливые формы, напоминающие глаза или зубы, но в то же время выглядели так, словно это были корни. Кисти покрывали кожаные перчатки с дырявыми пальцами. Пояс бродяги был широкий, имел несколько пряжек, крючки под мешки с разными предметами, а также крепились ножны одного меча и одного ятагана. Афгани, походная обувь, были также потёртыми и испачканными, но никаких швов и заплаток не было заметно. Под афгани красовались носы пурпурных башмаков с металлической пяткой, характерно стучащие по земле. Ухналь, так звали бродягу, путешествовал по округе королевства, находясь в поиске человека, что мог бы помочь отремонтировать его ятаган. Проходя мимо деревни, его взор остановился на тренировочных мечах у местных мальчишек — столь интересными они ему показались. Он хотел было поинтересоваться, откуда у детей столь дорогие мечи, но подростки вместо ответа решили встать в стойку, так как к ним обратился чужак. "Мы ответим тебе, если победишь нас!" — заявили мальчишки. Их было трое, но двое лишь имели тренировочные мечи. Тогда Ухналь усмехнулся, решил ответить на вызов. "Я смогу вас побороть и без мечей," — заявил бродяга — “Посмотрим, чему вас тут учат,” — промурлыкал он, потирая руки. В подобных деревушках редко встретишь достойного противника, а развлечься по дороге было бы неплохо. Он не ожидал столь нахального решения побить его, но ему нравилось находить азарт в битве даже там, где его не было. Медленными и плавными шагами мужчина стал подходить к подросткам. Тренировочные мечи взмыли кверху, юноши собирались одновременно застать врасплох бродягу, хотя смутно понимали, какую тактику боя стоит использовать, заранее даже не обговорив между собой. Мужчина увернулся от обоих деревянных клинков и, обойдя вокруг одного парня, толкнул своим ботинком так, что юноша слегка подлетел, приземлившись на живот и оставив после себя небольшой след. Второй юноша, увидев поражение товарища, с лёгким рычанием подбежал к мужчине, готовясь атаковать боковым взмахом. Ухналь не собирался всерьёз драться и хотел было также ногой откинуть второго юношу, но паренёк успел пригнуться и сумел маневрировать свой удар снизу вверх. Отвернувшись и от такого удара, мужчина слегка удивился. Видимо, местных парней хорошо готовят. Тогда бродяга решил использовать свои руки и с лёгким смехом ринулся к подростку, но тут же заметил, как второй паренёк стремительно подбегает, чтобы нанести колющий удар. "Ну нет, в такую ловушку я не попадусь," — подумал мужчина. Схватив несущуюся руку с мечом стоящего, бродяга направил корпус паренька против своего товарища, тем самым остановив бегущего и повалив двух парней к своим ногам. Подростки растерялись и начали друг на друга ругаться, пытаясь подняться. Рассмеявшись, Ухналь уже было собрался продолжить, ведь наверняка третий паренёк был бы готов тоже заступиться за своих друзей…

— Прекратите! — грозный голос раздался на улице. Хотя поблизости никого не было, на дороге появился ещё один мужчина. Третий паренёк стоял за его спиной. У мужчины была серая борода с редкими седыми волосками и грубыми морщинами на лице, а голову прикрывала свернутая тряпка. Руки были в крагах, а на мускулистом теле — плотный фартук с инструментами. Скорее всего, этот мужчина был кузнецом. — Бездомный пёс без причины не будет кидаться на всех подряд, а ты, должно быть, просто бешеный, — его взгляд был хмурым, но мужчина явно не был настроен на драку. Стекающий пот на шее и плечах говорил о работе, от которой его оторвала передряга с детьми.

— Брось, старина, я же их даже не покалечил, — развёл руками и слегка улыбнувшись, ответил Ухналь. Он отошёл от юношей подальше, показывая тем самым, что больше не желает иметь с ними дело. — К тому же, я лишь спросил, а они решили меня проучить. Кто-то же должен обучить их манерам гостеприимства.

— Ты больше похож на разбойника с таким арсеналом, чем на дорогого гостя, — кузнец указал на мечи у пояса. — Что тебе нужно в этих краях? Ты явно не здешний, а юнцы так обошлись с тобой, потому что не любят таких оборванцев. Многое пережила эта деревня, и на их долю тоже сошлось немало боли.

— Вот как, — нахмурился Ухналь, потирая рукой подбородок, на миг задумавшись. В его голове тут же промелькнула мысль, но он тут же решил её оставить на потом, так как перед ним стоял человек, готовый ему помочь. — Слушай, ты ведь можешь помочь мне? Я искал человека, который сделал эти замечательные мечи для парней. У моего меча рукоятка плохо держится, и потому искал…

— Рукояти я не чиню, и эти сделал не я, — перебил кузнец. Юноши понуро встали подальше от разговаривающих мужчин, но затем тут же убежали прочь. Бродяга слегка удивился ответу кузнеца, тут же указывая на убегающих парней. — Эти рукоятки сделал другой мастер. Я провожу тебя к нему, если прекратишь драться со шпаной, — ответив, кузнец тут же развернулся. Ухналь пожал плечами и последовал за ним.

Дом, к которому пришли кузнец и Ухналь, был в хорошем состоянии. Это была одноэтажная изба с кирпичной трубой и парой окон. Двор не был большим, в нём не было колодца, стойла, загона или огорода, что говорило о том, что хозяин дома не был фермером. Кузнец постучал в дверь — широкую дверь с тяжёлым металлическим кольцом и крупными петлями. “Какая массивная дверь!” — удивился Ухналь, рассматривая перед собой деревянное укрепление. Было сложно заметить, однако если приглядеться, то на двери можно обнаружить очертания разных сложных узоров. И ведь правда, Ухналь ещё раз удивился, когда увидел знакомые силуэты. Вот карта королевства, границы которой еле проглядываются вокруг всей двери. Вот профиль нескольких правителей — двух из них Ухналь застал в своей жизни и даже видел короля вблизи. Тут были и очертания разных зверей, мечей, инструментов. Да что уж, тут были вырезаны лица людей, которых бродяга встретил в деревне. Вот даже профиль кузнеца проглядывается, словно дверь была не дверью, а зеркалом, в котором проглядывается отражение мужчины рядом. Также на двери были укреплены несколько металлических балок, прикреплённые крупными гвоздями. Эти балки были врезаны в дерево так, словно придавали не крепость двери, а помогали ей защищать что-то, что могло вырваться изнутри.

— Мы вместе с ним делали эту дверь, — угадав мысли Ухналя, тут же заявил кузнец.

— Чудно как, даже в богатых домах не встретишь такое произведение искусства, — широко улыбнулся бродяга, и в этот момент дверь с тяжёлым скрипом отворилась. За ней высунулся мужчина средних лет, с короткой стрижкой, в которой проглядывали седые участки волос, на его лице была бледная кожа с лёгкими морщинами, а одежду было немного трудно разглядеть, так как мужчина был покрыт стружкой и опилками.

— Вот тот, кто тебе нужен, — медленно ответил кузнец, — Я пошёл. - он бросил на Ухналя тяжёлый взгляд, словно взвешивая, стоит ли оставлять его с товарищем наедине, но, вспомнив о незаконченной работе у наковальни, махнул рукой и зашагал прочь.

Бродяга проводил взглядом уходящего мужчину, а затем, улыбаясь, вошёл в дом. Запах разных видов древесины тут же ударил в нос мягкими, сладкими, терпким ароматом. Даже в лесах недалеко от этой деревни трудно было ощутить столько запахов. Хозяин что-то пробурчал себе под нос, перебирая слова “не вовремя” и “снова не в срок”, но бродягу не особо волновало это. Некто провёл бродягу в другую часть дома, где находилась мастерская с камином. Мало того, что пол дома был также обсыпан опилками, так в мастерской и вовсе было не пройти: в одной части были поленья, причём Ухналь сразу подметил, что эта древесина была довольно качественная, нетронутая хворью, а в другой части мастерской находился стол, покрытый лучинами, брусками, заготовками. Повсюду валялись инструменты: пилы, стамески, что сломанные, что целые, и ещё множество других приспособлений, которых бродяга и вовсе в глаза не видал ни разу.

— Ты уж извини, гостей не ждал сегодня, — Некто взял веник и немного подмёл вокруг бродяги, усадив его на подготовленный стул. Мужчина также сел напротив Ухналя, засучив рукава. Бродяга подметил множественные шрамы и порезы на кистях. Перед ним явно сидел мастер своего дела, переживший множество травм. — Ну что ж, рассказывай, с чем тебя привела твоя дорога ко мне?

Бродяга вновь улыбнулся, вынимая свой ятаган. Он несколько раз взмахнул им перед мужчиной, характерно рассекая воздух громким свистом, исходящим от клинка, и вложил в руку Некто. Мужчина пару раз сжал клинок — у ятагана было неровное лезвие, но даже с выбитыми фрагментами он выглядел внушающе. Но именно рукоять оказалась слабым местом полученного оружия.

— Понятно. Ещё десяток быстрых взмахов, ещё пять отбитых атак и ещё один удар по прочным латам — и, считай, рукоятка рассыпется на глазах, — сделал свой итог Некто, вплотную рассмотрев рукоятку. С виду она могла ещё долго продержаться, но её было неудобно обхватывать. Таким образом, владелец ятагана мог и вовсе лишиться оружия, если сильным ударом попытаться выбить его из неумелых рук. Но перед мужчиной сидел не какой-нибудь неопытный воин, а кто-то достаточно умелый, свирепый боец, побывавший во множестве битв. По его одежде можно судить, что мужчина не только по суше путешествовал, но и по морям. Скорее всего, он прибыл откуда-то издалека… — И как скоро вы бы желали получить своё оружие обратно? — спросил Некто. Он встал и направился к столу, попутно смахивая с него опилки и заготовки, приступая к работе.

— Чем скорее, тем лучше, — сквозь слабую улыбку ответил Ухналь. — Я не хотел бы надолго здесь задерживаться.

— Вы торговец? — спросил Некто, выбивая рукоятку. Лёгким движением мастера "уши" клинка раскрылись, рукоять рассыпалась, оголяя металлический стержень клинка. Гарды у ятагана не было, что являлось типичной особенностью данного оружия и, как следствие, характеризовало стиль боя гостя, способного владеть мечом обеими руками.

— В каком-то роде можно и купцом назваться, — бродяга похлопал по мешкам на поясе, набитым монетами. Ухналь наблюдал, как мужчина снимал мерки с будущей рукоятки, прикладывая заготовки, взятые откуда-то из-под стола. — Что глазу покажется красивым, тут же куплю. А если выгодный покупатель найдётся, так и не жалко продать будет.

— Вот как, — сквозь зубы чуть позже высказал мастер, закрепляя заготовки и "уши" ятагана. Бродяга не стал отвлекать мужчину от дела, лишь продолжил осматривать помещение. У мастера было мало ценных предметов, что могли бы заинтересовать Ухналя. Было ясно, что этот мужчина не слишком привязан к ценным безделушкам и больше ценит предметы, сделанные своими руками. И этот мастер прямо сейчас вкладывал свой ценный труд в ятаган, что продолжит служить верой и правдой Ухналю. Пока эта мысль завершалась, Некто подошёл с клинком к бродяге.

— Попробуй, как будет держаться в твоей руке, — мастер протянул ятаган. Мужчина встал на ноги, снял перчатку с правой руки и перехватил свой клинок. Рукоятка не была закончена, но даже в таком виде Ухналь почувствовал, как оружие легко ложится в руку. Он сделал пару взмахов и вонзил клинок в одну из несущих опор дома.

— Это великолепно, и я не нарочно, — засмеявшись после небольшой паузы, сказал бродяга. Когда Ухналь протянул свой ятаган, Некто непроизвольно отшатнулся, словно увидев змею. Рука сама дёрнулась, а в голове зазвучали слова проклятий, которые он слышал от обезумевших жителей во время разгрома. Гость взглянул на мастера, но встретился с хмурым взглядом. В глазах Некто вдруг появился гнев, одна рука была сжата в дрожащий кулак, а во второй виднелся короткий нож. — Ну что ты, будешь теперь на меня сердиться из-за этого? — ещё сильнее рассмеялся Ухналь. Реакция мастера одновременно и рассмешила, и озадачила бродягу, но причина оказалась совершенно в другом.

— Твоя рука, — Некто указал ножом на правую руку, — Я уже видел такой знак. Отродье.

Ухналь остолбенел, но не подал виду. Действительно, на его руке красовалась метка — метка прислужников одного из культов, что в округе бороздили просторы королевства и грабили незащищённые деревни. Бродяга вынул ятаган и медленно опустил его в ножны, сложив руки на поясе. Он вынул из-за пазухи мешок монет и собирался уже договориться с мастером, но тот его остановил.

— Я не собираюсь чинить оружие, служащее бандиту, от рук которого пролито много крови невинных жертв, — голос Некто был взволнован, но его слова были уверенными. Некто хотел донести свою скорбь и обиду своей речью, пока у него выдался шанс встретиться с глазу на глаз с тем, кого так презирал. — Я не для того совершенствовал своё ремесло, чтобы помогать какой-то шпане достигать свои гнусные цели. Такие, как ты, приходят сюда, грабят нас, убивают детей, женщин, стариков, а для чего? Чтобы вы жили себе без забот, а мы потом страдали от ваших напастей?! — мастер чуть ли не кричал. Он подступал ближе к бродяге, вытесняя его к выходу из дома. — Я не стану заканчивать свою работу. Убирайся вон, и чтобы ноги твоей в этой деревне не было. Тебе здесь нечего делать, а если не поторопишься, ты целым отсюда не выйдешь.

Ухналь подходил к двери. Конечно, этот мастер не являлся хорошим воином, да и его руки от напряжения и злости заметно тряслись, но он точно не шутил. Тогда бродяга сложил ятаган в ножны, поправил воротник и встал у двери.

— Значит, на том и закончим, — бродяга с трудом отворил тяжёлую дверь и уже оказался одной ногой за порогом. — Но я с тобой прощаться не буду. Ты будешь обязан мне, — демонстративно похлопав по ятагану и хитро подмигнув, Ухналь вышел за дверь, что со скрипом закрылась за ним, а за ней удаленно слышались широкие шаги.

Поднятые опилки медленно опускались на плечи и волосы Некто. Он ещё долго стоял в стойке с ножом, в ожидании немыслимого подвоха. Его глаза напрягались, всматриваясь в дверь, что неподвижно продолжала оставаться закрытой. Спустя время Некто опомнился, когда ноги вдруг задрожали от усталости. Он не знал, как долго так стоял у двери, но точно был уверен, что потерял много времени, так как работы оставалось много. Слова бродяги ещё долго эхом раздавались в голове мастера, отчего тот случайно порезал ладонь во время обработки заготовки. Некто слегка знобило от прошедшего разговора и лишь лёгкое сожаление накатило на него. Сожаление, что он не смог хотя бы ударить незнакомца за все деяния, что сделали такие, как он. Он даже…

…не узнал его имени, — с такой мыслью Ухналь выходил из деревни. Его улыбка перешла в лёгкую озадаченность. Пусть ятаган и имел уже более крепкую рукоятку, но неизвестно, как долго она может прослужить. Ведь это даже не оконченный вариант, хотя по ощущениям казалось, что такая рукоятка не отличается от изначально выполненной. Только никаких узоров нет, и вряд ли такая работа окажется крепкой. "Битва покажет", — думал бродяга, направляясь к дальним холмам. Его ждали приятели и бандиты, расположившиеся далеко от деревни. Ухналь прошёлся один по населённой местности, разузнав для себя всё необходимое. Следующей ночью эта деревня окажется вновь в огне. И от нападения банды Ухналя она точно не переживёт.

Глава II

День близился к вечеру, но окружающее освещение будто и не менялось: как с утра было смугло и серо, так и вечером свет оставался в пасмурных оттенках. Ещё один день, в котором солнечные лучи так и не пробились сквозь плотные облака, а сумерки распространялись повсюду, став повсеместным явлением. Несмотря на возможную окружающую опасность, жители деревни лениво и нехотя разбредались по своим домам, завершая очередной унылый день. Лишь дети и подростки с беззаботной надеждой ещё долго не успокаивались, но, поддавшись усталости, готовились ко сну. Огни в домах один за другим стали гаснуть, оставляя в одиночестве лишь несколько фонарей, горящих на масле.

Мысли Некто в эту ночь сбились в кучу. Внезапная встреча с таким необычным и опасным гостем заставила о многом задуматься. Он лежал и ворочался на нарах, набив подушку соломой и опилками для мягкости. Должно быть, ему следовало в первую очередь оповестить остальных о появлении такого негодяя в окрестностях, но по какой-то причине он не стал этого делать, решив закончить этот день работой. Он долго представлял себе, как он и его односельчане объявят об этом бродяге, возьмут топоры и вилы, начнут искать его и сгонят к оврагу или какой-нибудь яме. Как заколют этого преступника, несмотря на то, кем бы он ни был. Как затопчут за все деяния, которые им пришлось пережить за последние годы. От представленных образов расправы над ним Некто и улыбался, и нервно чесался и дрыгал ногами, и один раз чуть не воскликнул от торжествующего плана мести.

Пару раз Некто себя успокаивал, будто он был сам не свой. Как это — отомстить? Почему он может позволить себе такие мысли? Неужели теперь не существует грани, разделяющей его и того бродягу? Чем же тогда он лучше, раз желание отомстить стало желанным, а расправа над человеком окажется самым зрелищным событием в его жизни? Как все его мысли пришли к этому? Некто открыл сонные глаза и бодрствующим сознанием осмотрел свой дом. За окном слабо горел свет колышущейся свечи масляного фонаря, которая могла погаснуть в любой момент из-за некачественного топлива. В домашнем камине тлели угли, от которых исходило слабое тепло. В комнате почти ничего не было видно, лишь слабо очерчивались предметы мебели, но Некто было не важно, что находилось в комнате. Он прекрасно знал эти предметы, сделанные его руками и служащие уже всю жизнь. Никогда не сомневался в их качестве, и, когда срок службы подходил, он либо чинил и менял изношенные предметы, либо пускал их в домашний костёр. И всё это окружение придавало уют, который нигде более невозможно было получить. Древесный запах мастерской, лёгкий пасмурный ветер, что бегает от края до края деревни и проносится сквозь этот дом, и частые гости в лице близких и знакомых — всё это придавало значение. Именно здесь и сейчас Некто пребывал в блаженном покое, осознавая своё место. Всё ли устраивало Некто в его жизни, и был ли он в достатке, несмотря на происходящее? Он не был одинок, но уже поздно заводить семью в его возрасте, да и стоило ли? Он всему своему мастерству обучит местных, когда захворает. А пока в его жилах течёт кровь, пока руки могут, он будет и дальше творить и мастерить, чего бы ему это ни стоило. От таких мыслей внезапно стало спокойнее, больше не угнетали мысли о расправе и мести, и все другие проблемы отошли на второй план. Ведь мысли о важных поступках были более значимыми и приятными, нежели действия, вгоняющие во мрак душу. И, засыпая на своих нарах, Некто ответил на свой же вопрос: отличия между ним и бродягой заключаются в поступках, и уж бродяга точно ничего правильного в своей жизни не сделал.

Пускай в одном сознании светлые мысли навевали тепло и уют, в другом назревало нечто, во многом имевшее противоположные намерения. Как только настала ночь и в деревне ничего не подозревающие жители отправились спать, вокруг стало настолько тихо и спокойно, что тишина оглушала. Сквозь непроглядный лес подступали участники банды Ухналя. Их план заключался не просто в быстром разорении этой деревни, но и в её полном уничтожении: её необходимо было стереть, не оставив никого и ничего. Ухналь и его банда прислуживали одному из жрецов тёмной магии, который дал чёткое задание — уничтожать слабых, не оставляя ни следа. И самым важным требованием этого задания было то, что Ухналю необходимо было искать такие деревни, которые ранее давали отпор бандитам и налётчикам. Жрец, чьё имя было Корирун, объяснял это таким образом: жители таких деревень и городов были словно язвой природы. Мало того, что духи были в ярости от их вмешательства в законы природы, так они продолжали существовать словно неизлечимая болезнь: даже если оставить почти здорового человека после долгого лечения, болезнь вновь могла вернуться. Также и жители существовали словно роковая хворь для их мира, потому, по мнению жреца, стоило принять решительные и радикальные меры по отношению к тем жителям, что так упорно продолжали своё бессмысленное существование.

Но для Ухналя было не важно, какими мыслями следовал этот бородатый безумец. Хотя ему было жалко подростков и детей, которым ещё предстояло чего-то добиться в этой жизни, Ухналь без колебаний выполнял приказы своего покровителя. Он недолго готовил нападение, разъяснив бандитам план действий, а также предоставив схему строений и важных зданий, которые успел разглядеть. Но главное, ему нужно было поквитаться с тем парнем. Ухналь принял на свой счёт то, как мастер обвинил бродягу, пускай тот и ничего не делал ранее. Но теперь наглый сельчанин получит свою долю холодного металла от рук так называемого разорителя.

 

Бандиты подступали, стараясь бесшумно продвигаться сквозь заросли. Местные собаки, проснувшись и почуяв неладное, начинали рычать на окружающее пространство, но выпущенные стрелы не дали им громко залаять. Лишь предсмертное поскуливание исходило от умирающих животных. Подступив к домам, разбойники зажгли факелы, оголили мечи. Ухналь вышел медленным шагом из боевого построения, вынимая свой ятаган и взяв факел из рук одного из бандитов. Подойдя к одному из домов, он поджёг крышу, громко крикнув и направив оружие в сторону обречённой на погибель деревни.

– Сжечь здесь всё и никого не оставлять в живых! – с этими словами разбойники ринулись к домам, ломая двери, разбивая окна и вторгаясь внутрь, пробуждая напуганных жителей. Ухналь улыбался, поджигая дома один за другим. Его внутренний азарт к внезапной битве разгорался, а возгласы товарищей становились громче: “Хей, не робей!”

Бандиты вламывались в дома, пробуждая жителей. Крики разбойников приводили в ужас стариков и детей, которые не успевали ничего сделать. Кто-то успевал выбежать из дома в поисках спасения и защиты, но метательный нож или стрела достигали свою жертву. Пламя охватывало стены и крыши ветхих домов, жар распространялся быстро, а горящие здания громко потрескивали, словно пытались передать другим домам об опасной напасти. Жители деревни попытались собрать ополчение для обороны, но бандитов в этот раз было слишком много, и в суматохе было трудно что-то разобрать. Мужчины и женщины выставляли вилы, грабли, серпы, всё, что попадалось под руку, использовали против злодеев, скрываясь под обломками собственных домов и защищаясь кусками обугленных стен, которые всё ещё как-то могли защищать от лезвий и наконечников.

Некто долго просыпался от тяжёлого сна и долго не мог понять, что происходит, почему такой шум за окном. В полудрёме он обнаружил горящие дома и бегущих жителей, спасающихся в панике от бандитов. Некто не мог поверить своим глазам – это снова случилось, но теперь уже из-за него, из-за его отказа! Он обомлел от происходящего, не в силах сдвинуться от окна, но он точно должен был хоть что-то сделать. Ведь мужчина не мог стоять и глазеть, как рушится его мир, но он не сходил с места. Он слышал крики и мольбы слабых, он видел, как мародёры грабили и рушили дома, он видел, как похищали детей и молодых женщин. Даже когда из окна на него посмотрели двое верзил, Некто не мог и шагу ступить – от происходящего ужаса его тело не двигалось. Ноги были ватными, а в горле стоял холодный сковывающий ком страха. Разум, привыкший к размеренному труду и расчёту, оказался разбит этой внезапной жестокостью. Он был не воином, он был ремесленником, и его мастерство было бесполезно против грубой силы

Громилы разбили его окно, кинув в него большим камнем. Некто еле успел увернуться от камня, скрывшись в соседней комнате, в торопях разыскивая что-нибудь в качестве обороны. Бандиты обошли дом, попутно поджигая его стены и крышу, отчего в доме возникло много дыма. Некто наконец нашёл тяпку и нож, которым обрабатывал древесину, но возвращаться обратно было опасно, дым уже полностью заполонил дом. Тогда Некто подбежал к тяжёлой двери и, в попытках выбраться из дома, обнаружил, что она заперта снаружи. Должно быть, бандиты чем-то подпёрли и без того тяжёлую дверь. Выругавшись несколько раз и ударив плечом дверь, Некто побежал в сторону дыма, стараясь не останавливаться и не получить ожоги от языков жаркого огня, охватившего его дом. Он нырнул в клубы дыма и выбил горящую раму своего окна, защищаясь руками и тяпкой. Во время прыжка Некто закашлял и задыхался, в спешке вдыхая и дым, и остатки чистого воздуха. Он свалился на дорогу, наблюдая, как горит его жилище и окружающие дома, от которых тянулись большие серые столбы дыма, тянущиеся к ночному небу.

Бандиты обступили Некто, слегка хихикая и приговаривая, насколько жалок оказался мужчина. В суматохе Некто порезал одному из бандитов лицо, но тут же получил кулаком в живот, а следом чей-то ботинок ударил мужчину по подбородку. Но короткий свист тут же всё прекратил – к дерущимся подошёл Ухналь, у него был озадаченный и суровый вид, а в руках он держал свой ятаган, который Некто так и не доделал.

– Этот бедолага мой, собаки, – выругался Ухналь, сплюнув на землю. – А вы идите дальше развлекаться в игрушки. Взрослые сами между собой побеседуют, – главарь разбойников улыбнулся. Его товарищи бросили мужчину и ушли разгребать полусгоревший дом Некто, надеясь, что смогут спасти что-то ценное. Некто попытался встать, но ноги и в этот момент не слушались, тряслись, а живот нервно заныл от удара. Подбородок горел, челюсть стучала от перенапряжения. Мужчина был разбит изнутри, но взглядом с Ухналем не встретился.

– Ну что ты в самом деле, – бандит улыбнулся, разведя руками. Он медленно подошёл к Некто, делая вид старого знакомого, будто они встретились спустя много лет. – Ты же не думал, что всё так обернётся, верно? Я всё ещё удивляюсь, как ваша деревенька выжила спустя столько налётов, ума не приложу, – язвительный смешок разозлил Некто. Он попытался ударить разбойника, но тот лишь сделал подножку и опрокинул ремесленника на спину. В момент, когда Некто упал, свалилась и крыша его дома, выпуская стаи искр, рухнув и придавив кого-то из разбойников, что кричал под горящими поленьями. Его не собирались спасать, и также никто не собирался спасать Некто.

Жар наполнял слезами глаза мужчины. Мысли смешались, страх сковывал движения, гнев не давал размышлять быстро и рассудительно, а печаль и тоска сдавливали грудь. Ползая по земле, мужчина пытался подняться и найти чем обороняться. Ухналь пинал его, тело мужчины падало и перекатывалось на разбитое стекло, валялось на обугленных досках, поднимая пыль, несколько раз скатывалось в дорожную грязь. Некто смог кинуть камень в разбойника, один раз смог уверенно встать и попытаться ударить, но тут же получил удар в грудь и вновь свалился на землю. Бандит схватил мужчину за воротник и куда-то потащил. От удара у Некто потемнело в глазах. Он услышал возню и крики, должно быть, Ухналь кого-то встретил из горожан, но он не смог этого увидеть. Только звук рассечённой плоти ещё больше напряг мужчину, а от упавшего тела в ближайший овраг впал в ужас. Ухналь волочил мужчину, руками ощущалось, помимо грязи, что-то тёплое и липкое. На своих пальцах Некто обнаружил красные пятна.

 

Ухналь бросил мужчину, дотащив до стены другого горящего дома. Дом Некто продолжал гореть, была видна голая кирпичная труба, оголённая от оков деревянных стен, балок и крыши. Старый дом, в котором выросла его семья и который ремонтировался руками Некто, теперь в скором времени окончательно обрушится. На грязном лице вновь проступили слёзы, губа затряслась, а в горле стало так горько, что Некто завыл. Ушло мирное время, но за что такая участь свалилась на мужчину…

Он медленно встал, глядя тоскливым и злобным взглядом на бандита. Тот лишь слегка улыбнулся, разглядывая вместе с мужчиной результат разбойных деяний. Некто хотел побороться, хотя бы за свою жизнь, но разбойник успел среагировать и пронзил своим мечом плечо Некто насквозь, тем самым пригвоздив его к стене. Жгучая боль пронзила тело мужчины, отчего он ещё больше завыл, ощущая полученную рану.

– Вот за что меня прозвали Ухналем. Теперь ты запомнишь меня, и вот что ещё ты запомнишь перед своей смертью, - бандит встал на колено перед страдающим ремесленником. Он с интересом рассматривал, как страдает мужчина, как стекает его кровь, как он беспомощно и вяло пытается вынуть меч из стены и своей раны. Но всё безуспешно, разбойнику нравилось, как силы покидают мужчину, - Теперь ты наконец осознаешь, каковы оказались последствия твоего поведения. Поверь, мне было абсолютно всё равно на это место. Да более того, я вовсе не собирался тут задерживаться, - он вытянул указательный палец на мужчину, а затем на свой ятаган, - Ты мог просто спокойно сделать свою работу, и я мог благополучно уйти, без всего этого. И мы бы разошлись. В этом мире выживают те, кто гибок, кто не лезет под горячую руку с принципами. Ты решил, что твоя правда важнее моей силы. И сегодня сила доказала, что она правее. Всё просто, но я совершенно не терплю таких людей, как ты. И тот, кому я служу, тоже. Теперь же слушай, как умирают люди. Смотри, как сам умрёшь.

Ухналь резко встал. Пиная живот мужчины, яростно толкая тело в стену, он кричал, разнося свой крик радости по округе. Боль распространялась по телу, кровь из плеча Некто хлестала сильнее, волосы растрепались, смешавшись с грязью, слезами и забрызганной кровью. Некто не мог ничего сказать в ответ, его руки были обессилены, дышать становилось тяжелее с каждым ударом. Казалось, бандит уже перемолол все внутренности своим сапогом. Когда Ухналь остановился, Некто закашлял кровью и с громким хрипом заглатывал воздух с копотью, пытаясь хоть как-то опомниться от происходящего.

– Меч можешь оставить себе, в качестве напоминания. Прощай, - с этими словами Ухналь сплюнул, развернулся от Некто и пошёл прочь, более не оборачиваясь. Он мог ведь продолжить избивать человека, раз с таким неистовым садизмом наблюдал за страданием жертвы. А тут вышло, будто он сжалился. “Милосердие или участь?” - промелькнула последняя мысль у Некто, прежде чем он закрыл глаза и в последний раз выдохнув с хрипом. Его целая рука свалилась, голова поникла, но изо рта продолжала стекать кровь.

Пока Ухналь расправлялся со своей жертвой, деревня тем временем окончательно пала. Разбойники разрушили и сожгли оставшиеся дома, предварительно найдя и прихватив всё самое ценное, растоптали огороды и посевы, надругавшись над тем, чем занимались старики последнее время, выкрали всех найденных детей и животных, что не спаслись бегством. Остальных в живых жителей бандиты собрали в одном месте, связали и кинули в уцелевший хлев, и, как только заперли двери, подожгли стога сена, которыми подпёрли все возможные проходы. Ухналь наблюдал за тем, как боролись жители, как пытались дать отпор его закоренелым здоровякам, как женщины пытались молить о пощаде и оставить их в покое, как дети в слезах кричали и не верили, что их разлучают от родных и близких. Он раскинул руки в сторону, будто собирался кого-то обнять, и в момент поджога хлева упал на рядом горящее сено, улыбаясь и с закрытыми глазами вслушиваясь в крики людей, молящих о пощаде. Тех жителей, что могли распутаться и пробиться сквозь горящие языки пламени, настигали стрелы. Симфония криков, стонов отчаяния, мольбы о помощи и громкий треск костра наполнили уши главаря банды, которого не волновал огонь, подступавший к его одежде. Но карающий огонь не настиг Ухналя - он резко встал, подхватил свои вещи и приказал бандитам отступать, оставив несколько человек обчищать остатки.

Некто больше не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Ни жара пожара, ни ударов, ни страха. Тяжёлое, избитое тело перестало быть его заботой. Сознание, отделяясь от плоти, медленно плыло вверх, и последнее, что он увидел перед тем, как глаза окончательно помутнели, — это своё собственное искажённое болью лицо в луже на земле. Потом пришла пустота. Со смертью Некто потерял всё, стремясь двигаться в пространстве тьмы в сторону Вечного и необъятного. Как только мужчина закрыл в последний раз глаза, он ничего более не почувствовал. Лишь взор его был устремлён бесцельно в сторону края, куда он ещё не ступал. Его мысли были сбивчивы, и в то же время сложены единым фронтом сознания. Некто позабыл всё, что было с ним, и в то же время помнил, что было до него. Он двигался по пути, по которому всегда следовало двигаться, когда жизненный путь оказывался окончен. Он видел этот путь, но того, что ждал увидеть, не было видно. Никто не встретил из его родных, ранее ушедших из его мира. Не встретил он правителей, мастеров, никто из известных личностей его не провожал. Лишь холод окружал и провожал, покалывая стопы с каждым шагом. Эхом разносились его шаги, но это эхо одновременно и пропадало в окружающей пустоте, и оглушало до невыносимого состояния, что вынуждало двигаться дальше. Окружающее пространство было свободным, но что-то невидимое хлестало по рукам и ногам, оставляя лёгкие ссадины. Глаза Некто ослеплял свет, который постепенно насыщался, нарастал. С каждым шагом мужчина стал различать нити, пучками собирающиеся из разных частей пустоты и затем устремляющиеся в другую часть пространства. По нитям бежали огоньки — по ощущениям, Некто чувствовал, будто это были другие люди, существа, другие живые организмы из других миров. Он видел, как знакомый образ человека из его деревни следовал к нитям без смятения, без эмоций, без чувства боли, отчаяния или скорби, что могли проявляться на его лице. Этот человек следовал вперёд, а затем образ человека плавно перетекал, обращаясь в светящуюся каплю, которая стала таким же огоньком, убегающим прочь в неизвестность. Вот так жизнь обычного человека оказалась мигом, конец которого олицетворял лишь быстрый переход из одного состояния в другое. Всё, что наполняло жизнь в том мире, теперь не имело никакого смысла. Человек как родился малым существом, так им и останется. Его основной целью в жизни был поиск того, что могло бы наполнить бренный взгляд и облик человека, но в конце от этого не будет никакого проку, никакого смысла, ничего. После подобных мыслей должно прийти горькое чувство тоски и разочарования, но Некто этого не почувствовал.

Мужчина следовал дальше и вот-вот уже должен был сам стать чем-то, что двигалось по бесконечным нитям. Что являлось перед его взором? Нечто, сплетённое из нитей времени, света, материи, или что-то другое, что не способен постичь его разум? Некто уже был рядом, он светился и начинал изменяться. Его сознание одновременно сопротивлялось и тускнело, и в то же время приобретало новые краски восприятия. Некто всё ещё держался разумом за свою жизнь, за мысли и цели, которые потерял и не реализовал в своём мире. Рука коснулась нити, обжигая и обмораживая одновременно, хотя Некто не мог что-либо чувствовать или воспринимать, но эта нить явно привносила изменения, освобождение от невзгод, с трудом отрывая разум мужчины… Его силуэт расплывался, его образ терял очертания, а остатки сознания сплетались с нитями космического потока...

Вот только этим изменениям не суждено было случиться. Что-то обхватило его за плечи и резко потянуло от нити, выдёргивая и заставляя вновь приобретать искомый облик. Некто не мог понять, что происходит, и долго не отрывал взгляд от своего конца пути. Лишь когда нити вовсе исчезли, Некто смог обернуть свой взгляд в сторону того, что его тащило. Теперь его взгляд устремился в гигантскую руку, несущую сквозь черноту пустого пространства, пока из этой черноты не показались красные глаза и дикий оскал нечеловеческого обличия.

Перед Некто предстало чудовище колоссальных размеров. У существа было несколько рук и тело без нижних конечностей, покрытое дырявым балахоном или чёрной тканью, истёртой от времени. У существа было странное, обезображенное лицо без плоти и кожи, покрытое чем-то похожим на чешую или костяные пластины. Существо имело зверский оскал с множеством зубов, похожих на торчащие сталактиты и сталагмиты, выполненные с идеальными пропорциями. Кожа была твёрдой и шершавой, словно кора самого твёрдого дерева, уж такое сравнение Некто мог сделать не понаслышке. На голове существа красовалась корона, такая же безобразная, как оскал существа, что не могло не привлечь внимание мужчины. Облик представшего перед Некто пугал, распространяя ауру скверного самочувствия. Дыхание, издаваемое представшим образом, было невыносимо смердящим, так что смесь гнили и влажности могла показаться простыми, переносимыми и терпимыми явлениями по сравнению с этим.

— Мишрка. Гадира. Чиндорт. Я. Чернобог, — голос существа не звучал в ушах. Он возникал прямо в сознании, и каждый слог был похож на скрежет ломающихся костей мироздания, на грохот обрушивающейся горы. Некто не слышал — он ощущал эти слова, и от них трещала его сущность. Эта приветственная фраза была долгой, и Некто приходилось вслушиваться. Звуки говорящего переплетались, тянулись, заглушались. Некоторые слова и вовсе трудно было расслышать, но Некто понимал их суть: — Ты. Отродье. Мира. Своего. И. Ты. Лишь. Ничто. Ургхум.

— Тогда зачем я тебе? — прокричал Некто. Голос его был глух и тих по сравнению с разносящимся эхом. — Что я тебе сделал, негодяй? Может, ты отпустишь меня?!

Некто попытался вырваться из хватки Чернобога. Но гигантская рука сжала его ещё сильнее. Он видел, как нити судьбы проносятся мимо, и отчаянно хотел коснуться хоть одной из них, вернуться назад, к жизни. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: улыбки детей, тепло родного дома, запах дерева в мастерской… Нет, я не хочу умирать! В глазах Некто случилась стремительная перемена: обезображенный образ человека сжимал его гигантской рукой и в облике этого человека, мужчина разглядел свои искажённые очертания. И вновь существо приняло свою форму, отталкивающую и гротескную.

Среди черноты проступали алые, изумрудные и багровые звёзды, словно капли крови, яда и гнили, разбрызганные по бархатному полотну ночи. Иногда вдали проносился слабый отблеск, словно от чешуи гигантского змея, а затем всё вновь погружалось во тьму.

— Глупый. Человек, — Чернобог закрыл глаза и открыл свой ужасный рот, издал звук, будто тысяча гробовых крышек проскрипела одновременно. Издал смех или глубокий сухой кашель, как будто горы боролись, сталкиваясь между собой глубоко под землёй. — Твой. Мир. Умирает. Ты. Умер. Быстрее. Но. Знаешь. Из-за. Чего?

— По собственной глупости, — голова Некто поникла и опустилась на грудь. Он знал, что деревня пала из-за него, но не знал точных мотивов разбойников и их главаря Ухналя. — Я желал бы отомстить… Я желал бы жить…

— Да. Я. Знаю. И. Могу. Помочь, — другая рука Чернобога направилась в сторону, указывая на что-то туманное и еле видимое. Некто напряг взгляд, рассматривая, как дымка перед рукой существа рассеялась, проявляя поля, деревья и разрушенные деревни. Это не была конкретно его деревня, но мужчина точно знал, что это был его мир. — Я. Дам. Тебе. Возможность. Отомстить. Исполнить. Свою. Судьбу. Но. Взамен. Окажи. Услугу. Человек.

— Какую? Что ты от меня хочешь? — мужчина вновь осмотрел облик существа, пока тот заканчивал свою речь. Другая рука существа направилась к другому туманному месту, и Некто увидел сквозь очередную рассеянную дымку войска, но это не было войско людей. Среди воинов шествовали скелеты и мертвецы, облачённые в доспехи. Их было так много, что на земле не было свободного места. От такой картины Некто стало противно и невыносимо. — Я не понимаю. Ты что, хочешь, чтобы я возглавил это? Возглавил этих чудовищ? В чём твой замысел?! — Некто кричал на Чернобога, колотил его руку коленями, пытаясь выбраться. — Я не стану таким же разбойником, как Ухналь, я не предамся тьме, я не приму это предложение, я этого так не оставлю! Я не хочу быть монстром!

— Глупо. Противиться. Тому. Что. Предрешено. Твой. Мир. Взгляни. На. Него. — произнёс Чернобог. И тут же в сознание Некто пришли картины разрухи, скорби и отчаянья. — Жизнь. Угасла. А. Ты. Можешь. Стать. Тем, кто. Завершит. Справедливость.

— У. Тебя. Нет. Выбора. Сейчас. Человек, — алым взглядом обратился к мужчине Чернобог, скрипя громко зубами, да так, что они трескались и крошились, показывая следующий ряд зубов. — Ты. Будешь. Моим. Гургуром. Словно. Фамильяр. Хромур. Мёртвым. Генералом. А. Я. Дарую. Тебе. …Что? Возможность? Или. Вечную. Боль? Выбирай. - Рука Чернобога повернулась, и её ладонь развернулась перед Некто словно окно.

В ней он увидел свой мир. Но не тот, что был сейчас. Он увидел грядущее. Увидел, как чёрная, липкая плесень, что портила деревья, теперь пожирает целые города, превращая камень в труху, а людей — в безмолвные, шепчущие статуи из гнили. Увидел, как тени, порождённые Чернобогом, бесшумно скользят по выжженным равнинам, добивая последних выживших, которые в ужасе молятся уже никому. Он увидел, как сама земля трескается и проваливается в ничто, а небо сворачивается в свиток, унося с собой последний намёк на свет. И понял — это не угроза. Это неминуемый прогноз, неотвратимый и окончательный.

— Твой. Мир. Уже. Мёртв. Он. Просто. Ещё. Не. Знает. Об. Этом, — голос Чернобога был спокоен, как шаг судьбы. — Он. Будет. Поглощён. Рано. Или. Поздно. Мною. Или. Другим. Такова. Его. Участь.

Ладонь сомкнулась, раздавливая жуткое видение. Некто задохнулся от ужасающей ясности. Это был не выбор между спасением и гибелью. Идея мести, которая была его последним оплотом, вдруг оказалась наживкой в смертельной ловушке. Сопротивляться — значит позволить миру умереть, а его обидчикам — избежать возмездия. Принять — значит самому стать частью разрушения, но получить в руки единственный острый клинок, способный дотянуться до врагов.

Выбора не было. Была только разная степень поражения. И одна-единственная, ядовитая возможность нанести ответный удар.

Голова Некто, ещё недавно повисшая в бессилии, медленно поднялась. В его потухших глазах вспыхнул не свет, а густая, смолистая тьма. Он больше не смотрел на Чернобога как на чудовище. Он смотрел как на орудие.

— Не стану я твоей псиной, — горько вскрикнул Некто. Он из последних сил попытался вырваться, но пальцы Чернобога лишь сжались чуть сильнее. Не чтобы раздавить, а чтобы напомнить о его месте. В этом жесте была не злоба, а тотальное, вселенское превосходство. Сопротивляться ему было так же бессмысленно, как дереву сопротивляться урагану.

Он замолк, и в тишине, что стала гуще крови, в нём родилось новое знание. Он смотрел не на Чернобога, а сквозь него — на пепелище своего дома, на лица тех, кого не смог защитить. Его принципы, его страх, сама его душа — всё это было роскошью, которую у него отняли. Отняли силой. И против силы есть только одна правда. Но чувство несправедливости разжигало отчаяние. Это было непростое решение. Но сейчас он действительно был не в том положении. Более того, он не просто не знал, где находится и что происходит, он понятия не имел, кем сейчас является. Ведь он умер.

Голос его, когда он заговорил снова, был низким и ровным, без тени прежних сомнений. В нём не было просьбы. Был ультиматум, выкованный из последней крупицы его воли.

— Я исполню твою просьбу, я выполню свой долг перед твоим обещанием… Я стану твоим топором. Но я буду рубить только по тем, кого выбрал я. Я отдам свою душу, но мне нужна сила, чтобы мои враги познали на себе, какова смерть. Но… — пауза, на грани. — Я не стану обрекать свой мир на погибель для такого существа, как ты. Может, мой мир умирает из-за тебя? Может, это ты во всём виноват?

Это не было соглашением. Это было объявлением войны — единственной войны, которую он ещё мог вести. Он не заключал договор. Он диктовал свои условия капитуляции.

— Ты. Догадлив. Человек, — глаза стали гореть мягким оттенком, после чего рука Чернобога направилась в сторону разрушенных деревень. Некто не поверил своим глазам — от осознания полученного ответа у мужчины пропал дар речи. Теперь он просто не мог что-либо подумать, он оказался растерян и подавлен. — Но. Хватит. Пора. В. Путь. Теперь. Ты. Не. Человек. Прощай. И. До. Встречи. Во. Имя. Вечной. Тьмы.

Глава III

Достаточно ли прошло времени? Стоит ли начать двигаться? Что теперь дальше? Эти вопросы извивались в сознании Некто, едва он пришёл в себя. Что осталось от него после всего случившегося? Множество чужих, непонятных сигналов проходило сквозь его тело — тяжесть и одеревенение, будто всё нутро наполнилось влажной землёй. Он попытался подвигаться, ощутить свои конечности, свою рану, своё тело. Он чувствовал свои движения, но присутствовало острое осознание утраты - часть его жизни бесследно пропало, а на её месте таилось теперь нечто мягкое и тягучее, словно глина. И это нечто прижималось к душе мужчины, покрывая всё своим образом, впитываясь в его сознание.

Некто открыл глаза. Резкая боль пронзила взгляд — не от света, а от самого движения глазных яблок, будто они застыли и теперь крошились, как пересушенная глина. Каждый вздох гудел в висках. Прищурившись, он смог наконец сфокусировать зрение. Разбойники, видимо, сбросили его в канаву у края дороги, посчитав мёртвым. Тело уже начало поддаваться разложению: на коже проступали тёмные пятна, кое-где шелушилась и слазила кожа, а одежда пропиталась влагой и гнилью. И действительно, на теле Некто появились участки, которые обычно встречаются на поражённой древесине, сырой земле и других поверхностях с похожим недугом - образовалась плесень, появился грибок, начали разрастаться споры разных ядовитых растений. Плоть уже подходила к фазе активного разложения, а мышцы мужчины разрывались на глазах - для Некто теперь было трудно как просто подняться, так и пошевелить ногами и руками, не опасаясь о переломе костей.

Попытавшись встать на ноги, он свалился, вновь оказавшись во влажной траве. Опираясь на трясущиеся руки, стал медленно выбираться, ощущая тяжесть бренного тела. Внутри него что-то вздулось, он чувствовал перемещение пузыря внутри своего чрева, а как только мужчина забрался к протоптанной дороге и свалился на живот, сквозь кожные покровы что-то разорвалось и лопнуло. Сколько дней Некто пролежал в этом месте? Каким образом он остаётся до сих пор живой и в сознании? Внутреннее образование начало выходить из рта мужчины, а также начало вытекать из горла и раны, проникая сквозь все возможные отверстия, что образовались за время разложения. Никакой боли не последовало, никаких тревожных ощущений тоже. Только муть в голове вертелась вместе с мыслями, которые безуспешно пытался собрать мужчина воедино. От отчаяния, Некто хотел вскрикнуть, но из горла ничего кроме бурлящих звуков издавать не получилось. Движения давались с трудом. То суставы отказывались слушаться, то мышцы судорожно сокращались. Казалось, что его тело – это поле битвы, где сражаются жизнь и смерть.

«Именно этого ты хотел, паршивый бог?» — с яростью подумал он, подбирая обугленную доску и с трудом поднимаясь на ноги. Кожа на ладонях слезла лоскутами, обнажая тусклую, влажную плоть. Но боли он не чувствовал — лишь тяжёлую, немилую чуждость собственного тела. С неимоверным усилием, стараясь удержаться на ногах, Некто обошёл обгоревшие руины своей бывшей деревни, ужасаясь представшей перед его глазами картине.

За то время, пока Некто лежал в канаве, прошло не меньше месяца, судя по состоянию тела. От былой деревни почти ничего не осталось — лишь обугленные камни и развалины торчащие из земли, да пепел, развеваемый ветром. Картина разрушения была настолько кошмарной, что у Некто не возникло даже желания искать хоть что-то уцелевшее. Всё пропало - мирная жизнь, беспечный и бедный народ, нетронутое уединение. Каждый обгоревший камень, каждая искореженная балка словно шептали ему о его потере, о его бессилии. В его памяти всплывали лица погибших односельчан, их смех, их голоса, их последние предсмертные крики. Ярость вскипала в его душе, заслоняя собой боль утраты и отчаяние.

Идти было тяжело. Разлагающаяся плоть плохо слушалась, кости скрипели и противились движению, угрожая сломаться, а от каждого движения в ране плеча отдавалось внушение смещения, разрыва, тянущее чувство в ране. Но Некто понимал, что оставаться здесь нельзя, старался поспешить покинуть это место, углубиться как можно дальше. Что-то внутри толкало его вперед, заставляя двигаться, несмотря на невыносимую усталость и отвратительное состояние тела. Нет было сил ни оплакать всех, ни устраивать поминки. Стараясь не взирать на разрушенные строения, Некто ковылял и спотыкался об руины, не позволяя предаться горю и ностальгии. Выбравшись к пустырю, взгляд Некто пал на ближайший лес - местами он выгорел от пожара, что сошёл с деревни во время нападения и теперь на границе только обугленные стволы. Некто остановился среди обугленных деревьев и медленно упал на больные колени. Его глаза застилала влажная пелена, а зрение трудно фокусировалось. Не в силах обернуться назад, с переполненным чувством тоски, Некто продолжил бежать дальше, заставляя себя идти через боль в ногах и в пояснице. Он сливался с чувством боли в своём теле, привыкая к ней, но физическое напряжение сковывало движение, параллельно угрожая мужчине, будто в любой момент его тело может развалиться.

Вскоре потемнело. Звёздный свет, скрытый за плотными облаками, не давал достаточно света, и Некто с трудом различал дорогу под ногами. Он брел наугад, стараясь держаться подальше от руин, надеясь поскорее выбраться куда-нибудь. Некто брел по дороге, не чувствуя ни времени, ни направления. Сумерки сгущалась, и каждое дерево казалось ему врагом. Он хотел только одного – найти хоть какое-то укрытие, где можно было бы переждать ночь. Он уже собирался укрыться под высокой травой, когда впереди, в небольшой лощине, мелькнул огонек костра, в спустя время и слабый весёлый смех. Слабая надежда на тепло и хоть какую-то безопасность заставила его изменить решение. В этот момент, донесся протяжный, глухой крик, слабым эхом разносящийся по лесу. Это выпь, ночная птица, подала свой голос. Ее крик звучал зловеще и одиноко, словно предвещая беду.

С трудом, преодолевая боль и усталость, Некто направился к костру. Он понимал, что в его нынешнем состоянии он не сможет долго скрываться. Нужно было найти хоть каких-то союзников, что могли бы его спасти, да и жажда отомщения гнала его вперед. Но прежде, чем приблизиться, нужно было хоть как-то скрыть свой ужасный вид.

Первым делом Некто содрал со своих лохмотьев несколько лоскутов ткани. С их помощью он тщательно обмотал лицо, стараясь скрыть бледность и провалы щек. Затем, натянул на голову капюшон, отбрасывая тень на лицо. Он старался двигаться медленно, не привлекая к себе лишнего внимания, чтобы не показать скованность движений. Сложнее всего было скрыть запах. Разложение уже глубоко проникло в его плоть, и ничем нельзя было перебить этот тошнотворный смрад. Некто надеялся лишь на то, что ночь и костер притупят обоняние окружающих.

Собравшись с духом, Некто вышел из темноты к костру, у огня сидели четверо человек. Мужчины и женщины, одетые в поношенную, но добротную одежду. У всех при себе было оружие: мечи, топоры, луки. Судя по их виду, это были авантюристы, искатели приключений, наёмники. Заметив незнакомца, они тут же насторожились и замолкли.

– Кто там бродит, кто идёт? – спросил один из мужчин, крепкий, широкоплечий воин. Его голос был грубым и хриплым. Некто встал в нескольких шагах от костра, стараясь держаться в тени.

– Я путник, – ответил он хриплым голосом, стараясь говорить медленно и спокойно. – Ищу ночлег. Кажется, в этих лесах могут бродить недобрые люди. Я не из их рядов, а мне бы добраться до тракта.

Воцарилось молчание. Авантюристы изучали незнакомца, пытаясь понять, кто он такой и чего хочет. Первым не выдержала молодая светловолосая женщина.

– Здесь и без тебя неспокойно, – проворчала она. – Неизвестно, кто ещё в этих местах может бродить. Но так уж и быть, пропадай с нами. - она отвела ладонь в сторону свободного места у костра в знак приглашения.

– Благодарю за доброту. - Некто медленно приблизился к костру и уселся как смог. Из под тряпок его глаза казались больными. Он стал едленно изучать своих новых спутников, стараясь не делать резких предположений.

– Только не садись близко, – с брезгливым видом сказал парень, с густой чёрной бородой. – От тебя как-то дурно пахнет. В этих краях чем только не больны люди. Ты же не ешь древесную плесень, парень? - мужчина стал демонстративно кашлять, пытаясь одновременно курить трубку. - Как будто тебя три дня под дождем продержали, а потом закопали. И хорошо, если закопали.

— Хватит, Балл, что ты пристал? — недовольно буркнула низенькая женщина, подскочившая к бородатому, чтобы надавать тому по голове. Её рыжие волосы торчали во все стороны, а на месте одного из передних зубов зияла чёрная дыра.На её поясе висел кухонный молоток, предназначавшийся для отбивания мяса. — Оставь человека в покое.

Балл лишь фыркнул в ответ, затянулся дымом из трубки и отвернулся, сплевывая куда-то в сторону. Неразборчиво пробубнив про бродяг, мужчина продолжил рассматривать Некто, скрестив руки у себя на груди. Для Некто было трудно рассмотреть всех людей, одежды плохо освещались костром. Но вглядываясь в их лица, для себя он сделал главный вывод - они точно не могли быть из шайки Ухналя. Не казались эти путешественники разбойниками, скорее любители бродяжничать от города к городу, как караван.

— Помолчала бы лучше, Лейла, — рявкнул Балл под конец своего ворчания, затем отвернулся от Некто, неуклюже пересел на другой край костра и добавил полушопотом, — Вдруг от него чумой несёт.

– Это не чума, – произнесла светловолосая женщина. Она, казалось, тщательно следила за своей внешностью, поправляя складки одежды и причёску, хотя и носила самые обычные и поношенные доспехи. – Просто… запах какой-то неприятный, как из склепа. - затем женщина задумалась и тут же осмотрела своих спутников. - Как будто от нас пахнет иначе. Когда мы были последний раз в горячих источниках? - нежно вздохнула она, представив теплые воды и бани.

Кряхтя, на ноги поднялся тучный мужчина, заметно выделявшийся среди остальных своим крупным и увесистым телосложением. Его толстое лицо было покрыто испариной и лёгкой щетиной. Широкий топор висел у него на поясе, а его движения сопровождались громким шорохом натянутых кожаных одежд.

— Не слушай Балла, он хоть и груб, но парень неплохой. Просто ворчит много. - он протянул свою широкую лапу для рукопожатия, на его лице была доброжелательная улыбка. - Меня зови Брудом, мы ребята вольные, дружные. Надеюсь, и ты не обидишь нас, ха-ха. - Бруд стал смотреть на каждого товарища, представляя по очереди. - Эту статную высокую даму, прелестного вида и довольно опасную в бою, зови Ниссой. Эту мадам, нашего буйного и проворного повара, можешь звать Лейлой. На нашего Балла не серчай, у него характер не из приятных, но боец надёжный. А ещё... - Бруд начал глазами кого-то ещё искать, а затем неуклюже развернулся назад, направив руку к лесу. - Наш превосходный лучник, Иврик.

За его спиной, в тени, Некто заметил ещё одного человека. Молодой парень, одетый в странную, будто сделанную из пересохшей глины и кусков каменного настила одежду. Он стоял неподвижно, словно статуя, и только острый взгляд выдавал его присутствие. На спине у парня висел колчан и большой лук.

– Ну, рассказывай, путник, что тебя занесло в эти гиблые места? — Лейла не унималась, сверкая своей улыбкой. — Где тебя так потрепало? Может, ограбили? Или просто заблудился?

Некто устроился у костра, стараясь держаться подальше от любопытных взглядов. Он попытался расслабиться, но тело предательски ныло и болело после долгого бегства. Бросив взгляд на обугленные угли, мужчина проникся ностальгией, как в спокойное время перед лучиной сидел и вырезал фигурки лошадей для местных мальчишек. Мельком осматривая привал, Некто подметил, что рядом с авантюристами лежат небольшие мешки с едой, дорожные сумки, завёрнутые в тряпьё топоры и кирки, а также оружие, сложенное аккуратной стопкой. Слабо заржали лошади, которых пас Иврик. Мужчина не сразу заметил их под покровом ночи и немного встрепенулся от постороннего звука.

– Да так… – он запнулся, подыскивая слова, стараясь что-то придумать. Рассказывать всю историю пока что не решался. — Меня ограбили, — медленно выдавил Некто, подбирая слова, — Разбойники. Думали, я мёртв, бросили в канаву. Чудом выбрался.

Бруд сочувственно покачал головой.

– Нелёгкая доля у путников в наши дни. Не везёт же тебе, приятель. Видно, разбойники совсем распоясались...

— А куда путь держишь? — Лейла не унималась, продолжая задавать вопросы. - Может, знаешь, откуда эти разбойники взялись?

Некто покосился на Балла, который продолжал курить трубку, выражая всем своим видом презрение. Мужчина покачал головой и ответил.

– Хочу добраться до поселения, до кабака. А там – куда глаза глядят. - Некто немного помолчал, а затем спохватился, осматривая свои обноски. Нитки торчат, да одежда совсем оборвана местами. — Надо хоть как-то себя в порядок привести, обрезать лишнее...

— Далеко собрался, — усмехнулся Балл. — Судя по виду, долго ты не пройдёшь. Да и куда уж тебе. Погибнешь в первой передряге, если раньше не сожрут.

Нисса вдруг встала и, подойдя к Некто, осторожно коснулась тыльной стороны его руки.

– Ты ранен, – произнесла она холодным голосом. – Тебе нужна помощь.

Некто убрал свою руку. Всем своим видом он показал, что помощь ему не потребуется, однако что-то с громким хрустом сместилось в его суставе, немного насторожив остальных.

– Не стоит, – пробормотал он, стараясь отстраниться. – Это пустяки. Само заживёт.

Нисса отступила, но в ее глазах читалось сомнение, не отрывая взгляд от Некто. Она учуяла что-то подозрительное, тревожное в словах нового гостя. Лейла тоже молчала, но что-то в ее взгляде подсказывало, что ей не терпится узнать больше. В этот момент, Иврик, до этого осмотрев лошадей, шагнул к костру. Его шаги были настолько тихими, что Некто едва услышал их. Парень встал рядом, осматривая одежды и силуэт мужчины.

— Где ты был до этого? — тихо спросил он, обращаясь к Некто. — Откуда идёшь? Из-за чего разбойники так обошлись с тобой?

Некто напрягся. Парень хоть и был молод, но явно смышленный. Что он, что Лейла, всё им было любопытно. И ведь не мудрено, будь Некто на их месте, наверняка тоже расспрашивал бы многое у незнакомца. В разговор вмешалась Лейла, но её оборвали.

– Просто спрашиваю. - уточнил Иврик.

Некто знал, что врать нельзя. Балл начал перекладывать угли, настороженно осматривая Некто - не разбойник ли перед ними? Бруд же добродушно пытался разбавить нависшее напряжение. Некто отложил врученный ему нож, затем устремил взгляд в костёр.

– К нам прибыл путник, трудно было определить с какими намерениями он прибыл к нам. Я распознал в нём недруга, одного из тех, кто грабит и убивает невинных жителей. Я не стал ему помогать, прогнал. - голос Некто дрожал, становился всё тише. – Ночью, он вернулся, и не в одиночку разорил нас. Я не понимаю, за что. – мужчина скрыл лицо ладонями, скрывая свои глаза. Иврик подсел рядом, поправляя свой лук, чтобы не задеть Некто. Бруд ободряюще пошлёпал по плечу Некто, грустно осматривая лес. Внезапно Лейла склонилась к мужчине, в глазах её читалось искреннее сочувствие, но её перебили.

— Бедняга... Видно, досталось тебе, - пробормотала она.

— Да перестань, Лейла. Жалеешь всякого сброда. — грубо отрезал Балл, перебивая её сочувственные взгляды. — В поселение ему… Там такие же оборванцы, как и ты, только еще и заразные.

Бруд возмутился словам сопартийца и тут же решил разрядить обстановку, облокачиваясь на бок, одной рукой опираясь на землю.

— Ну что ты, Балл, дай человеку хоть помечтать. Ладно, парень, не слушай его, с дороги устал, да и ночь уже на дворе. Отдыхай. Завтра видно будет, куда тебе путь держать.

Некто благодарно кивнул, но больше не сказал ни слова. Закутавшись плотнее в свои лохмотья, он отполз в тень. На самом деле, мужчина пытался скрыть дрожь и слабость, прогоняя навязчивые мысли. Иврик какое-то время наблюдал за Некто, а затем тихо обратился к Бруду, что уже собирался лечь спать.

— Я буду дежурить первым, — бросил он, даже не взглянув на здоровяка. Встав на ноги, паренёк направился в лес, сливаясь с окружающей чернотой ночи. Балл, не переставая ворчать, тушил трубку о камень. Дым, выпускаемый изо рта, медленно рассеивался в холодном воздухе, растворяясь в ночной мгле. Что-то тревожило Балла в этом незнакомце. Слишком он был тих и жалок. Слишком сильно пахло от него болезнью.

– Брехня... – Балл прорычал, скорее себе, чем другим, затем медленно отошёл от костра в сторону лошадей. – Пора на покой, завтра рано вставать. Давно уже нужно было свалить с этого проклятого места.

Бруд помохал рукой женщинам, указывая что ситуация под контролем и они тоже могут отправиться спать. Ни проронив ни слова, они ушли, оставив троицу перед догорающим костром. Бруд предложил для Некто остатки мяса, которые они успели приготовить перед его вторжением, но Некто отказался. Иврик ещё долго не сводил взгляда с Некто, но затем отошёл от костра и уселся у ближайшей тропинки, оставшись сторожить привал. Бруд не знал что мог бы ещё спросить у Некто. Оставив мужчину одного перед костром, здоровяк медленно отправился спать, пожелав мирных снов их новому спутнику.

* * * *

Некто медленно срывал грязные ошметки своей одежды, стараясь придать одежде хоть какой-то пристойный вид. Некто отбросил последние лохмотья в догорающий костер, наблюдая, как они жадно пожираются пламенем.

Тишина, нависшая над лагерем, казалась давящей. Балл уже давно скрылся в темноте, готовясь ко сну, а Бруд последовал его примеру, оставив лишь Некто и Иврика наедине со своими мыслями. Иврик, словно ночной страж, замер у тропы, его силуэт едва различим в полумраке.

Внезапно, тишину нарушили легкие шаги. К Некто подошла Лейла, неся в руках небольшой свёрток.

– Держи, – тихо сказала она, протягивая свёрток. – Это все, что у меня есть. Может, пригодится.

Развернув тряпицу, Некто обнаружил небольшой швейный набор: иглы, нитки разных цветов, обрывки ткани и несколько старых лоскутов.

– Спасибо, – хрипло произнес он, чувствуя неожиданный прилив благодарности.

– Не за что, – ответила Лейла, смущенно улыбаясь. – Ночь длинная, а одежда у тебя совсем никудышная. Может, хоть что-нибудь придумаешь. И… знаешь, я не очень понимаю, что с тобой произошло, но вижу, что тебе сейчас нелегко. Если нужна будет помощь, не стесняйся обращаться.

С этими словами Лейла вернулась на своё место, оставив Некто одного с набором и новыми мыслями. Он смотрел на лоскуты ткани, перебирая их дрожащими пальцами. Нужно было что-то придумать, чтобы хоть немного держать себя в руках, привести в порядок и не вызывать лишних подозрений.

Ночь выдалась долгой и мучительной. При тусклом свете луны, пробивающемся сквозь облака, Некто пытался сшить из лоскутов подобие одежды. Руки не слушались, нитки постоянно путались, а иголка колола иссохшую кожу. Несколько раз он чуть не засыпал, но каждый раз заставлял себя продолжать работу, с упрямой настойчивостью начал стягивать расползающиеся лохмотья грубыми стежками.

К рассвету ему удалось создать нечто отдаленно напоминающее просторную накидку. Это был балахон - грубый, неровный, сшитый из разномастных лоскутов: здесь был кусок выцветшей рогожи, там – обрывок старой рубахи, а вот здесь – заплата из темной ткани, будто снятой с погребального савана. Кое-где виднелись неровные швы, стягивающие клочки в единое целое, а местами зияли дыры, сквозь которые просвечивал бледный свет костра. В целом балахон скорее напоминал лохмотья нищего, нежели одежду путника, но все же он мог скрыть уродство и разложение.

Некто смотрел на свою работу с чувством горького удовлетворения. В его душе ворочалась тоска по прошлой жизни, когда он был ремесленником, создававшим прекрасные вещи. Теперь же его руки были заняты лишь тем, чтобы скрывать собственное разложение, чтобы обмануть живых и выжить еще один день. Воспоминания о мастерской, об уютном доме, о детском смехе эхом отдавались в его сознании, усиливая его отчаяние и жажду мести.

---

Ночь переходила в слабый рассвет, передавая эстафету восходящему тусклому солнцу. Небесное светило едва показалось из-за горизонта, когда к Некто подошел Иврик. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

– Ты не спал всю ночь? – спросил он, кивнув на незаконченную работу.

– Не мог уснуть, – ответил Некто, стараясь скрыть усталость в голосе.

– Я видел, как ты шил, – сказал Иврик, присаживаясь рядом с Некто. Парень выглядел утомлённым, – Зачем тебе это? Разве тебе есть дело до одежды?

– Мне нужно выглядеть прилично, чтобы не вызывать лишних вопросов, – ответил Некто, стараясь избегать прямого взгляда. – Я не хочу, чтобы меня считали прокажённым.

– Ты скрываешь что-то, – заметил Иврик, пронзительно глядя на Некто. – Я чувствую это.

Некто замолчал, не зная, что ответить. Он перебирал остатки ткани, уставшим взглядом осматривая свою одежду.

– Расскажи мне, что произошло в твоей деревне, – продолжил Иврик. – Расскажи мне всё, как было.

Некто глубоко вздохнул. Яркий луч вырвался сквозь облака, освещая догорающий костёр, и мужчина начал свой рассказ сначала. Он поведал Иврику о мирной жизни в деревне, о своём ремесле, о тревожных слухах о бандитах, о нападении Ухналя и его людей, о разрушении и смерти. Он описывал все в мельчайших подробностях, стараясь передать весь ужас и отчаяние, которые он пережил. Но он умолчал о своей встрече с Чернобогом и о заключенном договоре.

– …Они убивали всех подряд, – закончил Некто, голос его дрожал от гнева и скорби, – Не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей. Они просто пришли и уничтожили все, что было мне дорого.

Иврик молча смотрел на Некто, его глаза были полны сочувствия и понимания. В его глазах, казалось, отражались отблески пламени костра, но за ними скрывалась какая-то невысказанная мысль. Некто предположил, что парень пережил нечто подобное, если не хуже. Когда Некто закончил свой рассказ, Иврик на мгновение отвел взгляд, словно пытаясь собраться с мыслями, а затем снова посмотрел на него, но уже с каким-то новым, более пристальным выражением лица.

– Как ты выжил? – спросил он, помолчав, – Если эти головорезы кромсали всех подряд, вероятно и тебе могли что-то отрубить, или хотя бы распотрошить. Как ты очнулся после смерти? Я не знаю как тебя называть, воспринимать. Я верю своим глазам, тому, что я видел там, но не верю тому, что вижу рядом с собой.

Некто замер, словно его ударили. Этот вопрос застал его врасплох. Он не знал, что ответить.

– Я… не знаю, – пробормотал он, стараясь отвести взгляд. – Мне стоит теперь разобраться в этом.

Иврик кивнул, словно ответ его более чем удовлетворил.

– Выходит, удача тебе улыбнулась.

– По-другому и не скажешь, – сказал в ответ Некто, кивая головой, но произошедший случай никак не хотел воспринимать в таком виде. В своей голове, мужчина зациклился на одной мысли ещё долгое время - не мог же Чернобог просто взять случайную умирающую душу в свою прислугу. Или мог?..

– Я тебе верю, – сказал он, внезапно. – Будь осторожен с этим. И не навлеки на нас каких-то бед.

С этими словами Иврик встал и направился к остальным, оставив Некто в одиночестве со своими мыслями и сомнениями. Авантюристы начали просыпаться, потягиваясь и зевая. Лейла принялась разводить костер, чтобы приготовить завтрак, а Бруд начал собирать вещи. Нисса и Иврик, как обычно, молча наблюдали за происходящим.

Балл, проснувшись, сразу же нахмурился и бросил злобный взгляд в сторону Некто, кутавшегося в свой балахон.

– Так и сидишь тут, как привидение, – проворчал он. – И чего это ты не ушел еще? Думаешь, мы тебя кормить будем?

Бруд попытался сгладить ситуацию:

— Хватит, Балл, — устало сказал здоровяк, щурясь и улыбаясь. — Не ворчи. Человек и так натерпелся.

Лейла, поджаривая что-то на костре, с сочувствием взглянула на Некто:

– Ты хоть поспал немного или всю ночь шил? Пальцы совсем не ноют?

Некто лишь хрипло промычал в ответ, поглубже закутываясь в балахон. Ему не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, но и уходить одному в этих местах было смерти подобно. Однако пальцы задеревенели и не гнулись. "Что же со мной стало," грустно подумал Некто. Но утешительного ответа в своих пальцах и руках мужчина не найдёт.

Когда завтрак был готов, авантюристы принялись есть. Бруд оглядел собравшихся и, жуя кусок мяса, спросил:

– Ну что, господа, куда теперь путь держим? Помните, вчера говорили про Миренбург?

Нисса пожала плечами, она достала карту и начала осматривать пути:

– Можно и туда. Попутно сможем пополнить запасы Балл, ты что скажешь?

– Мне без разницы. Лишь бы подальше отсюда. - Проворчал мужчина, глядя в даль.

Лейла задумалась, помешивая что-то в котелке:

– Да, Миренбург звучит неплохо. Помнится, была однажды в той местности, но это было так давно. Дорогу совсем не помню. Далеко ли добираться до него?

Нисса хотела выразить свои предположения, но тут в разговор вмешался Некто:

– Если позволите, я мог бы вам помочь. Я хорошо знаю эти места. Миренбург находится в двухстах моргенов отсюда(Морген (Morgen): Германская единица измерения площади, также основанная на количестве земли, которую можно вспахать за день. Ее размер сильно варьировался в зависимости от региона (от 0,25 до 1 гектара)). Дорога неблизкая, но я знаю короткий путь через леса. Бывал там по делам мастера, возил свои изделия на ярмарку.

Авантюристы удивленно переглянулись. Лейла восхищенно воскликнула:

– Правда? Вот это здорово! А мы тут голову ломаем, куда идти!

— Ты? — фыркнул Балл. — Еле ноги волочишь!

Бруд с улыбкой похлопал Некто по плечу. Мужчина еле удержался от тяжёлой ладони здоровяка, почувствовав, как смещаются кости в гнилой плоти внутри него:

– Спасибо, путник! Ты нам очень поможешь, с таким проводником нам точно повезет! Ну что, ребята, тогда решено? Идем в Миренбург!

Балл, скривившись, пробурчал себе под нос, собирая свои вещи на коне:

– Ну-ну, посмотрим, что ты за проводник…

Нисса и Иврик, как обычно, ничего не сказали, но по их взглядам было понятно, что они были солидарны с Брудом.

Собрав вещи, авантюристы двинулись в путь, Некто шел рядом с лошадьми, указывая дорогу. Балл, идя сзади, постоянно ворчал и бурчал, но никто не обращал на него внимания. Лейла и Бруд, напротив, были рады новому попутчику и с энтузиазмом расспрашивали его о местных достопримечательностях и опасностях. Здоровяк иногда менялся с Некто, усаживая на лошадь, когда тот жаловался на больные ноги. Иврик шёл позади, не отставая от женщин и держа лук наготове.

Глава IV
Солнце поднялось высоко, нещадно пекло, превращая воздух в вязкую духоту, заливая лес своим теплым светом. Лето выдалось жарким и душным, и даже в тени деревьев не удавалось спастись от изнуряющей духоты. Авантюристы уже несколько часов брели по лесной протоптанной тропе, направляясь к Миренбургу. Балл ворчал и жаловался на жару, застрявших в его бороде мошек и старую лошадь на которой путешествовал, но никто не обращал на него внимания. Бруд, напротив, был в отличном настроении, шутил и смеялся над причудливыми очертаниями облаков, развлекая Лейлу. Нисса шла молча, внимательно осматривая окрестности, а Иврик замыкал колонну, держа лук наготове. Некто, кутаясь в свой балахон, шагал рядом с Брудом. Он старался не отставать от остальных, но с каждым шагом тело ныло и болело все сильнее. Раны с момента пробуждения в руинах не заживали, а разложение продолжало пожирать его плоть. Он чувствовал, как под балахоном шевелятся личинки и исходит тошнотворный запах, но ничего не мог с этим поделать.

Вскоре лес начал редеть, и впереди показалась небольшая поляна. На ней виднелись полуразрушенные дома, заросшие травой и мхом. От былого поселения остались лишь обугленные бревна, покосившиеся стены и заросшие бурьяном дворы. Лишь кое-где торчали из земли остатки печных труб, словно черные клыки, напоминающие о былой жизни.

В груди Некто защемило. Знакомые очертания развалин, словно эхо, отозвались в его памяти. Он узнал эти места. Несколько месяцев назад он направлялся в это поселение, так как тут ещё оставались запасы редкой древесины. Тогда здесь была процветающая деревня, одна из важных торговых точек в этих краях. Теперь же здесь царили лишь тишина и запустение.

Перед глазами Некто пронеслись обрывки воспоминаний: крики, пламя, кровь, изуродованные тела. В плече вспыхнул фантомный ожог, пронзила острая боль, хоть он и не чувствовал ее ранее. Он увидел себя, лежащего на земле, истекающего кровью, а над ним – злобное лицо Ухналя. Ярость вскипела в его душе, заслоняя собой боль и отчаяние. Мужчина сжал кулаки, стараясь сдержать гнев, чтобы не выдать себя перед авантюристами. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а губы непроизвольно прошептали слова проклятия. Он почувствовал, как его начинает трясти, и с трудом взял себя в руки, стараясь не выдать своего волнения.

Лейла, заметив смятение Некто, с сочувствием посмотрела на него.

— Здесь кто-то жил? – спросила она, тихо.

Некто молча кивнул, стараясь скрыть эмоции.

— Думаешь, это дело рук разбойников? – продолжала Лейла, не отставая от попутчика.

Некто снова кивнул, вспоминая о шайке Ухналя - “Разве есть другие варианты? Не мудрено, кто ещё мог бы быть...”

Бруд, нахмурившись, оглядел руины.

— Да, нелегкая доля у этих мест, — пробормотал он. — Разбойники совсем распоясались… Скоро и вовсе житья не станет. Трудно представить, что ждёт нас в Миренбурге. Надеюсь, там будет поспокойнее. Может быть… стоит почтить память погибших? Провести какой-нибудь обряд, чтобы их души успокоились?

Лейла покачала головой, обращая внимание на отсутствие трупов.

— Но тел-то здесь нет… Да и прошло немало времени с тех пор, — заметила она, — Если бы тела остались, сюда бы пришли звери, а так… Должно быть, всех взяли в плен, чтобы продать в рабство... Или ещё что похуже...

Балл не удержался от едких слов:

— И чего тут нюни распустили? — проворчал он. — Было и прошло. Чего теперь сопли жевать. — Некто отвернулся от грубияна. Не знал, какие жили люди в этой местности. Будто Баллу и вовсе не дано было чувство сочувствия.

Чтобы разрядить мрачную обстановку, Балл достал из дорожной сумки старую лютню. Сел на ближайший камень и принялся перебирать струны. Инструмент издавал хриплые и дребезжащие звуки, больше похожие на вопли раненого зверя, чем на музыку. Балл откашлялся, сплюнул на землю и заорал во все горло, аккомпанируя себе на лютне:

“Эх, загубили разбойники

Деревню на корню!

Остались только кости,

Да пепел на ветру!”

Голос у Балла был грубым и хриплым, а манера исполнения – надрывной и бесшабашной, местами фальшивой. Тем не менее, в его песне чувствовалась какая-то первобытная сила и искренность, которая заставляла забыть о фальшивых нотах и грубых словах.

Бруд и Лейла переглянулись, слабо улыбнувшись. Даже Нисса, казалось, слегка смягчилась. Только Иврик оставался безучастным, продолжая осматривать окрестности. Некто же, слушая песню Балла, испытывал смешанные чувства, его раздражал этот пьяный балаган.

Солнце уже начало клониться к закату, когда авантюристы, наконец, выбрались из леса и расположились на ночлег на небольшой поляне у реки. В преддверии ночного привала Балл выдал новые строки, демонстрируя свои таланты:

“Ночь наступила и всё затихло,

Лишь волки воют и звезда горит,

Затем убегают, бродят тихо,

И ищут тех, кто ещё не спит!”

По прибытию, Лейла развела костер, а Бруд отправился на охоту. Нисса и Иврик занялись охраной лагеря. Балл, напившись эля из фляги, завалился спать под ближайшим деревом, продолжая во сне что-то бормотать и слабо бренчать на лютне. Некто сидел у костра, глядя на пламя. Ему не спалось. Воспоминания о разрушенной деревне не давали ему покоя. Он чувствовал, что жажда мести становится все сильнее и сильнее, и он готов на все, чтобы отомстить Ухналю и его людям.

Внезапно тишину нарушил тихий шум. Он доносился откуда-то издалека, из глубины леса. Звук был странным и непонятным – что-то среднее между воем ветра и пещерным гулом. Он нарастал постепенно, становясь все громче и отчетливее.

Нисса, сидевшая неподалеку, насторожилась. Она прислушалась к гулу, нахмурив брови.

— Что это? – спросила она, тихо.

Иврик, стоявший на страже, тоже услышал гул. Он оторвался от своего поста и подошел к костру.

— Не знаю, — ответил он, прислушиваясь. — Звучит как-то нехорошо.

— Может, это просто ветер? – предположил Некто

— Не думаю, — ответила Нисса. — Ветер так не звучал в этих лесах.

Иврик взял свой лук и проверил тетиву.

— Надо посмотреть, что там происходит, – сказал он, решительно.

Балл недовольно проворчал:

— И чего там бродить по ночам? — он привстал, подхватив свой музыкальный инструмент и подошёл к Некто. От него пахло элем, а на его лице проявился хмурый взгляд, — Может, хоть какой-то толк будет с тебя, сходи с ними.

Нисса повернулась к Некто, попутно соглашаясь:

— Ты пойдешь с нами, — сказала она, тоном, не терпящим.

— Ладно, — ответил он, поднимаясь с земли. Некто встревожился от такого предложения, отказаться и возражать он не мог.

Оставив костер позади, Нисса, Иврик и Некто двинулись вглубь леса. Гул становился все громче, словно зов из глубин земли. Под ногами хрустели сухие ветки, а тусклый свет звезд едва пробивался сквозь густые кроны деревьев. Иврик аккуратно и бесшумно двигался сквозь кусты, будто не касаясь земли. Некто, плохо ориентировавшийся в темноте, то и дело спотыкался, но Нисса, шедшая рядом, не обращала на это внимания.

Через некоторое время лес стал еще гуще, и идти стало труднее. Приходилось продираться сквозь буреломы, заросли кустарника и перелезать через поваленные деревья. Запах сырой земли и гниющих листьев стал более резким и удушливым. Гул превратился в отчетливое бормотание, перемежающееся с ритмичными ударами барабанов.

Наконец, путники вышли к месту, сложно поддающееся описанию. Они обошли плотные деревья и остановились перед слабо освещённой местностью. Их взору раскрылась странное сооружение. Скорее, это был огромный, рукотворный котлован, уходящий вглубь земли несколькими ярусами террас. В центре котлована полыхали костры, отбрасывая зловещие тени на лица людей, собравшихся вокруг. Нисса и Иврик переглянулись, понимая, что вляпались во что-то серьезное. На террасах, словно на трибунах, стояли сотни сектантов в простых балахонах из грубой ткани, перетянутых красными широкими поясами. Их лица были бледными и осунувшимися, а глаза — пустыми и безжизненными. Они раскачивались в такт барабанам, словно марионетки, и монотонно бормотали какие-то слова, не вкладывая в них ни капли смысла. Между ними сновали разбойники, одетые в грубые одежды, кожу и кольчуги. На некоторых ярусах возвышались грубо сколоченные шалаши и навесы, словно это был не просто лагерь, а настоящее поселение. Шалаши были сплетены из веток и обтянуты грубыми тканями, а навесы — сшиты из шкур животных.

Тревожные мысли пронеслись в голове у Ниссы, чувствуя настороженность. Слишком много людей, слишком много будоражащих звуков. Иврик был спокоен, лишь его напряженный взгляд выдавал скрытую тревогу. Некто отметил, что ребята уже были в подобных передрягах, будто для них подобная суета была привычным делом.

Среди людей в этом месте, Некто обнаружил знакомые лица. Они стучали в большие барабаны и помогали подготавливать странную церемонию. Некоторых из них мужчина узнал – это были те самые головорезы, что напали на его деревню.

Иврик, заметив напряжение Некто, тихо прошептал:

— Что там?

Некто, стараясь скрыть дрожь в голосе, ответил:

— Там… те, кто погубил мою деревню.

Иврик нахмурился.

— Тогда нам нужно уходить, — сказал он, решительно. — Здесь слишком опасно.

Вдруг, из одного из самых больших шатров, расположенного близко к центру котлована, вышел высокий жрец. Он был одет в длинную черную робу, украшенную красными символами. В руках он держал посох с навершием в виде клыкастой морды. В ночи и при свете костра его трудно было различить, но Некто почувствовал, как от этого человека исходит какая-то зловещая сила, что-то знакомое проскользнуло в его разуме. Иврик собирался рассмотреть происходящее дальше.

Но путников обнаружили. Один из разбойников, заметивший движение в кустах, потянул Некто за ноги и вытащил к тропинке:

— Кто там? Выходите!

Иврик метнулся вверх по стволу рядом стоящего дерева, но двое рослых бандитов свалили на пыльную землю. Тогда парень был готов вынуть стрелы для обороны, однако его схватили со спины и подставили нож к горлу. Нисса не стала обороняться, но дала понять обступившим мужчинам, что без боя не сдастся, вынимая кинжалы. Троица оказалась в западне, бандиты окружили путников и грубо вытолкнули их на освещенное место. Ритуал не остановили, сектанты и разбойники продолжали раскачиваться в такт барабанам и напевать свои зловещие заклинания.

— Что здесь происходит? — донося голос недалеко от путников. Внезапно сердце Некто забилось, когда его взору предстал знакомый силуэт - Ухналь, его убийца. Он стоял, опершись на соседнее дерево и наблюдал за происходящим с довольной усмешкой на лице. — Кого это вы тут поймали?

Разбойники посторонились, пропуская Ухналя вперед. Тот внимательно оглядел путников. Его взгляд задержался на Некто.

— Я тебя где-то видел, — сказал он, нахмурив брови. — Ты мне кого-то напоминаешь. — Ухналь почесал подбородок, словно пытаясь вспомнить. Некто похолодел, еле сдерживая дрожь. Неужели Ухналь узнал его? Сейчас или никогда, что предпринять? Бежать? Напасть?

— Не может быть, да нет, — пробормотал Ухналь, добродушно улыбаясь и покачав головой. — Ты слишком жалок, чтобы быть знакомым мне. Наверное, обознался. Просто лица у всех бродяг одинаковые.

Он обвел взглядом остальных  и усмехнулся.

— Что ж, — сказал он. — Вы, наверное, новенькие. Решили присоединиться к нам? — бандиты не спускали с них глаз, руки лежали на рукоятях оружия, но Ухналь медленно стал обходить вокруг пойманных друзей. — Эти ребята, — продолжил Ухналь, указывая на Ниссу, Иврика и Некто, — решили присоединиться к нашей команде. Просто они немного стесняются.

Нисса нахмурилась и решила возразить, не смотря на то, что преимущество было не на их стороне.

— Мы никуда не собираемся присоединяться, — ответила она. — Мы просто заблудились.

Ухналь рассмеялся. Остальные бандиты еле сдержали свой смех, стараясь не нарушать окружающий гул ритуала.

— Эти ребята говорят, что просто заблудились, — давясь смехом проговорил Ухналь, ударив себя в бок. — Что скажете? Отпустим их?

Разбойники молча переглянулись, не зная, что ответить. Тогда Ухналь обернулся спиной к окружённым путешественникам. Ухналь медленно обошел путников, его взгляд скользнул по их силуэтам и остановился на бледном, закутанном лице Некто. В его глазах мелькнуло сомнение, знакомое что-то щемило в памяти, но мысль утонула в предвкушении главного действа.

— Ладно, — сказал он. Ухналь пожал плечами, словно говоря, что ему все равно, но уголки его губ предательски дернулись вверх. На его лице расплылась широкая, лишенная всякой теплоты улыбка. — Я думаю, мы можем им поверить, а наш пир вот-вот свершится. В конце концов, у нас здесь всегда рады новым лицам. Верно, ребята? — затем развернулся к Некто и компании.  —  В таком случае, вам повезло, что нашли нас. Мы поможем вам найти дорогу отсюда.

Разбойники одобрительно закивали, когда Ухналь закончил. Он подозвал к себе нескольких парней и что-то тихо сказал. Те кивнули и подошли к путникам с улыбками на лицах, протягивая странные предметы.

— Вот, возьмите, — сказал Ухналь, протягивая им несколько браслетов и венков. — Это вам поможет не заблудиться в лесу. Нам очень жаль, что вы потревожили наш скромный праздник, — произнес Ухналь, растягивая слова и глядя на путников с притворным сочувствием. — Но, увы, мы не можем позволить вам остаться. Вы же понимаете, да?

Некто обнаружил, что им протянули странные вещи. Они были грубо сплетены из веток, трав и широких листьев, и в них вплели необычные синие цветы с узкими, заостренными лепестками. В полях такие не росли и Некто ранее не видел такого оттенка. Мужчина также отметил, что ветки были грубо очищены от плесени, по крайней мере заметно, что никакой мастер к этому руку не приложил. Но было очень сомнительно принимать такой дар, запах цветов и душистых трав не давали покоя его сердцу. Нисса, Иврик и Некто медленно переглянулись между собой, одновременно понимая, что-то здесь было не так, но под тяжелым, недвусмысленным взглядом окружавших их разбойников были вынуждены надеть подношение.

— Чудно, — сказал Ухналь, указывая прочь от места ритуала, беззаботно проговаривая свои напутствия. — Идите прямо по той тропе. Она приведет вас к нужному месту прочь отсюда. Или к чему-нибудь ещё...

Он отвернулся, ясно давая понять, что разговор окончен. Судьба трех бродяг его более не интересовала, всю грязную работу сделают за него.

Бандиты не стали сдерживать хитрых ухмылок. Как только Ухналь прекратил объяснять, мужчины расступились, демонстративно делая вид, будто даруют свободу.

— Благодарим, — сказала Нисса, поспешив с друзьями прочь от этого места.

— Удачи вам, — сказал Ухналь, усмехнувшись, а затем добавил в след. — И берегите себя, этот лес очень опасный.

Как только они скрылись в лесу, лицо Ухналя исказилось в злобной ухмылке. Его задумка была коварна, и теперь, когда ритуал близился к завершению, он предвкушал её последствия. Он обратил взор к происходящему торжеству, безучастно наблюдая за мрачной процессией и проникаясь тёмными мыслями. Сектанты, до этого монотонно раскачивающиеся в такт барабанам, вдруг взорвались хором громких, зловещих песнопений. Барабаны загремели с новой силой, в воздух поднялся тошнотворный запах дыма и серы. Жрец, возвышаясь над толпой, медленно очерчивал в воздухе окружность своим посохом, и на месте его движения стал формироваться светящийся круг. Контур круга наливался алыми нитями, словно живыми венами, пульсирующими алой энергией.

Голоса сектантов крепли, сливаясь в оглушительный гул, а светящийся круг расширялся и становился всё ярче, пока не превратился в пульсирующее красное пятно над кострами. Внезапно сектанты замолкли, и жрец, обратившись к багровому сиянию, произнёс слова на мерзком, чужеродном наречии. Ухналь не знал значения этих слов, но с нетерпением ожидал последствий. Рокот звонкого голоса мужчины с посохом постепенно усиливался, звуки стали более глухими и протяжными, а затем он смолк, протянув грубый багровый камень с высеченными пурпурными знаками. Несколько сектантов в этот момент развесили синие цветы с браслетов над тропой, по которой ушли незваные гости. Вскоре, в ночной тишине, из алого пятна выпрыгнула дюжина существ, свирепых и гневных, очертания которых трудно было разглядеть, но можно было услышать их рык. Существа неслись по тропе, словно выпущенные из лука стрелы, преследуя ушедших путников. Камень в руке жреца перестал светиться и мужчина медленно спрятал предмет под свои одежды.

Нисса, Иврик и Некто быстро шли по тропе, стараясь как можно дальше уйти от лагеря сектантов. Но что-то было не так. Некто чувствовал, как запах браслетов и венков становится всё сильнее и навязчивее. Его разлагающаяся плоть словно реагировала на этот запах, начиная выделять больше слизи и издавать тошнотворный смрад. Он видел, как Нисса и Иврик тоже что-то почувствовали, но пока молчали.

Вдруг, впереди раздался жуткий, утробный вой. Деревья затрещали, словно от сильного ветра.

— Что это было? — спросила Нисса, испуганно.

Иврик остановился и прислушался.

— Это не к добру, — сказал он, нахмурив брови. — Нужно уходить отсюда.

---

Нисса, Иврик и Некто торопливо пробирались обратно к лагерю, продираясь сквозь ночной покров. Ветви хлестали по лицам, а спотыкающийся Некто едва поспевал за остальными. По мере того, как они приближались к привалу, сквозь треск сучьев стали пробиваться обрывки разговора. Бруд, судя по голосу, был в отличном настроении.

— …и вот, представь себе, этот кабан, здоровенный такой секач, выходит из кустов прямо на меня! Я, конечно, не растерялся, выхватил свой топор… А он как заревёт! Ну, я ему тоже показал, кто в лесу хозяин! Ещё не ясно, кто кого больше напугал, ха-ха!

Лейла звонко засмеялась, и её смех эхом разнёсся по лесу.

Наконец, трое путников вышли на поляну. Лейла сидела у костра, помешивая что-то в котелке, а Бруд, развалившись на бревне, травил байки со своей охоты. Балл всё также сидел под деревом, обхватив свою лютню и сонно бормотал.

Завидев вернувшихся ребят, Лейла встревожилась.

— Что случилось? Почему такие хмурые? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, Нисса решительно скомандовала:

— Собирайтесь! Уходим отсюда!

Бруд, недоуменно развёл руками.

— Как, уходим? Куда? А ужин? — он с тоской посмотрел на котелок, над которым поднимался аппетитный дымок.

В этот момент из леса донеслось утробное рычание, от которого кровь застыла в жилах. Балл подскочил, словно ужаленный, и выхватил свою лютню, словно это было оружие.

— Какого буйвола тут творится?! — заорал он, оглядываясь по сторонам. Путники сгруппировались, стараясь оглядеть как можно больше пространства, откуда начнётся нападение.

Вурдалаки набросились на авантюристов. Началась отчаянная схватка. Бруд, с рыком, выхватил обрушил свой топор на голову ближайшего вурдалака. Тот взвыл от боли, но не упал. Нисса, с кинжалами в руках, ловко уклонялась от когтей тварей, нанося им быстрые и точные удары. Иврик был спокоен и сосредоточен, он быстро доставал стрелы из колчана и отправлял их прямо в головы вурдалакам, стараясь целиться в глаза и в горло. Лейла, с кухонным молотком в руках, отбивалась от тварей, словно от надоедливых мух, как только те близко подступали.

Некто, с трудом передвигая ноги, пытался держаться подальше от схватки. Его тело плохо слушалось и не хотел мешать отбиваться авантюристам. Хаос битвы закружил авантюристов в смертельной битве. Вурдалаки, стремясь разорвать их на части, атаковали с яростью и безумием, словно ведомые некой темной силой. Нисса и Лейла оказались отрезаны от остальных, и несколько тварей, перепрыгивая через костёр, устремились к ним, намереваясь вкусить мясо первых жертв.

С яростным воплем, Бруд вонзил свой топор в голову одного из вурдалаков, размозжив его череп. Тварь рухнула на землю, дергаясь в предсмертной агонии. “Жаль, не второй кабан это” — разочаровано подумал Бруд, вытирая пот со лба. Но тут же на него набросились сразу двое вурдалаков, заставляя его отступить. Иврик скользил между деревьями, выпуская свои стрелы. Одна за другой, стрелы находили свои цели, но вурдалаки продолжали наступать, словно не чувствуя боли.

Лейла, с отчаянным криком, отбивалась от нападавших, размахивая своим молотком. Она попала одному из вурдалаков по колену с громким хрустом, и тот взвыл от боли, но тут же на его место образовался другой монстр, пытаясь схватить женщину за горло. Но Нисса успела подбежать и оттолкнуть тварь, спасая подругу от неминуемой гибели, размахивая своими кинжалами и иссекая морду твари.

— Держись, Лейла! — крикнула Нисса, отбиваясь от наседавших вурдалаков.

Картина боя развернулась таким образом, что отряд разделился на три группы, оказавшись в разных частях привала. Некто хотел было выбраться из укрытия и перебраться в другую часть привала, но не заметил, как к нему стремительно подскочил один из диких силуэтов и вцепился в руку. Некто закричал от неожиданного нападения, хотя он кричал больше от внезапного испуга чем от боли. Пытаясь отцепиться от пасти вурдалака, кожа на руке Некто соскальзывает, разрывая плоть и оголяя кости. Балл, до этого находившийся в стороне, вдруг увидел, как один из вурдалаков вгрызался в Некто. Не раздумывая ни секунды, Балл бросился на помощь, размахивая своей лютней, словно дубиной.

— Убирайся, падаль! — заорал он, ударив вурдалака по голове. Тварь взвыла от боли и отступила, давая Некто время подняться и отползти в сторону. Держа в одной руке своё орудие, а в другой лютню, мужчина стал размахивать руками, отбиваясь и защищаясь.

Некто, наблюдая за происходящим и пребывая в шоке от полученной раны, вдруг заметил одну странную деталь. Вурдалаки, словно одержимые, набрасывались на тех, у кого были надеты браслеты и венки. Одна из тварей сжевала браслет с руки мужчины и тот перестал быть интересной целью. Ярость тварей возрастала кратно, когда те пытались растерзать авантюристов с украшениями. Голос, полный ужаса, сорвался с его губ.

— Это всё браслеты и венки! Они приманивают их! — закричал Некто, пытаясь предупредить товарищей.

В этот момент один из вурдалаков, прорвавшись через оборону Балла, полоснул когтем по его руке. Балл вскрикнул от боли, но не обратил внимания на рану, продолжая отбиваться от наседавших тварей.

— Валите отсюда! — заорал он, отталкивая одного из вурдалаков ногой. — Прочь, бегите вон!

Иврик, услышав крики Лейлы, бросился на помощь. Но Балл остановил его, схватив с него и с Некто браслеты и венки.

— Бегите! Я их отвлеку! — крикнул он, отбегая в сторону Ниссы, попутно отбиваясь от нападающих тварей. Мужчина завопил он что было сил, бросаясь не в сторону спасения, а вглубь леса. — Идем, танцевать будем!

Вурдалаки тут же переключили своё внимание на Балла, бросившись за ним в погоню, Бруд одним махом троих смог опрокинуть и нанести непоправимый урон по их телам. Авантюристы, воспользовавшись передышкой, попытались сгруппироваться, стараясь держаться вместе.

Балл, собирая последние синие цветы и травы, отступая в лес, пел странные песни, которые внезапно начинались и так же внезапно обрывались. Он не бежал, он шел, нарочито медленно, громко стуча лютней по стволам деревьев.

Смертью дышит лес, как мгла,

Слышен ветра резвый стон,

Резня в ночи к нам пришла,

Покой покинул этот холм

Вурдалаки, оглушая лес жутким рыком, устремились вслед за ним, словно стая голодных волков. Нисса ошеломленно смотрела вслед убегающему Баллу, не понимая, что произошло. Только когда последний вурдалак скрылся в лесной чаще, она пришла в себя.

— Что… что он наделал? — прошептала она, дрожащим голосом.

Не сговариваясь, авантюристы бросились вслед за Баллом, надеясь спасти его, лишь Некто остался в лагере. Но чем дальше они углублялись в лес, тем меньше было слышно парня, пока внезапно голос не пропал в лесу. Тишина, наступившая после последнего рыка, была оглушительной. Первой опомнилась Нисса.

— Балл! — ее голос, обычно холодный и ровный, сорвался на крик. Она рванула в ту сторону, куда скрылся мужчина, не обращая внимания на хлещущую по лицу кровь из царапин.

Остальные, словно разбуженные этим криком, бросились за ней. Они бежали, спотыкаясь о корни, окликая его имя. Сперва громко, потом всё тише и отчаяннее, пока их голоса не стали просто шепотом, тонущим в непроглядной лесной темноте.

Их остановил обрыв. Глубокая расщелина, черная и безмолвная, зияла в земле, словно шрам. Край был свежим, осыпавшимся. Рядом были обнаружены сломанная лютня и окровавленные синие цветы. Балл, вечный ворчун, циник и задира, ценой своей жизни только что спас их всех. Осознание произошедшего ужаснуло и обрушилось на авантюристов, словно удар грома. Лейла бессильно опустилась на колени, её плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Бруд сжал рукоять топора так, что костяшки пальцев побелели. Он неподвижно смотрел в черноту пропасти, и по его щеке медленно скатилась единственная, скупная слеза. Они стояли на краю расщелины, потрясенные и опустошенные. Нисса, глядя на расщелину, не могла отделаться от мысли, что видела что-то подобное – то ли в своих видениях, то ли в кошмарных снах.

Некто осмотрел свою руку. Содранная плоть никак не вызывала никаких болевых ощущений, мужчина не ощутил никаких резких неприятных недомоганий, как и не проявлялось никакой фантомной боли. На месте содранного мяса виднелись кости и сухожилия, местами всё ещё покрытые остатками мяса и мышц. Попробовав подвигать костями, оборванные пальцы получилось собрать в кулак и медленно разжать. Такая игра костей очень ужаснуло Некто и такое открытие явно привело бы в недоумение и остальных. Мужчина отвернулся, пытаясь скрыть нарастающее помутнение. Он стал монстром, чудовищем, одним из тех, кого он так презирал. А ведь он верил, что его договор с Чернобогом принесёт ему лишь пользу. Но теперь он ощутил лишь холодную пустоту от прикосновения к руке, как будто его рука была сделана из камня. Некто тот час намотал на руку первую попавшуюся тряпку, убедившись что никакая костяная часть руки не была видна. Удивительно, но даже кровь не лилась фонтаном с из раны.

Вернувшиеся путники были мрачными и подавленными. Женщины плакали и впали в траур. Даже Бруд еле сдерживал на своём лице чувство печали от потери друга по оружию. Только Иврик никак не подавал на своём лице никаких изменений, хотя его глаза тоже налились слезами. Некто понял без слов, что Балла не стало. Ему трудно было разделить тоску его друзей, но с ними произошло нечто грандиозное, чтобы собралась такая группа путников.

Некто сел напротив костра и не мог ничего произнести. Произошедшие события за эту ночь были мимолётными, должно быть, от переизбытка эмоций и событий, радость была полностью поглощена лесом, навлекая мрачные ощущения и состояния. Только костёр всё также догорал алым пламенем, а в котле не прекращал вариться пойманный Брудом кабан. В лагере стало тихо. Изредка можно было услышать всхлипы Лейлы. И только огонь, пожирая остатки поленьев, продолжал освещать мрачную поляну, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Глава V
Ночь сгустилась, и свет звёзд едва пробивался сквозь рваные облака. Авантюристы, словно очнувшись от кошмара, бросились прочь от проклятого места, не проронив ни слова. Воздух казался оцепеневшим, густым от непролитых слёз. Лишь ветер, завывая в верхушках сосен, разносил по лесу отголоски скорби, будто оплакивая павшего героя. Позади остался лагерь — теперь чёрная дыра в земле, где ещё недавно звучал смех и трещали поленья в кострах, а теперь царили мёртвая тишина и горький запах гари. Сломанная лютня, возложенная у края расщелины с вещами павшего товарища, стала символом оборванной песни, прерванной жизни.

Бруд, сгорбившись, не выпускал свой топор, его лицо скрывала тень. Обычно добродушное, сейчас оно казалось чужим, изрезанным новыми, глубокими морщинами – следами мгновенно постаревшего сердца. Лейла шла следом, не поднимая глаз от земли. Её глаза наполнились слезами, но они не падали, словно замерзли, не в силах вырваться наружу. Она шла, как лунатик, потеряв связь с реальностью, и казалось, что еще немного, и она навсегда потеряется в этом горе. Нисса держалась настороже, но её движения выдавали возникшую в её душе растерянность. Иврик вел их вперёд, но даже в его движениях чувствовалось нечто чуждое, загнанная паника. Постоянно оглядываясь, авантюристы шли, не зная куда. Они кинули коней, оставив на их сёдлах как можно больше вещей, которые могли мешать во время побега. Мрак окутывал леса, скрывая все вокруг. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял их вздрагивать, готовых в любой момент отразить нападение. Они не спали, не ели, не разговаривали, лишь шли, стараясь не отставать друг от друга.

Позади всех плелся Некто, и каждый шаг давался ему с трудом. Разлагающаяся плоть ныла и болела, напоминая о его проклятой сущности. Ноги вновь отказывались слушаться, а изможденное тело требовало отдыха. Он чувствовал, как его охватывает слабость, как разум мутнеет, но не смел остановиться. В его израненной душе боролись вина и ярость. Вина за то, что его жажда мести привела их сюда, и ярость на тех, кто отнял у него всё. Он должен был идти со всеми, как можно скорее скрыться от этого опасного места. Некто начал задыхаться, а его ноги подкашивались от слабости. Он то и дело спотыкался, натыкаясь на корни деревьев и скрытые в траве камни. Его взгляд мутнел, а мысли путались. “Далеко ли мы ушли? Когда это закончится?” — мелькали в его голове тревожные мысли. Он не знал, сколько времени прошло, но ему казалось, что они шли уже вечность.

Наконец, лес начал редеть и путники вышли к травянистым просторам. Высокие, стройные сосны сменились низкорослым кустарником, и впереди засияло солнце, лениво и медленно вырываясь из-за горизонта. Авантюристы выбрались из лесной чащи, и перед ними открылись бескрайние просторы: зеленые луга, усыпанные полевыми цветами, и золотистые поля, колыхаемые легким ветром, но эта красота не приносила облегчения. Наоборот, она казалась насмешкой над их горем и усталостью. Открытое пространство, которое обычно вселяло надежду, сейчас лишь подчеркивало их уязвимость и беспомощность. Они шли по проселочной дороге, утопая в мягкой траве. Тепло ласкало кожу, но облегчения не приносило. Неожиданно, впереди показалась пыльная дорога, пролегавшая через высокие луга. Сквозь редкие перелески, на фоне яркого неба, виднелись яркие краски. Пёстрые повозки, запряженные лошадьми, двигались по дороге, издавая негромкий стук колёс. Ароматы пряностей, жареного мяса и сладких фруктов дразнили обоняние.

Это был цыганский табор.

Бруд, заметив на горизонте табор, остановился. В надежде на отдых и укрытие, он выдохнул с долгожданным облегчением. Он словно очнулся от  кошмара наяву и с изумлением обнаружил, что жизнь, настоящая жизнь, всё ещё продолжается.

– Сюда, — тихо сказал он, указывая на табор. – Там можно будет передохнуть и поесть.

Нисса и Иврик переглянулись, сомневаясь, но усталость и безысходность взяли свое. Лейла, оживившись, закивала, вспомнив о песнях, плясках, представляя как их будут встречать. Некто, едва переставляя ноги, в отчаянии посмотрел на попутчиков. Он не знал, что ждет его дальше, но сейчас ему нужна была помощь, нужно было время, чтобы собраться с мыслями и хоть немного скрыть своё уродство. И сейчас, перед ним — лишь кромешный выход из положения.

Пёстрые повозки, словно диковинные птицы, сгрудились в круг, образуя подобие крепости. Их бока были расписаны яркими узорами, изображающими танцующих медведей, скачущих коней и загадочные символы, значение которых могли знать только сами цыгане. Однако, приближаясь к табору, путники стали замечать детали, которые раньше ускользали от их взгляда. Да, пёстрые повозки сверкали на солнце, а музыка лилась рекой, но за этим фасадом скрывалась иная реальность. Пыль и грязь покрывали повозки, а многие из них нуждались в починке. В воздухе чувствовался не только запах жареного мяса, но и терпкий запах трав, которыми цыгане пытались заглушить вонь гниющей плесени. Большинство местных жителей выглядели измождёнными и уставшими. Дети с тусклыми глазами кашляли, прикрывая рты грязными ладонями. Старики, сгорбившись под бременем лет и болезней, медленно передвигались по табору, опираясь на корявые палки. Даже в глазах здоровых на вид взрослых проскальзывала усталость и тревога, словно они постоянно находились в напряжении, готовые к любым невзгодам. Они были дикими, дерзкими и неприветливыми.

Но, как и любой народ, цыгане имели свои особенности. Они не позволяли болезням и нищете сломить свой дух. Они ценили свободу превыше всего, и жили по своим законам, не признавая власти господ и королей. Они были жадными и наглыми, готовыми обмануть и обокрасть любого, кто проявлял слабость, но в то же время щедрыми и гостеприимными к тем, кто заслуживал их уважения. У них была своя гордость, своя честь и свой кодекс, который они никогда не нарушали. Некто чувствовал, как обнаружившие их цыгане оценивают своим взглядом, словно прикидывая, что с них можно взять. Он понимал, что они — чужаки на их территории, и им придется заплатить за гостеприимство, хотя табор мог в любой момент собраться и переместиться в другую часть света.

Бруд, нахмурившись, оглядел табор, убирая своё оружие. Его товарищи последовали примеру своего оставшегося главного защитника. Цыгане, заметив приближающихся путников, на мгновение затихли, словно насторожились. Но затем, увидев их измученные лица и поникшие плечи, они смягчились и расступились, пропуская гостей в свой круг. Путников окружили любопытные взгляды, но никто не задавал вопросов. Кочевники догадывались, что эти люди пережили что-то страшное, и не хотели нарушать их молчаливую скорбь. Они предложили им еду, воду и место у костра, не требуя ничего взамен. Лейла, почувствовав тепло и заботу, впервые за долгое время улыбнулась. Она огляделась вокруг, её взгляд упал на женщину, сидевшую в тени одной из повозок. Она была старше остальных цыган, ее лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза горели ярким, проницательным огнем.

— Кто это? — спросила Лейла у одного из цыганских детей, указав на старую женщину.

Босой мальчишка пожал плечами и ответил, стараясь не смотреть в сторону, куда указала Лейла:

— Это Сшинра, наша гадалка. Она знает всё на свете.

Её лицо было изборождено глубокими морщинами, словно на коре старого дерева, а в глазах горел огонь, то ли мудрости, то ли безумия. На ней была надета одежда с золотистыми узорами, когда-то бывшая яркой и красивой, а теперь выцветшая и потрепанная. Она держала свои руки в широких рукавах, а рядом с ней тлели благовония. Женщина подняла голову, словно почувствовав как разговаривают о ней. Её взгляд, пронзительный и всезнающий, остановился на Некто. Мужчина не сразу понял, что он встретился с ней взглядом, затем с лёгким ужасом поспешил скрыть свои глаза в сторону горящего костра.

Окончив трапезу, путники решили поговорить с местной гадалкой. Когда авантюристы подошли ближе к её кибитке, женщина подняла голову и её взгляд вновь остановился на Некто. На её лице отразилось отвращение, смешанное с любопытством. Она почувствовала исходящую от него тьму, но не могла понять ее природу.

— Что ты ищешь, дитя? — спросила она тихим, низким и хриплым голосом. Затем она осматривает остальных путников и продолжила задавать вопросы, — Что привело вас в наши края?

Лейла сглотнула, стараясь побороть дрожь в голосе:

— Мы…

Её перебил Бруд. Его голос больше не звучал доброжелательным тоном. Теперь он был тихим и грозным, будто готов был вымолвить какое-то таинство, что много лет скрывал от мира.

— Мы спасались от врага и вышли к этой местности совершенно недавно. Я не знаком с этим табором, - он развёл широкую ладонь к кибидкам, - Но я слышал, что одна из цыганок, когда-то давно, породила на свет мужчину, Балла. Вы не могли быть знакомы с ней?

Сшинра прищурилась. Она вынула из рукавов колоду карт и стала судорожно их тасовать. Затем разложила несколько карт в форме одного из символа, который заметили авантюристы на тканях табора. Лицо Сшинры исказилось от боли. Её глаза наполнились слезами, а губы задрожали. Она протянула руку и коснулась своего лица.

— Балл… мой сын, — прошептала она. Её слова прозвучали тяжко для слуха окружавших её людей, а затем она зарыдала.

Тишина воцарилась в таборе. Все цыгане, почувствовав горе Сшинры, замерли, ожидая, что произойдет дальше. Некто, стоявший в стороне, почувствовал, как его пронзает взгляд старой цыганки. Соплеменники, услышав ее горе, замерли, опустив головы и возвысили руки к небу в знак скорби. Некоторые из них начали шептать молитвы, обращенные к древним духам предков. Когда Сшинра успокоила свой плач, что вероятно считалось редкостью для местного поселения, утирая слезы, посмотрела на авантюристов:

— Как это случилось? Что с ним стало?

Нисса, стараясь сдержать дрожь в голосе, рассказала о нападении вурдалаков и о героической гибели Балла. Сшинра слушала, не перебивая, и с каждым её словом её лицо становилось всё мрачнее.

После того, как Нисса закончила свой рассказ, в таборе повисла тишина. Сшинра молчала, словно обдумывая услышанное. Ее взгляд был устремлен в никуда, в ее глазах отражались тени прошлого. Наконец, она вздохнула и произнесла:

— Что ж, таков его удел. Хотя, если говорить правду, я всегда этого опасалась. Он всегда был сорвиголовой, искателем приключений на свою задницу. Ему было тесно в нашем таборе, он мечтал о чём-то большем, чем кочевая жизнь. — Она усмехнулась, но в её усмешке не было веселья. — Помню, как он сбежал от нас много лет назад, — продолжила Сшинра. — Тогда он был совсем юным, но уже тогда мечтами о славе с ветром в голове. Я пыталась его остановить, говорила, что его ждёт лишь нищета и разочарование. Но он не слушал меня. Он хотел сам строить свою судьбу, сам выбирать свой путь.

Она замолчала, словно вспоминая что-то. Затем вздохнула и добавила:

— Он был никудышным музыкантом, но в то же время был душевным парнем, этого у него не отнять. Его песни трогали сердца людей, заставляли их смеяться и плакать, хотя слуха никакого не имел. Но он был также упрямым и гордым, не умел прислушиваться к советам. Он часто попадал в переделки, из которых его приходилось вытаскивать. Его душа нуждается в упокоении, — прошептала под конец женщина. Сшинра собрала карты и убрала в свои рукава, медленно поднимаясь с земли, — Мы должны провести обряд. Достойный моего народа, хотя и недостойный для такого человека.

Бруд кивнул:

— Мы согласны. Он был достойным товарищем, не смотря на его сложный характер.

Сшинра улыбнулась и попросила подданных приготовить всё необходимое для ритуала.

Она подняла взгляд, словно пронзая Некто насквозь. Она смотрела на него с ужасом и отвращением, словно видела в нем что-то, чего не видели другие. Она знала, что он — нежить, но не могла понять, как это произошло, кто или что его им сделало. В ее глазах читался вопрос, который он сам не мог себе задать и сказала:

— Но прежде, чем мы начнем, я должна знать, кто ты, и что ты здесь делаешь, — произнесла Сшинра, отчего авантюристы опешили от таких слов. Затем она указала войти в свою кибитку и скрылась пройдя сквозь завешанный вход.

Путники прошли в просторный шатёр, который наполнился душистыми запахами трав, смол и благовоний. Здесь было много диковинных вещей: карты звёздного неба, ловцы снов из перьев и костей, амулеты из камней и дерева, развешанные по стенам и под потолком. Уличный свет проникал сквозь полупрозрачные ткани, отчего кибитка казалась просторней, чем была на самом деле, а от тлеющих смол на фоне узорчатых тканей переливались тени. Сшинра указала на мягкие подушки, разбросанные вокруг низкого столика, и жестом пригласила всех сесть.

Она села напротив Некто, вперившись в него тяжелым взглядом, и начала:

– Не стоит обманывать себя, путник. И меня, тоже. Я знала, что ты не такой, как все. Видела это в своих снах, ещё задолго до твоего появления. Знала, что к нам придёт гость, чья судьба повлияет на наш мир. Настал час, когда ты должен поведать мне правду. Я чувствую костлявую немощь, исходящую от тебя.

Некто молчал, не отводя взгляда от её пронзительных глаз. Он чувствовал, как в нём нарастает тревога и смутное предчувствие. Он не знал, что сказать, как объяснить своё существование. Он не понимал, почему эта цыганка видит в нём то, чего не видят другие.

—  Это было заметно по твоему перекошенному лицу, — ухмыльнулся Некто, отчего Сшинра не изменилась в лице и Некто продолжил, раскрывая свою костлявую руку. — Я – восставший мертвец...  — Некто рассказал о своей жизни до встречи с Чернобогом, рассказал о нападении на деревню, о том что узрел после смерти и как его терзают ощущения и подавленные мысли за всё время путешествия.

Некто замолчал, опустив голову, словно вспоминая пережитый ужас. Его взгляд стал мрачным и отстранённым. Сшинра насторожилась, услышав имя Чернобога. Она почувствовала, как в комнате похолодело, словно тень злого духа нависла над ними. Сшинра видела, как он страдает, понимала, что Некто жертва обстоятельств. Женщина вздохнула и медленно произнесла:

– Что ж, я ведаю, что ты говоришь, и охотно поверю. Чернобог… Один из космических существ, выше божественных сил, что был ослеплен предательством, болью и яростью. И наш мир оказался под гнётом этой сущности. Он погрузил мир в разруху, предав полному хаосу, дабы насытиться сущностью магии и душ будущих погибших существ, чтобы стать сильнее. Так он набирает мощь, уничтожая мир за миром, что создают наши создатели, расшатывая баланс во вселенной. Знаешь, путник, всё это довольно сложно осознавать сразу. Космическая паутина, понимаешь? Как нити переплетаются между разными сторонами, и этому не будет конца.

Нисса непонимающе смотрела на происходящее, не зная, как реагировать на эти слова. Что-то невообразимое говорила цыганка, в то время, как у простого воина были только свои проблемы с врагами, которых нужно было убить, чтобы не трогали его друзей.

– О чём ты говоришь, женщина? Какая паутина? Какие боги? Говори прямо, в чём дело! — вмешался Бруд, чувствуя нарастающее раздражение. — Мы обычные люди, а ты говоришь о чём-то непонятном. Нам нужно знать, что происходит, и чем нам это грозит.

Сшинра вздохнула и посмотрела на товарищей с сочувствием:

– Я понимаю, что тебе трудно поверить в то, что я говорю. Но поверь мне, всё это реально, и всё это может повлиять на вашу судьбу. Вы попали в самый центр событий, о которых даже не подозревали. Этот мир, как и многие другие, был сотворён могущественными Прото-существами, чтобы ты знал, и создан на основе равновесия элементов. Управляющие им силы поддерживают гармонию и порядок. Но есть и те, кто стремится нарушить этот баланс, кто хочет уничтожить всё, что было создано с таким трудом. И одним из них является Чернобог, он отвернулся от своей цели и создал свою, следуя непостижимым для других враждебным замыслам.

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и продолжила:

– Если Чернобога не остановить, он поглотит всё, что есть в этом мире. Ваши дома, ваши семьи, ваши мечты — всё это будет уничтожено, обращено в пепел. И тогда не останется ничего, кроме тьмы и хаоса. Чернобог высасывает эту самую божественную энергию, от которой зависят и простые смертные, и прото-существа, и даже такие забытые места, как это поселение. И в конце-концов, если не остановить Чернобога, то вселенная может попросту сложиться в одну точку, где не будет ничего.

Лейла в ужасе прикрыла рот рукой. Нисса нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. Иврик лишь сжался, словно пытаясь спрятаться от надвигающейся угрозы.

Некто поднял голову, посмотрев в глаза Сшинры.

— Неужели ничего нельзя сделать? Неужели я обречён быть слугой этой тьмы?

Сшинра с сочувствием посмотрела на него:

— Ты можешь разорвать эту связь, путник. Ты должен это сделать. Но это будет нелегко. Чернобог силён, и он не отпустит тебя так просто. Однако скажу одно - я не чувствую ярости в тебе, как в существе, подчинённом губительным влиянием. И это вселяет надежду.

— И что же мне делать?

Сшинра вздохнула и ответила:

– Мне не ведомо, что будет дальше, но я верю, последствия твоих действий оставят непоправимый след в сущности Чернобога. Наш мир оказался крохотной помехой в космической битве, а одна пешка может вмиг оказаться величественным воином. Я не могу помочь тебе в твоём решении, так как ты должен сделать его сам, но я дам тебе силу, чтобы хоть как-то повлиять на решение. Или выбор.

— И что это за сила? — с надеждой спросил Некто.

Сшинра печально посмотрела на него:

— Я укажу путь к знанию. Есть артефакты, что не подвластны смертным воедино. Ты должен их собрать, изучив их мощь и свойства, и когда соберёшь все, должен будешь решить дальнейшую судьбу мира — так будут изменены силы и шансы в противостоянии с Чернобогом.

— Артефакты? Где же их искать?

Сшинра указала на одну из карт, висящих на стене:

— Один из них находится в Миренбурге, городе, на путь к которому вы изначально шли. Туда и держите свой путь, и возможно, осознаете, что делать дальше.

В глазах Некто отразились растерянность и страх.

— Но я… я не понимаю, — прошептал он. — Какова моя роль во всём этом? Что я должен сделать?

Сшинра поднялась со своего места и подошла к Некто. Она положила свою руку ему на плечо и тихо произнесла:

— Я не могу ответить на эти вопросы, путник. Ты должен найти ответы сам. Но знай, что ты не один в этой борьбе. И даже в самой глубокой тьме всегда есть место для надежды.

Женщина грустно улыбнулась, похлопав Некто по плечу, и проводила гостей до выхода из кибитки. Когда он уже собирался уйти, Сшинра тихо произнесла, глядя куда-то вдаль:

– Мне не ведомо, что будет дальше, но я верю, последствия твоих действий оставят непоправимый след в сущности Чернобога. А будет ли небо всё тем же, когда твоя судьба настигнет своего момента? - Затем она снова посмотрела на Некто и добавила с грустной улыбкой, – Я никогда не думала, что стану свидетелем конца всего… или начала чего-то нового.

После этого Сшинра отвернулась и скрылась в глубине своей кибитки, оставив Некто наедине со своими мыслями и новым знанием.

«Я соберу артефакты не ради Чернобога и не ради мира. Я узнаю, зачем он меня воскресил. И тогда решу как поступить дальше.» - заключил в своих мыслях мужчина.

***

Небо над головой потемнело, уступая место ночи. В таборе зажглись костры, отбрасывая причудливые тени на повозки. Началась подготовка к обряду погребения Балла. Цыгане, оставив свои повседневные дела, принялись собирать дрова, приносить ритуальные предметы и украшать место для костровища. Сшинра раздавала указания и следила за тем, чтобы всё было сделано правильно, по их традициям.

В центре табора, на небольшом возвышении, был сложен огромный костёр из сухих веток и поленьев. Было заметно, что цыгане не стремились найти для костра ветки не поражённые плесенью. Вокруг него были расставлены факелы, создавая круг света, отгоняющий ночь. Сшинра, облачившись в ритуальные одежды, украшенные перьями и костями животных, подошла к костру и подняла руки к небу.

– Духи предков, духи земли и неба, услышьте мой голос! – произнесла она громким и торжественным тоном. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память храброго воина, любимого сына, но бесславного мужчину, Балла, отдавшего свою жизнь за спасение своих друзей. Примите его душу в свои объятия и даруйте ему вечный покой!

После этих слов цыгане начали петь и танцевать вокруг костра. Их музыка была грустной и протяжной, но в то же время полной силы и энергии. Танцы были плавными и размеренными, но постепенно они становились всё более быстрыми и энергичными. Сшинра, взяв в руки охабку растений, подошла к костру и бросила в огонь горсть трав и цветов.

– Пусть пламя очистит его душу от скверны и греха! – произнесла она. – Пусть дым вознесет его дух к небесам!

Затем она достала из своей сумки небольшой амулет, который когда-то принадлежал его сыну. Она хранила этот амулет с момента его ухода из табора, и бросила его в огонь, отрывая от себя память о нём.

– Пусть этот амулет станет символом его храброго поступка! – произнесла она. – Пусть амулет защитит его душу в небесном пути!

После того, как музыка и голоса затихли, Сшинра обратилась к духу Балла:

– Балл, сын мой, я знаю, что ты слышишь меня. Я прощаю тебе за то, что ты оставил нас, за то, что ты пошёл по пути зова сердца. Но я горжусь тобой за то, что ты был храбры человеком, за то, что ты отдал свою жизнь за своих друзей. Спи спокойно, сын мой. Твоя душа обрела покой.

Сшинра подняла руки к небу и громко произнесла последнее заклинание. Костёр вспыхнул с новой силой, озаряя всё вокруг ярким светом. Цыгане замерли в молчании, глядя на языки пламени, тянущиеся к тёмному небу.

Некто, стоявший в стороне, наблюдал за обрядом со смешанными чувствами. Он испытывал жалость к Баллу, которого никогда не знал, но который отдал свою жизнь за него и своих друзей. Он испытывал зависть к живым, которые могли радоваться жизни и любить друг друга. Испытывал страх перед своей сущностью, понимая, что он никогда не сможет вернуть своих близких, встав рядом с ними. Ему чуждо было всё, что происходило сейчас, но он не мог отвезти взгляда.

Когда костёр догорел, и от него остались лишь тлеющие угли, жители табора собрались вместе и медленно отправились вокруг ближайшего леса, полушопотом напевая прощальную песню. Они держали факелы и освещали себе путь, проходя сквозь мрачный лес на горизонте. Прежде чем отправиться со своим народом в похоронный марш, Сшинра подошла к авантюристам.

– Обряд окончен, – произнесла она. – Душа Балла обрела покой. Теперь мы пройдём с ним по пути предков, провожая и воспевая его.

Иврик поклонился Сшинре в знак благодарности. Лейла и Нисса вытерли слёзы с глаз, молча кивнули. Бруд лишь слегка поклонился. Было заметно, как к нему вернулся добродушный настрой, но всё ещё печаль не отпускала его, как и остальных путешественников.

– Мы благодарим тебя за помощь, Сшинра, – произнесла Нисса. – Ты сделала для нас очень многое.

– Не стоит благодарности, – ответила Сшинра. – Я лишь отдала дань уважения воину и своему сыну. Я должна благодарить вас, за то что вернули его, пусть это и случилось после его смерти.

Сшинра повернулась к Некто, вынимая что-то из под ткани своих одежд. Она взглянула на мужчину и протянула ему старую, потрепанную книгу. Книга была толстой и внешне напоминала Фолиант.

– Это книга может помочь тебе в твоём путешествии, – произнесла она. – В ней содержатся записи об артефактах, сделанные неизвестным путешественником много столетий назад. Возможно, ты найдёшь в ней ответы на свои вопросы. Но помни, путник, знание — это сила, но оно также может быть опасным. Используй его с умом.

Некто взял книгу и почувствовал, как его пронзает странное чувство. Переплёт увесистого тома был обёрнут в истрёпанную кожу, пропитанную солью и тмином. Ему показалось, что книга живая, что она дышит и пульсирует в его руках. Он ощутил прилив сил и энергии, но вместе с тем — и тревогу. С этого момента от выбора Некто зависят жизни не только его товарищей, но и всего мира. Теперь он должен будет самостоятельно вести свою битву, идти по своему новому пути. Впервые за долгое время ему показалось, что у него есть шанс изменить свою судьбу, что он может стать чем-то большим, чем просто пешкой тьмы. И мир, как и союзники, посмотрят на него новым взглядом.

– Мы отправляемся в Миренбург, – произнёс Бруд. – Нам нужно найти этот артефакт, о котором ты говорила.

– Пусть дороги предков ведут вас, – ответила Сшинра. – Но помните, что путь к знанию тернист и опасен. Будьте осторожны, и доверяйте друг другу. - Произнеся эти напутственные слова, Сшинра отвернулась и медленно направилась в сторону уходящих цыган.

Авантюристы попрощались вслед и покинули табор. Перед похоронным ритуалом, поддавшись уговорам Сшинры, цыгане, хоть и неохотно, выделили авантюристам две лошади и собрали провиант в дорогу: вяленое мясо, сыр, хлеб и фрукты. Лейла давно не получала такой щедрости и, увидев это, расплакалась от благодарности. Теперь путешественники отправились в путь. Они шли по дороге, встречая новый рассвет, навстречу новым приключениям и опасностям. Некто шёл впереди, закутавшись в мантию и прижимая костяными пальцами к груди тяжёлую книгу, будто опасался её уронить или же ища в ней утешения..

Ночь отступала, уступая место первым лучам рассвета. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Иврик, идя рядом с Некто, с тревогой посмотрел на него:

– Что это за книга? — спросил он. — Она какая-то... странная.

Некто молча остановился и открыл книгу. Страницы были испещрены непонятными символами и рисунками. Он провел набухшим пальцем по одной из страниц. Продолжая идти, Некто ответил, продолжая рассматривать страницы.

– Нам нужно добраться до Миренбурга, — сказал он. — Там мы найдем ответы на свои вопросы, когда доберёмся до королевского архива.

Постепенно на земле возле следов Некто оставались отвалившиеся куски гнилой плоти с его тела.

Глава VI, Часть II
Солнце едва просвечивало сквозь верхушки кривых ветвей и затянутое пеленой туч небо, отбрасывая на землю оборванные тени. Дорога, когда-то вытоптанная и обкатанная телегами, теперь была лишь жалкой тропой, изъеденной оврагами и усыпанной щебнем. Воздух, густой от запаха гнилой хвои и влажной земли, резал грудь. Изредко слышны были слабые звуки сверчков и пение птиц, разносящиеся отдалённо из глубин леса.

Группа двигалась медленно, словно увязая в грязи. Бруд тащил за собой одну из лошадей с провизией, замыкая отряд. Некто шёл впереди, его балахон, пропитанный дорожной пылью и болотной влагой, от которого пахло сыростью, болтался на его иссохшем теле. В костяных пальцах он сжимал книгу, полученную от цыганки. Его взгляд, мутный и обращённый внутрь себя, скользил по странным символам, не разбираясь в них, но чувствуя их скрытую геометрию, их нечеловеческую логику.

— Ничего, ребята, — хрипло пробасил Бруд, пытаясь разогнать давящую тишину. Улыбаясь, он обратил взор к небу, где солнечный луч с трудом пробивал плотные облака. — Видали и не такое. Главное, что впереди крыша, тарелка горячего супа, да окорок дикого кабана... а? Так ведь, и сокровища каких-нибудь найдём. Ведь это же то самое приключение, о котором мы мечтали, когда в путь собирались. Настоящее дело!

Иврик, верхом на второй лошади, держа лук на готове и не отрывая глаз от горизонта, холодно бросил: 

— Только уже без Балла.

Тяжёлые слова повисли в воздухе. Лейла, шедшая рядом с Ниссой, сжала кулаки, её плечи дёрнулись, но и она не стала погружаться в отчаяние.

— Полно вам, рано или поздно мы и так все сгинем, будь то смерть от каких-то монстров, или же от руки хитрого разбойника. Но вот сгинуть от голода я не собираюсь. — Её улыбка всё ещё хранила в себе печаль от потери товарища, хотя теперь у них образовалась другая дорога.

Нисса молча положила ей руку на плечо, а сама уставилась на книгу в руках Некто. В её глазах мелькнуло нечто большее, чем скорбь — острое, живое любопытство.

— Постойте, — вдруг произнесла она, и все невольно замедлили шаг. — Эти знаки... этот почерк. Я знаю эти символы.

Путники остановились. Она сделала шаг к Некто, указывая на изящные, угловатые засечки на пожелтевшем пергаменте.

— Эти письмена напоминают сказания летописцев с Северных Холмов. Так писали только в наших скрипториях. Каждый символ мог быть целой историей, это... — она запнулась, ища слова, — это отпечаток души того, кто вёл хронику. Удивительно, как эта книга оказалась у кочевой цыганки за тысячи вёрст отсюда?

— Ты знаешь о чём тут идёт речь? — Некто аккуратно вложил книгу в руки высокой девушки, с нетерпением ожидая ответа. Но Нисса долго вглядывалась в почерк и рисунки книги, не отвечая. Бруд и Иврик остановили лошадей у сухого дерева, а оставшиеся путники уселись у большого камня, лежавшего у дороги.

Пока Лейла раздавала припасы, Нисса наконец рассказала что смогла прочесть. Некоторые страницы оказались трудночитаемы, должно быть, тот, кто вёл записи зашифровывал в них довольно важные вещи. Но она точно смогла прочитать об артефактах, о том что, говорила Сшинра, о космических существах и их силе. Книга также хранила в себе мифологию, что считалось среди народа Ниссы небылицей, но автор указывает на то, что находил источники и доказательства того, что существование этих существ было явью.

Путь к Миренбургу занял несколько дней. Нисса внимательно помогала Некто изучать книгу, а мужчина в свою очередь, впитывал новые познания, которых ранее никогда не слышал. Остальные товарищи и ранее имели некоторое представление о содержании книги, но никогда в серьёз не задумывались о достоверности этих вещей. Лес, ещё недавно казавшийся угрожающим и бесконечным, поредел, уступив место холмистым равнинам, изъеденным оврагами и поросшим жухлой, сероватой травой. К концу путешествия и выхода из леса, подаренные припасы подходили к концу, но унывать путникам не пришлось. Воздух, прежде напоенный гнилью и лесной сыростью, теперь нёс в себе едкую пыль и запах дыма — признаки близкого жилья.

Пока группа пробиралась сквозь чахлый лес, Некто вспоминал как бывал в этом городе, но никогда не был рад тому, что происходило в нём, не смотря на его красочность. Вспоминал, как ещё несколько лет назад королевство дышало полной грудью. Леса ещё оставались зелёными и полными разной дичи. Местная река уже была загрязнена тиной и илом, неся в себе разные болезни, но местные рыбаки не брезговали от такой напасти, вылавливая больные косяки рыб, тщательно их обжаривая. И уже тогда в городе творилась бессмысленная бюрократия, от которой Миренбург постепенно погружался в разруху. Королевская знать любила приукрашивать последствия разных битв, к примеру собирали дань за «восстановление после набегов орков», которых никто не видел. Порой вводили и бессмысленные законы, вроде запрета на вырубку «особо ценных пород» нищим гражданам, под которые подвели все здоровые деревья, оставив людям лишь гнильё, поражённое той самой чёрной плесенью. А затем пришла хворь. Мифическая, невидимая болезнь, ставшая удобным предлогом для новых поборов — «лечебных сборов» и «взносов на охрану от заразы» - всё это часто приводило народ в эмоциональный упадок.

Королевская знать, утопая в роскоши, создавала свой наивный, выдуманный мир, где всё было благополучно, а народ ленив и неблагодарен. А тем временем народ нищал. Ремесленники бросали свои мастерские, фермеры — свои поля. Королевство, некогда богатое и крепкое, медленно, но верно превращалось в ту самую гниющую пустошь, через которую сейчас шли путники, наблюдая за грустной картиной. Когда на горизонте, наконец, показались стены Миренбурга, группа остановилась, чтобы оценить вид. Город был огромен.

Высокие каменные стены, некогда белоснежные и внушавшие трепет, теперь были покрыты слоем копоти и грязи, а кое-где зияли трещины, заделанные грубыми деревянными конструкциями, местами проросшие серым мхом. Над зубчатыми бастионами трепыхались выцветшие знамёна королевства. По гребню стены через равные промежутки должны были стоять сторожевые башни, но теперь их зубцы были пусты, а в бойницах гнездились грачи. Ржавые цепи от давно не поднимавшегося моста висели неподвижно, а у самого основания стен буйно рос чертополох и крапива, скрывая старые, так и не залеченные следы от стенобитных орудий. Над воротами кое-как держался герб королевства, краска на котором облупилась, а некоторые опоры уже рассыпались в труху. Внутри к небу тянулись десятки дымовых труб, но дым из них был не густым, как от пекарен, а частым и серым, словно жгли мокрую гнилушку.

Стража у ворот не проверяла документы, не допрашивала путников. Двое стражников в потрёпанных мундирах лениво опирались на алебарды, их взгляды были пусты и равнодушны. Войдя через массивные, но полуразрушенные ворота и пройдя вдоль нечистых от пыли и дорожной грязи улиц, путники оказались на главной улице. Она была вымощена булыжником, но многие камни отсутствовали, образуя грязные лужи, которые горожане лениво обходили. фахверковые дома с прогнившими балками и покосившимися ставнями теснились по обеим сторонам, их вторые этажи нависали над мостовой, почти смыкаясь друг с другом и создавая давящий, туннелеобразный эффект. Кое-где окна были наглухо заколочены досками. Крыши, некогда крытые аккуратной черепицей, теперь пестрели заплатами из тёмной дранки и пожелтевшей соломы. По обеим сторонам теснились лавки и телеги, за которыми торговцы без всякого энтузиазма зазывали редких прохожих.

— Свежие грибы! С лугов! — сипло кричал старик без некоторых зубов, у ног которого на почерневшем столике лежала кучка склизких, явно ядовитых поганок и других неизвестных грибов.

— Ремонт обуви! Починю, что есть! — дребезжал другой, сам обутый в стоптанные башмаки, подвязанные верёвками.

Повсюду сновали люди, но это не была счастливая городская жизнь — это были отголоски былого благополучия. Горожане то и дело обсуждали странные и тревожные вести, будто не зная о чём могли вновь поговорить.

— Слышал, у мясника Карло вся семья за ночь сгорела! — шипел один человек другому, озираясь по сторонам. — Говорят, глава семьи совсем разум потерял, черви какие-то мерещились в его доме, вот он и сжёг всё и всех... 

— Ты уж аккуратнее с такими вещами, — отрезал второй, испуганно хватая его за рукав. — Стража услышит — скажут, панику сеешь. Лишний раз не говори о таком...

Пахло затхлостью, дешёвым хлебом, человеческим потом и тухлой рыбой, что вместе переплетались в кислый запах — той самой сладковатой гнилью, что поразила леса. Ярмарка была, но люди  старались выменять последние остатки еды и одежды на ещё более никчёмное. В их глазах читалась апатия, смешанная с затаённой злобой. Изредка по улице проходил патруль королевских стражников в потёртых мундирах. Они шли, громко топая сапогами, высматривая неугодных и беспризорных бродяг, и горожане расступались перед ними, покорно опуская взгляды. Но затем, в спины солдат летели немые, полные ненависти взгляды.

Пристанищем путников стал постоялый двор «Дремлющий конь» — не самое убогое, но и не первоклассное заведение с липкими столами, скрипучими стульями и запахом кислого пива. Авантюристы привязали коней к стойлу, однако Нисса вылила пахучую и тухлую воду, не позволяя их коням пить налитую дрянь. Пока Бруд договаривался с хозяином — вечно невыспавшимся толстяком с красным носом и засаленными волосами, — Некто стоял в стороне. Его взгляд блуждал по улице, и в памяти всплывали обрывки воспоминаний. Он бывал здесь в юности, возил свои изделия на ярмарку. Тогда город шумел, пах пряностями и свежим выструганым деревом. Теперь же это была бледная, гниющая тень былого.

— Я... пройдусь, — тихо, скрипуче произнёс он, поворачиваясь к группе. Его голос был похож на скрип несмазанных петель.

Иврик хотел было возразить, но Нисса молча тронула его за локоть. Она понимала. Все они понимали, что ему нужно побыть в своём одиночестве, которое было куда страшнее их общего.

— Не привлекай внимания, — только и сказала она.

Некто кивнул и, закутавшись в свой грязный балахон, растворился в толпе. Уставший хозяин таверны облокотился обеими руками на стойку, выслушивая историю Лейлы и Бруда. Почесав свой нос, он развернулся к ключнице, возясь в ней своими неуклюжими пальцами. Затем он кинул два ключа добродушному здоровяку, после чего медленно отправился на кухню. Когда Некто отдалялся от заведения, Иврик мешкался с решением, отправляться ли с товарищами разделять трапезу или проследить за мужчиной.

На него никто не обращал внимания. Он был таким же серым, пыльным и размытым, как и всё вокруг. Ноги сами понесли его по знакомым, но до неузнаваемости изменившимся улицам. Ностальгия сменялась горечью, горечь — холодным любопытством. Некто видел не руины на месте города, несмотря на иллюзию жизнерадостного и равнодушного поведения местных жителей. Плохую кладку, сгнившие балки, неумелый ремонт. Взгляд мастера оценивал масштаб допущенной катастрофы. В то же время, некоторые мысли не покидали разум мужчины - он перестал что-либо ощущать и осязать. Окружающие запахи его совсем не нагнетали, а образы местных больных людей не смущали никаким образом. И хотя он не был ни аристократом, ни ценителем высокого нрава, раньше ему, как и многим другим людям, было трудно переживать определённые виды, портящие внешность. Больных разной проказой всегда обходили стороной, а теперь Некто наблюдал целый город населённый такими людьми, не испытывая никакого негативного восприятия.

И вот он замер перед некогда величественным зданием города — Королевской Библиотекой и Архивом. Массивное сооружение из тёмного камня, украшенное потускневшими бронзовыми барельефами, окружённое статуями изображающими древних мудрецов. Широкие ступени, ведущие ко входу, были протоптаны до вогнутости тысячами ног учёных и студентов, но сейчас на них никого не было. Знание, казалось, никому здесь было не нужно.

Некто вошёл внутрь. Несмотря на характерный скрип массивной двери, его встретила гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем огромных напольных часов где-то в глубине залов, и густой, сладковатый запах старой бумаги, кожи и пыли. В высоких углах, где дубовые балки перекрещивались, клубились седые паутины, похожие на дым; они колыхались от сквозняка, приходившего со стороны залов, куда, казалось, не ступала нога человека уже много лет. Сотни тысяч томов, манускриптов и фолиантов стояли на дубовых стеллажах, уходящих ввысь, к самому затемнённому месту купола главного зала. Свет проникал через высокие витражные окна, окрашивая миллионы кружащих в воздухе пылинок в багряные и синие тона. Здесь, в этом храме знаний, время, казалось, остановилось.

Он подошёл к одному из каталогов — гигантскому вращающемуся сооружению с ящичками, полными пожелтевших карточек. Сами ящички кое-где также были оплетены тонкой, старой паутиной, а дерево рассохлось и потрескалось от времени. Его пальцы, больше приученные к стамеске и рубанку, больше привыкшие чувствовать шершавость дерева, с неожиданной лёгкостью стали перебирать карточки. Перебирая костяными пальцами края бумажек, Некто внимательно искал что-то, что могло поддаться пониманию. Он искал всё, что связано с магией, древними культами, космогонией. Ему нужно было познать, что такое Чернобог, как с ним бороться и зачем нужны эти артефакты.

Он погрузился в работу. Странное чувство овладело им. Ярость и боль отступили, уступив место холодной, сосредоточенной эффективности. Он был больше не восставшим мертвецом — он был архивариусом, исследователем, охотником за знанием. Его сознание, обострённое странной силой, что таилась в нём, выхватывало разные фолианты, оставляя почти интуитивно те, что посчитал необходимым для изучения. Он брал книгу, листал несколько страниц, вычитывая нужные описания, и либо откладывал, либо, с редкой уверенностью, зажимал подмышкой, где к уже потрёпанному тому, полученному от цыганки, прибавлялись новые. Пыль оседала на его обмотках, а он продолжал свой безмолвный диалог с библиотекой.

И вот, в одном из трактатов о ранних культах докоролевской эпохи, он нашёл её. Не просто упоминание, а подробный рисунок. Подобный рисунок Некто видел в книге с заметками - артефакт, именуемый Серым камнем. Он выглядит как правильно выточенный драгоценный камень, едва ли помещающийся в ладонь. Артефакт имел идеальные грани и рёбра, не имел сколов или трещин. В сносках об артефакте пояснялось, что его магические свойства не были полноценно выявлены, но было известно, что камень не подвластен живой плоти - что бы это не значило.

Сердце Некто несколько раз кольнуло в груди, давно мужчина не ощущал того, чтобы сердце хоть как-то о себе давало знать. Он посмотрел на полку с указанием. Трактат был частью коллекции, хранящейся в Зале редких манускриптов на третьем ярусе.

Поднявшись по витой лестнице и выискивая необходимую секцию, он нашёл нужный зал. Это была небольшая комнатка, заставленная стеклянными шкафами и витринами. И там, в одном из них, лежал он. Настоящий камень - бриллиант нерукотворный человеком и не подвластный его натуре. Он казался ещё более невзрачным, чем на рисунке, почти куском булыжника. Табличка указывала, что артефакт являлся копией, а оригинал бесследно исчез. Но Некто чувствовал его. Не гул в ушах и не свечение в глазах. Это было иначе — холодная, беззвучная вибрация, исходящая из самого очертания камня. Она резонировала с чем-то глубоко внутри него - это был зов, понятный лишь тому, кто сам был лишен жизни, о котором с таким мистическим ужасом писал автор таинственной книги. Камень был жив своей чужеродной жизнью, и он взывал к нему, единственному, кто мог его услышать. Правильно говорили некоторые знакомые из деревни - чтобы спрятать что-то ценное, установи это на видное место. От артефакта исходила едва уловимая вибрация, лёгкий холодок, щекочущий его мёртвую плоть. Это не была копия. Это был оригинал. Кто-то намеренно скрыл его, спрятав на самом виду, так как знал, что никто не сможет воспользоваться артефактом. Кроме него.

Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии посетителей, Некто действовал быстро, как в былые дни, когда вырезал сложный механизм. Найдя правильную дверцу на витрине, мужчина раскрыл её, вынимая предмет рукой с остатками плоти. Камень заметно нагрелся и испепелил кожу и мясо, но Некто не обратил внимание на это, лишь ощутив тёплую поверхность камня. Лёгкий щелчок, слабый звон стекла — и артефакт был у него в руках. Его пальцы обуглились ещё сильнее, но он лишь стиснул камень сильнее, ощущая его тёплую, пульсирующую поверхность. Затем его взгляд упал на стопку подобранных им ранее фолиантов. Быстрым, ловким движением он сунул Серый камень за пазуху, к телу, где тот приятно жег плоть. Освободившейся рукой он сгрёб книги в охапку, прижал их к груди поверх камня, накрыв полами своего балахона. Теперь он забрал не только артефакт, но и знания о нём.

Спрятав предметы за пазуху, Некто остановился, прислушиваясь. Тишина. Казалось, сам воздух в библиотеке затаил дыхание. Такое немыслимое везение не могло произойти бесследно. Он повернулся, чтобы уйти, и в этот момент его взгляд упал на мраморную статую у входа в зал — изваяние старого мудреца, накрытый туникой, с книгой в руках. И ему показалось, что каменные глаза статуи на мгновение встретились с его взглядом, полным немого укора.

Спускаясь по лестнице, он чувствовал камень в одежде, но не ощущал его веса. Это не было триумфальной находкой, но явно считалось первым шагом к победе против сил зла. Хотя о его персоне тоже трудно было сказать, кем он является в конечном счёте - творением злого умысла, приспешником мрачной сути, или у него всё ещё найдётся способ стать перебежчиком справедливого свершения. Это была тяжесть нового, ещё более непонятного долга. Но впервые за долгое время в его мутном сознании мелькнула не боль и не ярость, а искра чего-то иного. Искра цели.

Тем временем в «Дремлющем коне» царило пьяное, тоскливое веселье. Усталость от дороги, горечь потери Балла и дешёвая выпивка сделали своё дело. Иврик, скрестив руки на груди, спал, прислонившись головой к стене. Лейла и Нисса, обнявшись, нестройно и громко пели какую-то походную песню, размахивая кубками. Бруд, раскрасневшийся и потный, стучал кулаком по столу, выводя ритм, и хохотал с натужной, преувеличенной силой, пытаясь заглушить общую тоску. 

— ...а помнишь, в тех проклятых пещерах Позабытых холмов? — вдруг громко произнес Бруд, прерывая песню. — Когда эта дурра, — он ткнул пальцем в Лейлу, — полезла за сияющим грибом прямиком в паутину к тому чудовищному арахниду!

Лейла фыркнула, отхлебнула из кубка. 

— Он светился! А ты бы на моём месте не полез? Я точно знала, что этот гриб был бы очень вкусным. - Женщина расхохоталась. Товарищи ни чём не сомневались в её навыках повара, но эта выходка явно была глупой с её стороны.

— Нет! — рявкнул Бруд, но потом хмыкнул. — Я бы послал Иврика. Он бы его подстрелил с безопасного расстояния. А так пришлось тебя отчищать от этой липкой дряни, пока монстр преследовал бедного Балла... Эх, — его смех внезапно стал горьким. — А старина Балл... он тогда так ругался, отвлекая тварь на себя...

Иврик, разбуженный рёвом Бруда, проникся воспоминанием, протер глаза и мрачно пробормотал, не открывая их до конца: 

— Он тогда сказал, что у него на этот случай припасена особая шутка. Так её и не рассказал... 

Наступило неловкое молчание, которое Бруд поспешил заполнить новым тостом. 

— За него! За Балла! Чтобы там, на том свете...тьфу, в общем, чтобы ему сама Смерть налила! 

Они выпили. Веселье стало ещё более натужным и громким.

Дверь скрипнула. В таверну спешно вошёл Некто. Его серая фигура возникла в дымной мгле зала словно призрак. Шум не стих, но его интенсивность спала. Лейла неуверенно докончила куплет. Бруд обернулся, уставившись на него мутными от хмеля глазами. 

— Ну что, бедолага, вернулся? — прокричал он хрипло, пытаясь вернуть настроение. Некто ничего не ответил. Его движения были скованными, он бережно прижимал одну руку к груди, что была без кожи и обмотана тканью. Мужчина притащил несколько книг, но также другой рукой держал странный невзрачный предмет.

— Ты чего это руку прикрываешь? Подрался там? — сипло усмехнулся Бруд. Некто держал вторую руку за пазухой, хотя получалось очень неуклюже, когда усаживался рядом с товарищами и, не говоря ни слова, разжал пальцы. На его обугленной ладони лежал невзрачный серый камень, а кожа рассыпалась, оголяя вторую руку до костей. 

Сначала все постепенно прекратили петь, заканчивая выкрикивать последние слова. Авантюристы молчали, пытаясь сообразить, что это значит. Но потом взгляд Бруда прояснился. Хмель отступил перед волной леденящего ужаса. Он узнал этот камень по описаниям из книги. 

— Ты... Ты это где взял? — прошептал он, и в его голосе не осталось и следа от былого веселья. Бруд прохрипел и откашлялся, прочищая горло и высвобождая ком макроты. 

— В библиотеке, — скрипуче ответил Некто.

— Как «в библиотеке»? Украл? — Иврик тихо спросил, пытаясь сконцентрироваться, но у парня кружилась голова.

Некто кивнул, один раз, коротко ответив. 

— Да.

— Да как ты вообще ходишь? Это же... — начала Лейла, пытаясь нащупать бинты в своих карманах. 

— Я не чувствую кожи, — перебил её Некто своим скрипучим, лишённым эмоций голосом. — Уже давно. Камень... был горячим.

Нисса, покачиваясь, кивнула, пытаясь собраться с мыслями. 

— Камень... он настоящий? Тот самый, из книги?.. — выдохнула она, глядя на артефакт зачарованным, хоть и пьяным взглядом.

— Настоящий, — подтвердил Некто, снова пряча его за пазуху. 

— Тогда это... это начало конца, — прошептала она, и по её спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

В таверне остальные посетители шумели и распивали выпивку, от чего разговор товарищей никого не заинтересовал. Даже Иврик, разбуженный переменившейся атмосферой, мгновенно протёр глаза и выпрямился. 

— Всё. Немедленно собираемся, — скомандовал Бруд, его голос стал собранным и резким, каким бывал перед самыми опасными схватками. — На коней. Мы уезжаем. Сейчас же. 

Послышались тихие, но отчаянные стоны. 

— Но комната... Мы уже заплатили за ночлег... — почти взвыла Лейла, с тоской глядя на почти полный кувшин. — И куда нам бежать-то в эти сгущающиеся сумерки?

— Можешь остаться с ней и объясняться со стражей, когда они придут с обыском, — жёстко парировал Бруд, уже сгребая свои вещи в дорожный мешок. — Двигайтесь!

Иврик молча встал, взял Некто под локоть, прикрывая его своим плащом, и коротко кивнул Бруду. Через мгновение группа, ещё несколько минут назад пьяная и беспечная, выбежала на улицу, спешно направляясь к лошадям, оставив позади недопитые кубки и грустные ожидания по спокойной ночи.

***

В Королевстве Миренбург маги занимали особое, привилегированное положение. Гильдия обладала влиянием, но не верховной властью, которая безраздельно принадлежала королевской крови и знати. Привилегии магов были скорее уступкой со стороны короны, признанием их потенциальной полезности, при этом не влияли на политические изменения. Пока горожане ютились в домах с прогнившими балками, башни магов оставались островами относительного порядка, что вызывало среди горожан глухую обиду, так как благополучие граждан часто приносилось в жертву ресурсам, задействованным для успешной реализации амбиций магов. Маги же, в свою очередь, с высоты своих библиотек и обсерваторий смотрели на проблемы улиц с отстранённым недовольством, как на досадный шум, мешающий концентрации, но на который они не в силах повлиять.

Одной из таких важнейших персон королевства был Даирутус Ниракт, главный хранитель Королевской Библиотеки и Архива. Если и существовал человек, чьи познания охватывали всю глубину хранимых здесь знаний, то это был он. Его ум, острый и любопытный, свободно ориентировался в лабиринтах истории, географии, математических расчётов и гуманитарных теорий. Он мог с лёгкостью процитировать наизусть генеалогическое древо любого знатного рода, объяснить принципы действия сложнейших астрономических приборов или расшифровать язык давно забытого культа. Но за этой эрудицией скрывалась причудливая, чудаковатая натура. Даирутус мог внезапно прервать важную беседу, чтобы записать пришедшую на ум мысль на полах собственного плаща, или вести оживлённый спор с чучелом совы о тонкостях древнего пророчества. Эта рассеянная гениальность, однако, не делала его неприступным — напротив, она придавала ему своеобразное, обаятельное качество учёного, настолько погружённого в мир идей, что мир людей казался ему лишь набором интересных, но подчас раздражающих переменных.

В этот вечер он находился в своём кабинете на вершине одной из библиотечных башен. Помещение было широким и просторным, но захламлённым и заставленными дубовыми шкафами с грудами фолиантов и свитков, на которых лежала многослойная пыль. Сквозь высокие стрельчатые окна, собранные из кусочков цветного стекла, вечерний свет лился потоками багрянца, кобальта и тёмного золота. В центре самого большого витража, прямо напротив рабочего стола мага, сияла сложная мозаичная композиция — несколько идеальных звёзд, выложенных из ультрамаринового стекла. Они казались крошечными, далёкими мирами, пойманными в сеть свинцовых переплётов и освещёнными изнутри угасающим закатом. Воздух был густым от запаха старого пергамента, сушёных трав и воска. Повсюду стояли магические атрибуты: бронзовые армиллярные сферы, показывающие движение небесных тел, замысловатые маятники, замершие в ожидании, наборы астрологических карт, аккуратно разложенные на бархате, а также чучела воронов и сов, служившие напоминанием о мудрости, а не источником силы. Это была обитель учёного-затворника, чьи главные сокровища — знания — были надёжно спрятаны за магическими печатями и толстыми стенами, куда никаким проходимцам было не добраться.

Даирутус склонился над разложенной на столе звёздной картой, пытаясь сквозь туманное свечение за окном различить ясные линии судьбы в хитросплетениях небесных светил. Он вёл тонкой кистью по пергаменту, сверяя его с записями в потрёпанном манускрипте, когда его рука дрогнула. Он почувствовал едва заметный сдвиг — слабое колебание в магическом фоне архива, будто лопнула невидимая струна. Он поморщился, отложил кисть и на мгновение прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину. «Опять эти негодяи у стен? — с лёгким раздражением подумал он, прислушиваясь к далёким, приглушённым крикам с улицы. — Или это ветер в старых трубах играет?»

Он тяжко вздохнул, поправил очки на переносице и снова погрузился в расчёты, отмахнувшись от тревожного ощущения как от назойливой мухи. Его день был наполнен привычной суетой: с утра он проверил уровень влажности в отделе древних свитков, лично переложил несколько манускриптов, которым угрожала знакомая плесень, и полчаса спорил с картой звёздных маршрутов эпохи Первых Мореплавателей, пытаясь понять, была ли ошибка у картографов или у него в расчётах. Он надиктовал три гневных письма в канцелярию Архиминистра о срочном ремонте протекающей кровли над Южным крылом и одно смиренное прошение о выделении средств на новую партию трав — всё это, не отрываясь от звёздной карты, его перо скрипело по пергаменту, перескакивая с математических формул на канцелярские жалобы. Он был центром этого тихого мира, где каждая книга требовала внимания, каждая паутина на высоком карнизе была ему знакома, а каждое послание извне воспринималось как досадное вторжение в упорядоченный хаос.

Но беспокойство не уходило. Оно нарастало, превращаясь в навязчивый звон в ушах. Что-то было не так. Слишком уж тихо стало в самом здании. Исчезло то самое древнее, едва уловимое эхо, что годами пульсировало в стенах Зала редких манускриптов, подобно ровному дыханию спящего великана. Эхо, разносящее неслышимый гул, к которому он настолько привык, что перестал его замечать, и теперь его отсутствие резало слух звенящей пустотой.

С тяжёлым предчувствием он отправился проверить залы. Спускаясь по витым лестницам, он ещё пытался убедить себя, что это просто сквозняк, сырость, игра воображения уставшего человека. Для него не было проблемой, если марадёры вновь попытались бы осквернить местные книги этого места - всё ценное давно было защищено или скрыто. Но чем ближе он был к цели, тем нестерпимее становилась эта тишина.

И вот он замер на пороге Зала редких манускриптов. Его суетливый взгляд упал и остановился на пустующую, аккуратно открытую витрину. В мозгу щёлкнула мысль, с которой трудно было смириться магу. «Серый Камень пропал?».

На мгновение его разум и сознание парализовало. Затем хлынул поток бессвязных, панических мыслей. 

«Кто?.. Как?.. — его рука непроизвольно потянулась к седой бороде, которую он начал яростно щупать, будто распутывал невидимые узлы. — Кому это могло понадобиться? Кто-то из грабителей посмел решиться и осмелился на такое? Но как он смог?..» Он зашагал по небольшому залу, от витрины к окну и обратно, его взгляд метался по полкам. «Может, это кто-то из Высшего совета? Нет, те бы прислали официальный запрос за двадцать печатей... Посланник из другого княжества? Слишком самоуверенно... Может, его просто перенесли? Перепутали витрины? Или, о ужас, его сгрызли магические книжные черви?» Он лихорадочно начал осматривать соседние шкафы, безуспешно пытаясь найти знакомый силуэт.

Его взгляд упал на статую мудреца у входа. «Но ведь должен был сработать охранный механизм! — вдруг осенило его. — Конечно, чары оцепенения, наложенные на статую... Она должна была остановить любого, кто попытается похитить артефакт без должного заклинания» Он подошёл к статуе, водя руками по холодному камню, по каменным складкам одежд и рукам, пытаясь ощутить остаточную магию. «Но почему же она не сработала? Магия оказалась рассеяна? Или вор оказался невосприимчив, хитёр... Но такое возможно лишь в том случае, если он... если он уже мёртв или же он обладал иммунитетом к ментальным чарам? Кто же это, как это возможно?... Или... или это сделал сам артефакт, ожил и уполз?» — эта последняя мысль была настолько абсурдной, что даже он сам на мгновение остановился, уставившись в пустоту.

Продолжая осматривать статую и витрины, маг предполагал, что могли использовать мёртвые руки для поддержки артефакта. Он предполагал, что артефакт могли украсть культисты, или же прихвостни других зловредных бандитов. Но какой толк с него могли получить эти корыстные люди, если даже он сам не смог разгадать природу этого камня? Даирутус слышал о том, что соседние народы могли иметь познания, о том как обуздать его силу, но никому ещё не удавалось разгадать секрет Серого камня. Бесплодные догадки завели его в тупик, каждая новая версия была нелепее предыдущей.

Он ринулся вниз, к главному залу, а его сердце бешено колотилось, затем маг распахнул массивную дверь и выскочил на заплесневелые ступени. Вечерний воздух был пуст. Улица безлюдна. Ни души. Ни криков, ни суеты, которые непременно сопровождали бы поимку вора, если бы он был ещё в городе. И всё встало на свои места. Стража у ворот не подняла тревоги — значит, их никто не пытался миновать с добычей. Вор не прятался в городе, он пришёл, взял своё и растворился. Тихо, незаметно, как тень. Исчез. Как будто его никогда и не было.

Логика была неумолима и кристально чиста. Если бы вор был в городе, магическая охрана библиотеки или городские стражи уже подняли бы шум. Тишина была красноречивее любых криков. Артефакт уже за стенами Миренбурга. Каждая секунда промедления отдаляла его на десятки шагов. Волна леденящего ужаса накрыла его — но теперь это был не страх перед неизвестностью, а холодящее абсолютное осознание чудовищной ответственности и стремительно утекающего времени. Он, как никто другой, понимал, какая сила только что вышла на свободу. И он единственный, кто знал, что с этим делать. Мысль о том, чтобы собрать Совет и послать отряд стражников на поиски, была столь же невыносима, сколь и неприемлема. «Я уже однажды потратил жизни шестерых искателей приключений, пытаясь отыскать этот камень в руинах Эн-Кари, — с горечью подумал он. — Королевство не простит мне новой траты ресурсов на исправление моей же ошибки. Мой долг, только мой».

Не медля ни секунды, Даирутус бросился обратно в свой кабинет. На одном из лестничных пролётов, он чуть не споткнулся о стойку с рыцарскими доспехами — реликвией основателя библиотеки, вечно стоявшую здесь в качестве безмолвного стража. Даирутус на мгновение задержался, повернувшись к запылённому шлему с опущенным забралом. 

— Ну что, старина, не видал, чтобы кто-то подозрительный к нам поднимался? — пробормотал он, по привычке обращаясь к неодушевлённому предмету как к коллеге. В ответ его встретила лишь немая пустота забрала и тихий скрип лестницы под собственным весом. Маг фыркнул, раздражённо махнул рукой. 

— Эх, всё равно от тебя, как и от остальных, толку никакого. Стоишь тут, а хоть бы раз кого остановил! 

Он сердито поправил плащ и зашагал дальше, оставив доспехи в их безмолвном ожидании. Добравшись до кабинета и схватив пергамент, он вывел на нём одно-единственное предложение твёрдым, почти яростным почерком: «Серый камень похищен. Отбываю для его возвращения. Даирутус.»

Свернув грамоту и повесив на неё именную печать, он собрал в охапку необходимые в дороге вещи и стремительно спустился вниз, отправляясь на главную улицу. По пути проходил патруль королевских стражников во главе с командующим сержантом в тяжёлых доспехах. 

— Эй, вы! — голос мага звучал обычно спокойно, но в силу обстоятельств сейчас дрожал, из-за торопливых указаний. Он сунул свиток в руку ошеломлённому сержанту. — Я спешу. Передайте это в канцелярию Архиминистра. Немедленно, сейчас же!

Командующий, растерянно смотря то на свёрнутый свиток, то на запыхавшегося служителя библиотеки, попытался возразить: 

— Почтейниший Даирутус, но вам ведь велено не покидать... Ваши обязанности не позволяют принимать такие решения...

— Мне некогда! — отрезал Даирутус, резким движением руки указав куда-то за городские стены. Не слушая больше никаких возражений, он устремился прочь, на ходу поправив плотный колпак и складки своего дорожного плаща. Опираясь на свой посох, маг зашагал прочь, быстро растворившись в вечерних сумерках. За ним повисла тишина, нарушаемая лишь потрёпанным знаменем, хлопающим на ветру у ворот города.

— Wo bist du? Где тебя искать...

Глава VII
Пятый день прошёл второй недели, как солнце исчезло за серыми тучами, и лагерь авантюристов погрузился в мрачные, сырые сумерки. Воздух был тяжёлым, словно пропитан дымом и гнилью, а ветер, который раньше гонял по полям пыль и запахи, замер в безмолвии, будто сам боялся нарушить затхлую тишину, и лишь изредка шевелившийся у кромки воды камыш да высокая болотная трава, покрытая липкой росой, нарушали гнетущее безмолвие. В воздухе стоял назойливый гул мошкары, а жирные чёрные мухи кружили над потухающим костром и немногими разложенными вещами. Густой, смуглый туман стлался по земле, заполняя низины и окутывая чахлые, покосившиеся деревья, растущие из топи. Некто проснулся раньше остальных — или вовсе не спал, погружённый в мучительные раздумья. Он сидел у потухающего костра, прислонившись к корявому стволу дуба, и ощущал тяжесть за пазухой — тот самый артефакт, который стал для него не только загадкой, но и грузом, не дающим покоя. Значение его оставалось скрытым, словно невидимые оковы, сковывающие его внутренний мир. 

Внутри бушевало молчаливое отчаяние. Каждая минута, каждое прикосновение к пыльным книгам и фолиантам не приближали его к ответу, а лишь подчеркивали безысходность. Перед ним на разостланной поношенной ткани лежали последние из изученных им книг — пыльные, блеклые, хрупкие. Дни упорного изучения не дали ничего - ни один манускрипт, ни одна страница не пролили свет на природу камня. Чем чаще Некто разворачивал чахлые страницы, тем больше становился риск разрушения ценных переплётов и страниц, а вместе с этим могли испортиться и сами книги, потеряв бесценные знания. Камень замолчал, прекратил тихо звенеть и вибрировать, перестал жечь всё, что к нему прикоснётся и стал безжизненным куском, немой и глухой груз на его сердце. Некто чувствовал на себе тяжелые взгляды товарищей, и это бремя было почти невыносимым — как тёмная тень, которая таилась внутри, отравляя всё его существо. 

Нисса, временно взявшая главенство их группы, осознавала тяжесть ноши Некто. Чтобы хоть как-то сохранить силы и организовать их дальнейшее движение, приняла неординарное решение - развернула лагерь в глухую чащу, недалеко от высохшего озера, что славилась своими дурными преданиями. Края этого озера давно превратились в болотные топи, где, по слухам, бродили без вести пропавшие воины — искатели славы, которых, как считали, забрала эта гнилостная земля. Но истинная причина их гибели была куда более страшной: не на поле боя, не на войне, а в этих рыхлых недрах, скрытых под слоем гнилой листвы и грязи. Товарищи не решились уходить вглубь этих болот, найдя устойчивое поле для стоянки. Болотное озеро кишело жизнью - множество лягушек проживало здесь, то и дело своим кваканием напоминали о себе, разнося свой шум по округе. Не смотря также на обилие опасной для древесины плесени, что также прорастала в этих болотах, деревья в этой местности росли превосходно, хотя и пригибались близко к земле. Где-то природа погибала, не в силах поддерживать флору и фауну до благоприятного состояния, однако в этих краях, её расцвет лишь благоухал.

Пока товарищи отдыхали и набирались сил последние дни, Бруд вытянул из болотной тины потерявшегося барашка. Мужчина немного перепугался, заметив движение среди водорослей и высокой травы, приняв барана за чудище болотное. Животина несколько дней была в болотах, запачкалась в грязи, запуталась в зарослях и была на пороге от смерти в природной ловушке, теперь стало для здоровяка новым хобби и призванием. Хотя Лейла и предлагала пустить барана на жаркое, Бруду не хотелось расставаться со своим новым любимцем. 

— Довольно, хватит на сегодня, — резко высказала Лейла, заметив, как Некто вновь уткнулся в рукописи. — Тратишь время на ерунду. Этот камень — просто редкая диковинка, за которую нам могут заплатить хорошие деньги. Мы должны были продать его ещё у Вороньей заставы, — она отвернулась, деловито разворачивая холст с мясом, — запасов у нас осталось мало, как кот наплакал. Приготовим ужин и завтрак, и там раз-два и обчелся, будем траву под ногами жевать, а Бруд всё в зверушки играет. 

Иврик, чинивший упряжку, мрачно кивнул, не глядя ни на кого. 

— Лейла права. Всё это — пустая затея. Какой толк от того, что мы прозябаем в болотах? Небось, нас ещё и стража ищет, — он стёр пот со лба, продолжая ковыряться в ремнях, а черепки на его одежде тихо постукивали друг о друга. 

Бруд ковырялся в копытах барашка, вычищая грязь и куски тины из трещин, а с ними и срезая излишки кончиков копыт. Здоровяку не понравилось, что баран время от времени хромал на кочках и предположил, что какое-то копыто начало гнить изнутри... 

— Ничего, можете хоть меня гадким называть, всё равно этот стадный зверёк пригодится, - мужчина украдкой улыбнулся, срезав очередной нарост, - Да вы поглядите на него, в нём больше шерсти чем мяса. Вот на зиму тулуп каждому сошьём, будет в этом больше толку, чем сейчас за день обглодаем хилые косточки... 

— А вдруг этот баран болен чем-то? - Лейла нахмурила свои рыжие брови, указывая половником на морду животного, - Кто знает, в какой дыре побывала эта зверина? 

— Знаешь, я сам не рад, что вытащил его, а теперь бросить жалко. — проворчал Бруд, трогая копыто, - Смотрите, он же дрожит весь... И копыто это... Вот посмотри, оно действительно мягкое, будто изнутри подгнило. — В его голосе послышались отчаяние и досада.

— А я тебе говорила! — Лейла звякнула половником о край котла. — Сама не знаю, что готовлю — похлёбку или яд. Вода из этого болота отдаёт тиной, дров сырых полно, костёр чуть живой, и эта мошкара везде! В котёл падает, в глаза лезет... Просто сил нет!

— Может, хватит? — Нисса подняла руки, пытаясь остудить пыл. Её голос исказила тревога, хотя и держала свой невозмутимый вид. — Мы все устали. Все на нервах. Но мы только друг у друга и есть. Бруд, может, попробуем промыть копыто той чистой водой, что осталась в бурдюке? - Слова Ниссы, обычно такие искренние и добрые, разбились о ледяную стену страха и прагматизма товарищей.

— Чистой воды на глоток осталось! — перебил Иврик, вставая и отряхивая колени. — А пить эту болотную жижу? С ума сойти. Уже горло першит. И костёр этот... — Он с раздражением пнул ногой полешко, высыпавшееся из кострища. — Дымит, а не греет. Скоро и вовсе потухнет.

— Вот именно! — подхватила Лейла. — Вместо того чтобы искать нормальное место для стоянки, мы сидим в этой гнилой ловушке из-за какого-то камня! Пока он тут с фолиантами возится, мы все с ума сойдём от этой сырости или с голоду помрём!

Бруд резко поднялся, заслоняя собой барашка. 

— А кто говорил, что тут сухо будет? Ты сама, Нисса, вела нас сюда, говорила — укромное место! Укромное... Лишь бы стражу не заметили, а сами сгинем!

Нисса вздохнула, и в её глазах мелькнула усталость. 

— Я принимала лучшее решение из возможных в тот момент. Да, здесь неуютно, но мы живы. Давайте просто переждем ночь...

— Переждём, — с горькой усмешкой передразнил Иврик. — Если нас за ночь комары не съедят, а туман не съест. Я уже забыл, как выглядит сухая одежда.

Некто молча сидел, будто не был участником этого разговора, и его лицо не выражало ни страха, ни злости, лишь глухую, тяготящую усталость. Его руки бессознательно сжали край плаща, в то время как голоса товарищей, перебивая друг друга, висели в сыром, пропитанном раздражением воздухе.

---- 

Вскоре в лагере воцарилась ночная тишина, и товарищи погрузились в тревожный сон. Бруд увлёк барашка в импровизированный загон, Лейла и Иврик скрылись в палатке, а Нисса, взяв свой дозор, уселась у едва тлевшего костра, кутаясь в плащ.

Некто же, дождавшись, когда всё стихнет, выбрался на своё место у самой топи. Он сидел на замшелом пне, обхватив колени руками и положил артефакт на кусок ткани. Камень тускло поблёскивая в свете угасающего костра, казался обычным — серый, с едва заметными прожилками. Но Некто знал: внутри таится сила, которую он не мог пробудить. 

«Что же ты такое?» — беззвучно шептал Некто, проводя пальцами по прохладной, почти ледяной поверхности. Он вновь ощущал лишь собственное бессилие. Все описанные ритуалы из свитков оказались пусты. Ничто не пробуждало в камне даже малейшей искры - он оставался неподвижен, словно насмехаясь над тщетными попытками мужчины. 

Он достал из сумки последний свиток, с почти выцветшими письменами. Пальцы дрожали от усталости, немного надрывая края пергамента, когда он разворачивал хрупкий футляр. Некто начал читать, его шёпот тонул в гуле ночных насекомых и в поглощающем всё тумане. Слова древнего языка выцвели, но смысл оставался ясен. Однако, камень оставался мёртвым.

Не получая ничего кроме безрезультатного эффекта, Некто по памяти перебирал разные выражения, надеясь как-то расшевелить силу камня. Некто усилил голос, вкладывая в шёпот всю свою волю, всё своё разочарование. Земля под ногами слегка вздрогнула, но не от магии — от чего-то иного. От тяжёлых, крадущихся шагов, которые доносились из глубины тумана.

За его спиной в тёмной чаще, у самой границы леса, где ветви скрещивались, словно кости древних зверей, раздавались странные шорохи. Он слышал их — тихие, едва уловимые, — как будто земля сама пробуждалась, чтобы предупредить о надвигающейся беде. Вскоре эти шорохи превратились в тихий гул, словно кто-то тихо шептал из-под земли. И вдруг — исчезновение звука, будто лес внезапно замолк, чтобы дать возможность услышать что-нибудь. 

Сначала — короткое, сонное блеяние. Потом — натужный, дергающийся звук, будто животное тянули за канат. Некто обернулся, вглядываясь в мрак, где был импровизированный загон. Он видел лишь смутное белое пятно шерсти, запутавшееся в чем-то невидимом. Потом раздался придушенный визг, резкий, как удар ножа по горлу, и белое пятно грузно шлепнулось в грязь, отчаянно затрепыхавшись.

И снова тишина, глубокая, густая. В этот же момент, из тумана, прямо над тем местом, где упал баран, возникла тень. Высокая, сгорбленная. Она не шагала, а плыла, отделяясь от стволов, будто сама ночь сгустилась в неё. В её руке что-то тускло блеснуло — не отражение огня, его почти не было, а словно холодное свечение самого тумана.

Некто стал вглядываться. Он не слышал, как открылась палатка. Не услышал сдавленного вскрика Лейлы. Он увидел, как тень возле барана резко дернулась, и в тот же миг ночь разразилась рёвом. И этот рёв подхватили другие голоса — с флангов, сзади, отовсюду. Туман зашевелился, заплясал, рождая из себя новые тени — корявые, быстрые, с длинными руками и сверкающими в них железными зубами.

Кто-то громко, с треском рухнул на разбросанные вещи. Кто-то — кажется, Бруд — прохрипел: «К оружию!» — но его голос был тут же поглощен общим шумом, лязгом, тяжким грохотом и хлюпанием по болотной земле. И всё это время Некто сидел на своем пне, парализованный, сжимая в окоченевших пальцах безжизненный камень.

Первой пришла в движение Нисса. Её тревога, копившаяся все эти дни, выплеснулась не паникой, а холодной, отточенной яростью. Тонкая рапира в её руке метнулась вперёд, не для убийственного укола, но для отвода. Стальной клинок, гибкий как ветка ивы, описал в сыром воздухе изящную дугу, парируя тяжелый удар зазубренных тесаков и заточек. Искры металла озарили на мгновение перекошенное лицо нападавшего. Нисса не стояла на месте - её шаги были лёгкими и точными, будто она танцевала на зыбкой почве, отступая к кострищу, используя его тлеющие угли в битве. Каждое движение её рапиры было экономным и смертельно точным – ответный удар вскользь распорол руку бандита, заставив того отступить с криками проклятия.

Иврик, услышав грохот, рванулся к палатке, где Лейла уже появилась на пороге, сжимая в руках увесистый молот для отбивания мяса – инструмент, внезапно ставший грозным оружием. Стрелы, пропев в воздухе, из-за тумана стали бесполезными, с глухим стуком вонзаясь в ствол деревьев где-то позади нападавших. Иврик отшвырнул лук и выхватил короткий охотничий нож, вставая плечом к плечу с Лейлой. Рыжеволосая женщина, с лицом яростной решимости, размахнулась своим нелепым молотом с силой, которой от неё не ждали. Удар пришёлся по щиту одного из бандитов, и деревянный щит с треском раскололся, заставив того отшатнуться с онемевшей рукой.

Но главным бастионом обороны стал Бруд. Его массивная фигура, до этого копошившаяся у мёртвого барашка, теперь была центром бури. Здоровяк обрушился на нападавших как лавина. Его огромный кулак со всего размаху врезался в лица бандитов, и те, не успев издать звука, отлетали в сторону, невольно вязнув в тине. В следующее мгновение в руке Бруда уже был его боевой топор. Он не рубил изящно – он крушил, описывая широкие, размашистые дуги. Топорище гудело в воздухе, отбрасывая лезвия и древка копий. Он ревел, заглушая рёв нападавших, прикрывая собой и Ниссу, и палатку, где отбивались Иврик и Лейла. Он был подобен скале, о которую разбивались первые волны нападения.

Некто, наконец, сбросил с себя оцепенение. Чувство долга, острее любого клинка, пронзило его. С стиснутыми зубами он сорвался с пня, ковыляя и перепрыгивая через корни, выхватывая короткий меч, что первым попался у него под ногами. Некто ринулся в бой, неумело пытаясь на себя принять атаку разбойников. Его первый удар был парирован с легкостью, второй – отбит, и мощный пинок в грудь отшвырнул его назад. Он грузно шлёпнулся в грязь, захлёбываясь, и камень у него за пазухой больно впился в рёбра.

Над ним возникла тень массивного туловища. Это был верзила на голову выше самого Бруда, с лицом, изуродованным шрамом, тянущимся через пустую глазницу. Его единственный глаз горел холодным огнём, а в руках он сжимал не тесак, а дубовую дубину с металлическими шипами. Одноглазый гигант наступал, тяжко ступая по хлюпающей земле, намеренно, давая жертве прочувствовать приближение конца. Он поднял свою дубину, и Некто, залитый грязью и беспомощностью, увидел, как та на мгновение замерла в туманном небе, готовая обрушиться вниз и размозжить его череп, словно спелый плод. Время замедлилось, и Некто успел заметить капли болотной влаги, медленно стекающие по рукоятке, готовые смешаться с его кровью. Он инстинктивно вскинул руку, не столько чтобы закрыться — сие было бесполезно, — сколько чтобы скрыть под бинтами лицо в последний миг жизни. Его пальцы судорожно сжали холодный камень в боку, в миг абсолютного отчаяния, на острие ножа между жизнью и смертью.

"Ещё рано, не сейчас!" - раздалась мысль в голове Некто, готовый принять удар, но не готовый вновь смиряться с быстрым концом его путешествия. Артефакт, годами лежавший мёртвым грузом, вдруг ожил. Но не вспышкой света или огня — он поглотил саму близость смерти, вобрав в себя отчаяние и предсмертный ужас Некто. Магическая печать растворилась, словно кусок сахара в ледяной воде. Камень покрылся леденящим холодом, который волной разлился по воздуху. Земля под верзилой и его жертвой зашевелилась. Из-под слоя гнилой листвы, из чёрной, насквозь пропитанной болотной жижей почвы, медленно, словно пробиваясь сквозь толщу лет, проступили бледные, фосфоресцирующие руки. Они были не из плоти, а из сгустков тумана, и тянулись они не к Некто, а к его палачу.

Одноглазый бандит замер, его дубина зависла в сантиметре от головы Некто. Его единственный глаз, секунду назад пылавший уверенностью, расширился от непонимания, а затем и от первобытного ужаса. Из-под его собственных сапог, из-под копошащихся в грязи ног его подельников, поднимались фигуры. Сначала контуры — сгорбленные спины, пробитые и деформированные шлемы, искажённые посмертными гримасами или умиротворённые лица. Потом они обрели плотность, оставаясь призрачными. Это были те самые воины, что бесследно сгинули в этих топях. Не сломленные в честном бою, а поглощённые коварной гнилью. Они встали, без крика, без боевого клича — лишь тихий шелест сухой листвы, сопровождавший их движение. Они строились в призрачные фаланги, их взоры, пустые и светящиеся, были устремлены на живых, пришедших в их владения.

Битва замерла. Рёв Бруда оборвался на полуслове. Лязг рапиры Ниссы затих. Все, и авантюристы, и бандиты, с ужасом взирали на вставшую из грязи армию. Призрачные воины не двигались по земле, не оставляли следов, не издавали ни звука. Хотя при взгляде на них складывалось ощущение, что исходящий от них слабый свет шумел, будто вдалеке с высокой скалы раздавался рёв водопада и доносился еле-еле до гостей болотной топи. Нападающие попятились в недоумении, Бруд медленно за свою спину завёл товарищей, и лишь Иврик не спускал глаз с происходящего, вновь схватив лук. Исходящее свечение от призраков было достаточно ярким, чтобы дать лучнику обзор для обороны.

Один молодой головорез из разбойников,  с диким криком рубанул мечом по ближайшему призраку. Клинок не встретил сопротивления — он прошел насквозь, лишь на мгновение исказив туманную форму, словно камень, брошенный в воду. Но в следующее мгновение призрачный меч воина ответил ударом, врезаясь в брюхо изподтяжка. Он не рассекал плоть — он проходил сквозь неё, оставляя на коже истлевший, обжигающе-холодный шрам и пробитые органы. Разбойник закричал, разнося визг ползучего безумия, и его тело, будто подкошенное, рухнуло в грязь, где его тут же облепили бледные руки, медленно и неотвратимо утягивая под топь.

Началась паника. Теперь это была не схватка — это была бойня. Мечи и топоры бандитов беспомощно рассекали воздух, в то время как призрачные клинки впивались в них, не оставляя кровоточащих ран, но разбивая жизнь, волю, само нутро в их телах. Крики становились всё отчаяннее, переходя в нечленораздельные вопли. Часть бандитов в суматохе порубили друг друга, но прозрачные руки и отрубленные части тел начали затягивать в болота. Нисса заметила, как паре разбойников удалось бежать прочь, но их быстро настигало трое или четверо призраков, протыкая копьями изнутри их лёгкие, от чего резкие крики переходили в булькающий вопль.

Особенно страшен был конец одноглазого верзилы. Его исполинская сила, его дубина, сокрушавшая кости, оказалась абсолютно бесполезной. Он метался, с размаху бьющий по призрачным фигурам, но они просто растворялись, расступались и смыкались вновь. Его единственный глаз выпучился от ужаса, видение не поддающейся уничтожению армии призраков сломало его рассудок окончательно.

— Нет! Отстаньте! Убирайтесь прочь! — хрипел он, отмахиваясь, но бледные воины окружили его плотным кольцом. Их мечи, холодные как лёд, вонзились в него со всех сторон. Он не умер от потери крови — он захлебнулся собственным страхом, его обмякшее и посиневшее тело было затянуто в чёрную жижу десятками цепких рук. Его последний крик стал самым громким и самым коротким — болото сомкнулось над его головой, оставив на поверхности лишь пузырь воздуха.

Вскоре всё было кончено. Крики стихли, сменившись тихим, жутким хлюпаньем. Туман понемногу рассеивался, открывая взору опустошённую поляну. Ни врагов, ни призраков. Лишь грязь, испещрённая бесформенными бурыми пятнами — следами недавней борьбы, — и несколько растерзанных, неестественно вывернутых частей тел, которые болото не пожелало принять сразу. В воздухе висел сладковато-приторный запах тления и леденящая душу тишина. Авантюристы стояли посреди этого хаоса, целые и невредимые, но глубоко потрясённые. Они смотрели на Некто, который медленно поднимался с земли, всё так же сжимая в руке артефакт. Камень больше не светился, не был тёплым. Он снова был просто серым, безжизненным куском. Но теперь все они знали — внутри него спал ужас, способный в любой момент пробудиться вновь.

Даже назойливая мошкара, казалось, разлетелась или притихла, подавленная разлитым в воздухе ужасом. Никто не говорил. Никто не двигался. Лейла стояла, всё ещё сжимая в бледном от напряжения кулаке свой окровавленный молот. В её взгляде не было ни мысли, ни чувства. Лишь животный, первобытный страх, смешанный с отстранённым ужасом перед тем, что шло с ними всё это время, притворяясь беспомощным грузом.

Иврик, не выпуская из рук лука, медленно обводил взглядом опустевшую поляну. Его пальцы нервно постукивали по древку стрелы. Он смотрел не на Некто, а на то место, где исчез одноглазый великан, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждый миг его гибели, чтобы никогда не оказаться на его месте. Он понимал — против этого не поможет ни сталь, ни ловкость.

Бруд тяжело дышал, его могучая грудь вздымалась и опадала. Впервые за долгое время его мужество столкнулось с чем-то, что не поддавалось грубой силе. Он смотрел на Некто, и в его глазах читалась не просто опаска, а растерянность. Он был скалой, о которую разбивались волны, но сегодня он увидел, как само дно океана пришло в движение.

Нисса первая нарушила оцепенение. Она лишь медленно опустила рапиру, и тонкий, окровавленный клинок с тихим звоном коснулся носка её сапога. Её взгляд теперь был пристальным и невероятно усталым. Она смотрела на Некто, видя в нём уже не неудачливого попутчика. У мужчины получилось реализовать задуманное, но каким образом эта сила обошлась с ними.

Некто встретил их взгляды, стоя на одном колене в грязи. Он видел не себя отражённым в их глазах, а того одноглазого великана, в последний миг его жизни. Мужчина чувствовал холод камня в своей руке, тот самый холод, что прошлой волной по воздуху и призвал мертвецов. Он не сказал ни слова, так как они были бы излишними, были бы кощунством в данный момент. Он лишь сжал артефакт так, что кости и сухожилия на его пальцах захрустели, и тихо, почти беззвучно, выдохнул струйку пара в остывающий воздух.

— Лошади... — хрипло произнёс Иврик, и его слова прозвучали резко и неожиданно. Все невольно повернулись к тому месту, где были привязаны животные, возле толстого трухлявого дерева. Там никого не было.

Ночь была непроглядной, туман и мрак скрывали всё вокруг. Искать их впотьмах было безумием.

— Дождёмся утра, — безжизненно произнесла Нисса. Она уселась на камень, всё ещё не в силах оторвать взгляд от того места, где исчез одноглазый великан. — Если доживём.

---

Далеко от зловещих болот, на опушке усыхающего леса, стоял неприметный лагерь. Рядом с лагерем паслись чёрные кони, а недалеко от них веселились головорезы, попутно ремонтируя повозку своего жреца. Воздух здесь был иным, горьким, пропахшим дымом холодного костра, выпивкой и пылью с дороги. Хотя лагерь был довольно шумным, почтенный пассажир отдыхал не в гуще этого шумного привала, так как многие бродяги без должного почтения относились к данной персоне. Это было тихое, бытовое пренебрежение, словно жрец был не духовным предводителем, а старым, привередливым псом, которого терпели по привычке. Раньше Корирун не придавал этому значения, списывая на грубые нравы своих спутников, или же из-за неопытности некоторых новичков, которых с лёгкостью можно было использовать в качестве живого щита.

Под самодельным навесом из жухлых ветвей и походной ткани, скрестив ноги, сидел Корирун. В этом месте, шум весёлых верзил и прохиндеев не докучал ему, давая возможность сосредоточиться. Рядом с его навесом  был разложен походный стол с исписанным пергаментом и свитками, в кторых были пометки об исследованиях связанные с плесенью. Попытки Корируна исследовать недуг когда-то воодушевляли стремиться к цели найти лекарство, но это дело было давно заброшено. Теперь  Его пальцы механически перебирали костяные чётки, но прикрытый взгляд был устремлён внутрь себя, в нарастающую пустоту.

«Не слышит, — с горькой ясностью пронеслось в его голове. — Словно стена выросла. И один из отрядов не вернулся... Ухналь рассказал о пропаже, не все его товарищи вернулись с лесной поляны. Конечно, это всего лишь мелочь, а тревожит. Никакой дисциплины...». Жрец переживал, что давно не было контакта с его покровителем. Тревожные новости приходили друг за другом...

Шорох в кустах был столь негромок, что сливался с шелестом увядающих листьев, но Корирун уловил его. Жрец не пошевелился, не раскрыл глаз, когда из чащи, оступаясь на кочки, выбрался человек в походном, но некогда дорогом одеянии, с посохом из тёмного дерева в руке.

— Что ты бродишь тут? — не раскрывая глаз, спросил жрец. Голос его прозвучал глухо, без привычной уверенности.

Маг, Даирутус, отряхнул с рукава прицепившуюся ветку, его взгляд скользнул по сидящей фигуре с насмешливой проницательностью.

— Ох, не заметил тебя. Был бы с более благими намерениями, менее сливался бы с этим лесом, Корирун.

— Знал бы наш учитель, чем ты занимался последние годы, наверняка наградил бы тебя очередным посохом, - почёсывая бороду, усмехнулся жрец.

— Знал бы наш учитель, чем ты занимаешься, давно бы отрёкся от тебя, гнилой ты чурбан.

В углах губ Корируна дрогнула тень улыбки, лишённой веселья.

— А ты всё также язвителен, библиотечная крыса. Далеко же ты забрёл. Что же заставило городского магистрара выбраться в такую даль?

Даирутус прошёлся взглядом по навесу жреца.

— Это уже не твоё дело. Сиди и продолжай слепо выполнять поручения своего покровителя.

— Мне лестно, что ты признаёшь его существование, — тихо, скорее для себя, произнёс Корирун, приподняв голову. — Жаль только, что он... возможно, не слушает меня.

— Да? Неужели? — Маг фыркнул, и в его голосе зазвучала колкая усмешка. — Ну так под твоей дланью силы были нарушены, предметы сворованы, природа гибнет, и твой Чиндорт теряет интерес, не находишь?

— Я вершу всё, что мне велено и указано, — пробормотал Корирун, но в его голосе впервые зазвучали ноты сомнения. Он затих, его мысли вновь метнулись к пропавшему отряду, к внезапной тишине в сознании, к ощущению надвигающейся беды. Он задумался. Наконец, он приоткрыл глаз, вопросительно взглянув вслед за магом, уже готовым скрыться в чаще. «Какие вещи были украдены?» — про себя спросил жрец. И от некоторого осознания, медленного с удивлением открыл оба глаза, после чего повысил голос, обращаясь к спине уходящего мага:

— Почему ты здесь? Кто-то украл артефакт?

Даирутус лишь отмахнулся, не оборачиваясь продолжая идти прочь.

— Не смей думать об этом, жрец. Есть вещи, которые приносят лишь гибель тем, кто стремится заполучить все знания мира.

Но семя было брошено. Корирун напрягся, нервно почёсывая свою седую рваную бороду, и в его сознании складывались разрозненные кусочки.

— Как это возможно... — прошептал он, и в его голосе прорвалось подавленное волнение. — Выходит, и я мог бы его найти...

— Продолжай гнить со своими разбойниками, — донёсся из чащи последний, презрительный ответ Даирутуса, прежде чем шелест его шагов окончательно затих в глубине леса, оставляя жреца в одиночестве.

Корирун остался сидеть под своим ветхим навесом один на один с гнетущей тишиной и новым, тревожным знанием. Возможно, его бог не отвернулся. Возможно, он просто ждал, пока его жрец наконец откроет глаза и увидит то, что происходит прямо у него под носом. Мысль жгла изнутри, словно раскалённый уголь. Артефакт... Он был здесь, совсем рядом, и какой-то ничтожный воришка посмел прикоснуться к нему. Гнев, долго копившийся под спудом сомнений и страха, внезапно прорвался наружу, сметая остатки нерешительности.

В его сознании, словно вспышка молнии, мелькнула дерзкая, ослепительная картина. Он, Корирун, держащий в руках не один, а два источника силы. Его собственная, дарованная покровителем, и та, что скрыта в украденном артефакте. Слияние, Превосходство... Новая, невиданная власть над самыми основами мироздания, которая заставит замолчать всех — и насмешливого Даирутуса, и шепчущихся за спиной головорезов, и, возможно, даже самого Чиндорта. Мысль была столь грандиозна, что он не посмел облечь её даже в беззвучный шёпот, но она упала на благодатную почву его честолюбия и отчаяния.

Жрец резко поднялся, расправляя свой балахон. Он отшвырнул чётки, и кости разлетелись по земле, словно брызги его прежних сомнений.

— Ухналь! — его голос, хриплый от долгого молчания, разрезал воздух с такой силой, что шумная возня у костра мгновенно затихла. — Ко мне, сейчас же!

Из тени от повозки отделилась фигура. Разбойник, с уставшим и довольным видом, шуршащий своими штанами подошёл к жрецу, задевая своим ятаганом ветки. Его заросшее лицо оставалось невозмутимым, с лёгкой и хитрой улыбкой, но в маленьких сонных глазах читалась готовность.

— Слушаю, наставник.

Корирун, тяжко дыша, уставился на него горящим взглядом.

— В погоню, отправь своих бестолочей! — выкрикнул он, обращаясь уже ко всему лагерю, и его слова прозвучали как удар бича. — Вы тут прохлаждаетесь, пока у нас из-под носа выкрали величайшую реликвию! Тот, у кого она сейчас, должен быть найден. Жив или мёртв — не имеет значения. Артефакт, камень, должен быть моим!

Он схватил Ухналя за складку на кожаной жилетке, притягивая его близко к себе.

— Пока вы тут развлекаетесь, мимо вас может прошмыгнуть любой незнакомый бродяга, и только что тут прошёл никчёмный библиотекарь Даирутус. Вы так шумите, что вас слышно за сотни миль. Собери группу. Лучших. Быстрых. Безжалостных. Иди по любому следу, выслушай любую молву. Я не знаю, кто он и где, один ли, или с караваном, но они где-то рядом. И они заплатят за свою дерзость. Ты понял меня? Любой ценой!

Ухналь медленно кивнул, его взгляд стал острым и цепким, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь.

— Понял. Будет сделано, - лениво отмахнулся разбойник и отвернулся от жреца, - Даже с учётом того, что я в глаза не видел этот камень, я не представляю даже о чём речь. Но я достану его для тебя.

— Тогда чего ты ждёшь?! — прошипел Корирун, крикнув вслед. — В дорогу!

Глава VIII
Утро после ночи с призраками не принесло облегчения. С первыми лучами солнца, едва рассеивавшими туман, друзья начали поиски. Первую лошадь нашли быстро. Она стояла, прижавшись к огромному валуну на окраине озера, вся дрожа, с выпученными от ужаса глазами, лошадь была покрыта липкой болотной слизью и водорослями. На приближение Бруда она отреагировала диким, истеричным ржанием и попыткой лягнуть.

— Ничего, девочка, ничего... успокаивающе бормотал здоровяк, но сам не решался подойти ближе. — С перепугу всё пройдёт.

Вторую нашли позже, она лежала в густой траве у кромки топи, и её левая задняя нога была неестественно вывернута. Сухожилие над копытом было порвано, вероятно, в панике она споткнулась о выпирающий камень или корневище. При приближении Иврика, она лишь беспомощно закатила глаза, издавая тихий, жалобный стон. Спасти её не было никакой возможности. Решение было молчаливым и единогласно тягостным. Парень, не дождавшись обсуждений, достал свой нож. Быстрый, точный удар — и стон оборвался. Бруд, не говоря ни слова, принялся рыть в полусухой земле яму, его мощные плечи напряглись от тяжких движений. Серая лошадь так и не дала на себя сесть. Она шарахалась от любого приближения, и вести её на поводу через болотистую местность было смерти подобно.

— Оставь её, — тихо сказала Нисса, видя тщетные попытки Бруда успокоить животное. — Она сама выберется... или ей суждено остаться здесь. У нас нет на это сил.

Лагерь покидали в гнетущем молчании, поспешно и почти без оглядки. Воздух, пропитанный болотным смрадом, казалось, навсегда впитался в одежду и кожу авантюристов. Они снова были пешими, и каждый шаг по хлюпающей под ногами земле отдавался в сердцах гулким эхом. Нисса, с потухшим взглядом, лишь беззвучно указывала направление — прочь от болот, прочь от этого места. Её уверенность растворилась в болотном тумане, оставив лишь хрупкую скорлупу. Бруд шёл сгорбившись, не пытаясь никого подбодрить. Наивные вчерашние мечты о тёплой одежде, разбились вновь об суровость восприятия реального мира. Лейла пыталась отвлечься, перебирая мысли о том, какие припасы остались в её тяжёлом рюкзаке, а Иврик нервно оглядывался, не выпуская из рук тетиву лука.

Некто шёл впереди, чувствуя на своей спине тяжесть их взглядов — не ненависти, но леденящего душу ужаса перед тем, что он носил за пазухой. Они выбрались на каменистую гряду, где чахлый лес сменялся степью, сопровождающая небольшую реку. Облегчённо услышав шум бегущей воды, авантюристы сделали короткий привал, в попытки разрядить обстановку. Лейла радостно скинула с себя рюкзак, демонстративно возмущаясь о том, как тяжело его тащить, хотя и отказалась от помощи здоровяка.

Пока Некто устраивался на травянистой местности чтобы осмотреть своё тело, Иврик вдруг выпустил одну стрелу прочь. Нисса встревоженно взглянула в сторону выстрела и оторопела. Именно тогда из-за валунов, словно тени, возникли двое. Оборванные, с узкими, жадными глазами. "Разведчики", подумал Некто, попытавшись встать со своего места. Стрела не попала в цель и отскочила от камней. Бандиты даже не стали нападать, лишь оценивающе оглядели измождённую группу и скрылись так же быстро, как и появились.

 

— В путь! Сейчас же! — голос Ниссы сорвался на крик, в нём слышалась паника.

Но было уже поздно. Когда же Бруд подхватил вещи и поторопил товарищей бежать прочь, нетерпеливо толкая вперёд, преследование началось. Пока в бегах толкались авантюристы, Некто споткнулся и оказался позади. Он еле успевал за Ниссой и Ивриком, а впереди всех бежал здоровяк, подхватив с вещами и рыжую повариху. Иврик метал стрелы назад, стараясь не подпускать врагов близко. Сначала это были лишь далёкие силуэты на горизонте. Потом их стало пятеро, подходящие с разных сторон. Десять. Они не нападали, но своим присутствием травили, как стая волков, выматывая свою жертву. К полудню, когда авантюристы достигли широкого русла, их окружало уже с три десятка головорезов. Трое всадников на лошадях начали закидывать на бежавших друзей сети, но Нисса успешно резала их, не позволяя поймать их.

Их согнали в ловушку. В сухом лесу, разбойники добрались до путешественников, когда те забрели в тупиковый овраг. Их было много, достаточно, чтобы вновь разграбить очередную деревню. Во главе отряда, вальяжно подступая к краю оврага, явился Ухналь. Его уставшее, заросшее лицо расплылось в хитрой улыбке, а в руке, опираясь на плече, красовался его ятаган.

Некто, увидев Ухналя, ощутил, как старый шрам на его теле заныл призрачной болью. Страх смешался с ядовитой жёлчью мести. Он судорожно сжал камень и, мысленно взывая к силе, что спасла его однажды ранее, выкрикнул забытые слова. Разбойники медленно начали ступать в овраг, вынимая свои кинжалы. Казалось, у авантюристов не было шанса выбраться из засады. 

Бруд, не выдержав и освободившись от груза, с рёвом ринулся вперёд. Вынимая свой топор, здоровяк крушил без разбора, раскидывая тела. Иврик, запрыгивая на уступы оврага, выпускал стрелу за стрелой, но их легко отбивали щитами. За несколько суток, колчан его почти опустел, но парень успешно подбирал свои же стрелы и вновь пускал в ход. Лейла, прикрывая его, размахивала молотом, создавая вокруг себя смерч.

Нисса парировала удары трёх бандитов, но её взгляд устремился в сторону их главаря, который подступал всё ближе. 

Земля начала дрожать. У ног некоторых разбойников, почва начала приподниматься и сквозь рвущиеся корни показались костяные руки. В замешательстве, мужчины отпрянули, бросаясь проклятиями и топча поднятые куски земли и валуны. Из-под камней поднялось три скелета, лязгая костями. С их тел сыпался песок, в рёбрах и зубах торчали корни, а на плечах и талии повисли куски прогнившей одежды. На мгновение бандиты отпрянули, а в глазах авантюристов мелькнула слабая надежда, хотя и промелькнуло чувство дежавю от вида помешательства бандитов, что могло дать момент для секундного ответного манёвра. Но надежда оказалась миражом - скелеты двигались медленно, неуклюже, и их кости были хрупкими. Ближайший к скелетам разбойник выронил меч и упал на спину, брыкаясь ногами, умоляя не подходить к нему.

Скелет решил подойти, но левое колено развалилось, нижняя часть ноги рассыпалась и скелет упал, опираясь на тазовую кость. Костяная рука успела схватить упавший меч и костлявое существо очень неловко, но всё же целенаправленно попыталось ударить мечом упавшего врага. Один из головорезов, преодолев страх, рубанул мечом скелета, направив металл в область ключиц. Костяное тело рассыпалось с сухим треском, а череп продолжал стучать зубами. Второй скелет разнесли ударом дубины. Третий упал от пинка Ухналя. 

— Жалко! — прокричал Ухналь. — Очень жалко, какое горькое разочарование!

В этот миг Иврик, сменив позицию, поднялся во весь рост, чтобы поразить последней стрелой главаря разбойников. Прищурившись, Ухналь лишь фыркнул, не сомневаясь в том, что могло бы произойти Три стрелы с глухим стуком вонзились в грудь парня, разбив черепки его наряда. Он отшатнулся, удивлённо посмотрел на торчащие древка, словно не веря происходящему, а потом его взгляд нашёл Ниссу. На его губах появилась горькая улыбка. Женщина изумлённо вскрикнула и ринулась к товарищу.

— Вот какое приключение... Нас настигло... — прошептал он и бездыханно рухнул на спину, демонстрируя свою смерть.

Что-то в Ниссе сломалось. Подбежав к телу, она не стала обороняться, просто опустила рапиру и застыла, смотря в пустоту. Лейла с рыданием продолжила сопротивляться, но её молот колотил лишь воздух — бандиты уже окружили их, прижимая к земле. Бруда связали сетью и верёвками, его жалобный душераздирающий рёв походил на медвежий крик, будто животное угодило в капкан.

Ухналь медленно подошёл к Некто, пристально вглядываясь в его забинтованное лицо. Бандит уже видел этого парня раньше в лесу. Но внутренний голос подсказывал, что они встречались и ранее.

— Однако иронично, как вы спаслись от чудовищь, но не спаслись от горстки воров и преступников, - проговорил Ухналь, - Но твой голос... Я узнал его, деревенщина. Я ведь убил тебя. Как и всех в твоей деревне. Интересно, как ты выжил? Небось, твой камушек помог?

Некто молчал. Его взгляд был суров и злобен, однако ничего предпринять сейчас не получилось бы. К Ухналю подошли ещё разбойники. Главарь вырвал из костяных рук Некто камень, слегка удивившись отсутствию здоровой плоти. Хотя камень обжог пальцы бандита, Ухналь успел переложить камень в специальный футляр, что был предназначен для категорично редких и редких вещей при транспортировки. Некто попытался вырваться из оцепенения, но его тут же связали в плен.

— Очень опасный предмет, - сквозь зубы высказал Ухналь, массируя обожжённые пальцы, —  Любопытно, как ты с ним справился. Но не важно. Объяснишь всё жрецу, когда вернёмся, закончил свой монолог главарь, перевязывая поражённую кожу. Должно быть, этой рукой какое-то время не получится искусно биться...

Пленников вывели из оврага и поволокли по пыльной дороге, оставив их вещи и подобрав остатки припасов. Некто бросил взгляд на тело мёртвого Иврика, с горечью чувствуя на себе тяжесть очередной произошедшей потери. Разбитый отряд окружал отряд всадников, теперь уже из четверых лошадей и насмешливыми наездниками, толкающие копья в их спины.

---

Долгая дорога утомила всех, кроме Некто. Он перестал чуствовать усталость в ногах, бродя по земле голыми ногами. Его обувь окончательно развалилась ещё в болотах, но обнаружил такую находку лишь спустя долгое время. Лагерь Корируна оказался не в лесу, а в полуразрушенной цитадели, чьи стены давно шлифуются прохладным ветром. В центре двора, под сенью огромной каменной арки, напоминающей дверь в никуда, был сооружён алтарь. Корирун стоял перед ним, бормоча вновь старинные фразы, обращённые к его покровителю. Его глаза загорелись лихорадочным блеском, когда его осведомили о возвращении отряда Ухналя.

— Ах, вот они, воришки! — прошипел он, когда Ухналь бросил артефакт Некто на алтарь рядом с другим, похожим камнем. — Вы, жалкие черви, даже не понимаете, что держали в руках! Силу, что могла бы принадлежать мне! - разворачивая футляр, жрец лихорадочно вопил сквозь зубы, вытягивая слова, будто клещами выдёргивал их из своих лёгких, - Никакой городской совет мне не будет преградой, все рыцари в сияющих доспехах падут как моль — все они станут прахом и были прахом по сравнению с тем, кто владеет истинной мощью!

Бандиты обступили алтарь, приведя пленников к предстоящему зрелищу. Корирун воздел руки и посох к небу, начиная ритуал. Проговорив тайные и древние наречия, жрец пробудил свой артефакт. Языки чёрного пламени окутали камень, подняли в воздух, тени закружились в бешеном танце. Корирун вкладывал в заклинание всю свою ярость, всё отчаяние, всю жажду власти. Он кричал, призывая своего Чиндорта, требуя слияния, превосходства, абсолютного господства. Затем, направив свободную руку, жрец вымолвил другие слова. Бирюзовое свечение подняло камень на уровень с багровым артефактом Карируна. Тени обхватили его очертания и бирюзовое свечение смешалось, преобразуя серые и серебряные краски.

 

Но ничего не происходило. Камни застыли, растворив своё свечение в воздухе. Корирун начал ходить от камня к камню. терпеливо отпевая новые слова и звуки, меняя тембр голоса и звучание. Он чесал свою бороду, волнительно рассматривая очертания ценных предметов. Но вскоре, его голос задрожал, появились ноты сомнения, а затем всё закончилось. Камни опустились и лежали неподвижно. Ни вспышки, ни отзвука силы. Стена, отделявшая его от Чернобога, оставалась непробиваемой, и безмерную силу жрец так и не получил.

— Нет... Нет, нет! — жрец пнул футляр Ухналя, размахивал своим посохом, ударив им ближайшую колонну, — Почему?! Моей мощи должно хватить! Мои знания... что я упускаю?! — его крик был полон недоумения и ярости, — Немыслимо, невозможно. Как, как такое может быть, повелитель?! Я посвятил столько лет, я покорил для тебя столько земель, ты вкусил так много крови, а я оказался недостоин двух жалких предметов?! — Корирун два раза ударил себя сухим кулаком в свою грудь, его борода колыхалась от возмущения и криков, — Я не способен совладать с мощью двух забытых временем вещей?! Как ты позволил мне остаться таким жалким скрягой... Равжа! 

Он метнулся к алтарю, схватил оба артефакта, тряс их, словно пытаясь вытрясти скрытую силу. Но они молчали, насмехаясь над его тщеславием. Его бешенный вопль разнёсся по цитадели, язвительным эхом уходя в небытие, словно жрец пытался донести своё отчаяние тому, кому был верен всё это время. Ярость, копившаяся годами, перешло в безумие, а с ним и подступило помутнение. Он резко обернулся к пленникам, его лицо исказила маска бессильной злобы, а взгляд скрывался под хмурыми густыми бровями.

— Раз нет ответа, выходит ритуал был не завершён. - Каждое предложение разделялось долгой паузой, переходящее в рычание, и  завершалось громким последним словом, словно подчёркивало каждую мысль жреца. Разбойники молчали, от чего каждое громкое слово звонко отражалось в стенах цитадели. - Чиндорт требует жертвы! Раз он не принимает силу, он примет кровь! Убейте их! Всех! Начать с него! — яростным рыком вырвалось у жреца, и костлявый палец его дрожащей руки указующе простёрся в сторону Бруда.

Двое бандитов грубо толкали и выставили здоровяка, заламывая ему связанные за спиной руки. Бруд, могучий и непокорный даже в оковах, не стал молить или сопротивляться. Он лишь тяжело поднял голову и уставился на Корируна. Затем взгляд Бруда направился на Ухналя, стоявшего рядом с занесённой палицей. Во взгляде Бруда не было ни капли страха, лишь спокойная, ледяная ненависть и вызов. Даже сейчас, его добродушные черты не исказились гримасой страха, застыв в маске холодного презрения, за время проведённого с Некто.

— Сгинь к праотцам, — тихо, но отчётливо прорычал он. Его низкий голос, полный презрения, прозвучал оглушительно громко в напряжённой возне.

Ухналь, вместо гнева, растянулся в широкой, довольной ухмылке. 

— Ох, спасибо! — почти игриво воскликнул он и, размахнувшись, обрушил палицу на голову Бруда.

Раздался приглушённый звук удара по живому телу. Бруд не закричал. Он тяжело рухнул на колени, его могучее тело затрепетало в конвульсиях. Из разбитого виска и разорванной брови хлынула кровь, заливая лицо и шею. Он не упал, его спина всё ещё была напряжена. Глаза, залитые кровью, смотрели на Ухналя осмысленным, полным невыразимой ярости взглядом.

— Нет... Бруд! — истерично вскрикнула Лейла, пытаясь вырваться.

Но Ухналь, не сводя с Бруда восхищённо-жестокого взгляда, уже заносил палицу для второго удара. 

— Крепкий орешек! — проворчал он с одобрением.

Второй удар был ещё сокрушительнее. Костлявый хруст окрасил каменный. Бруд медленно повалился на бок, его мощная грудь ещё судорожно вздымалась, из горла вырывался хриплый, клокочущий звук. Он попытался поднять голову, его взгляд, уже теряющий фокус, метнулся в сторону Некто и застывших товарищей.

Третий, финальный удар палицы, разбил голову на части. Тело Бруда дёрнулось в последний раз и замерло. Могучий здоровяк, чья сила казалась неиссякаемой, лежал бездыханным, а Ухналь, тяжело дыша, с удовлетворением кинул палицу прочь, вынимая кинжал из ножен. На этот раз, ятаган не был применён в действие.

Нисса не сопротивлялась.  Она стояла, прямая и негнущаяся, остриё кинжала одного из головорезов упиралось ей в спину. Но её взгляд был не здесь. Он был прикован к безжизненному телу Бруда, а потом поднялся к Ухналю. В её глазах не было ни мольбы, ни страха — лишь бездонная, исчерпывающая пустота, в которую ушли все её страсти, вся её воля, всё её «я». Когда клинок вошёл в её спину, она лишь тихо выдохнула. Её отряд, её призвание, её жизнь — всё было растоптано. Она качнулась вперёд, но упёрлась коленями, не желая падать. Её взгляд, остекленевший, устремился в свинцовое небо над цитаделью, будто ища в нём ответа, которого не было. Только тогда её спина обмякла, и она безвольно осела на камни, словно сломанная марионетка.

Лейла, с исступлённым криком, рванулась к убийце Ниссы, но и её ждал бесславный конец, оказавшись схваченной двумя разбойниками. Взгляд её, полный немой, всесокрушающей ненависти, на секунду встретился с потухшими глазами Некто. И в этом взгляде был не только упрёк, но и прощание, и отчаянный вопрос: «Почему?» Клинок блеснул с почти хирургической точностью. Яростный крик оборвался, превратившись в захлёбывающийся хрип. Сопротивление Лейлы иссякло. Её тело обмякло в руках убийц, и они бросили его на окровавленные камни рядом с телом Ниссы.

Некто смотрел. Он видел, как гаснет огонь в глазах Ниссы, как падает могучий Бруд, как затихает ярая Лейла. Каждое мгновение, каждая капля крови впитывались в его сознание, выжигая в нём всё, кроме леденящего холода. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук. Он был парализован горем и ужасом от вида происходящего. 

Когда окровавленный Ухналь подошёл к нему, направляя окровавленный кинжал между глаз последнего товарища, время замедлилось.

— Встретишься с ними, ремесленник, — бросил бандит.

Клинок начал движение. И в этот миг, на острие между жизнью и смертью, холод отчаяния внутри Некто столкнулся с необузданной яростью. Оба артефакта на алтаре вспыхнули ослепительным, болезненным зелёным светом. Волна энергии ударила от Некто, невидимая, но сокрушительная. Земля под ногами бандитов вздыбилась. Из трещин полезли обрывки корней, когти и кости погребённых тварей. Но главное — тела его павших товарищей затрепетали. Тело Бруда, окровавленная плоть Лейлы, безжизненная Нисса — всё это слиплось в единый, чудовищный союз. К ним присоединились останки павших в схватках животных, ржавые обломки доспехов, земля и камни. Возник Некро-голем — груда мяса, костей и металла, увенчанная безликими черепами, из глазниц которого лился тот же зелёный свет.

Образовавшийся голем не рычал. Он издал звук, похожий одновременно на скрежет ломающихся костей и вопль умирающих животных. Голем обрёл свою плоть, встав позади Некто и выбив клинок из рук Ухналя. Но удар пришёлся по рукам бандита такой мощи, что вывихнуло руку Ухналю и откинуло его в сторону. Следующим ударом голем размазал по земле убийцу Ниссы. Некто медленно встал, холодным взглядом наблюдая, как массивное мясное и бронированное тело вступило в яростную схватку против разбойников, размахивая тремя или четырьмя конечностями вокруг, сопровождая свои движения громким воплем. Своими лапами, существо отшвырнул нескольких бандитов, чьи тела с хрустом разбивались о камни.

Лагерь погрузился в хаос. Корирун, вначале шокированный, смотрел на творение с безумным интересом. "Чудо...", — прошептал он. Его ум, помутнённый годами алчными и жестокими намерениями, увидел в этом кошмаре дар свыше. Бандиты пробегали мимо него и падали, от чего жрец пинал упавшие тела в сторону голема. Ухналь, поднявшись и страдая от боли в руке, пытался организовать оборону.

— Копья! Окружить! Огня! — кричал он, но в его командах уже слышалась трещина паники, да и он сам не мог ничего предпринять.

Голем был яростью Некто, воплощённой в плоти и костях. Он не думал, не размышлял — он уничтожал. Каждый удар отдавался в сознании Некто эхом слепой ненависти. Он видел, как голем растаптывает бандитов, и в то же время мечи и кинжалы бандитов разрезали его мясо, а стрелы проникали в глазницы, шею, грудь, проникая сквозь тело мясной туши.

И в этот миг инстинкт выживания пересилил всё. Пока голем,  вершил кровавую бойню, Некто рванулся с места, уворачиваясь от бегущих бандитов, от летящих стрел и метательных ножей. Мужчина подбежал к жрецу и схватил с алтаря оба камня, совершенно не почувствовав никакого ответного эффекта. Корирун, заворожённый битвой с некро-големом, не сразу обнаружил пропажу, так как больше беспокоился о том, что бандиты уничтожат внезапное творение тёмных сил. "Его следует схватить. Армия из таких существ была бы непобедима. Это сила величественная и необходимая. Только что могло её воссоздать..." - когда же Корирун пришёл к выводу, что такой эффект мог породить поток силы от артефактов, тех уже не было на алтаре, как и последнего пленного.

---

Некто бежал, не оглядываясь, так долго как мог, пробираясь сквозь крики, через заросли и поля, высокие травы на забытых лугах, через болота и руины, оставляя за спиной кошмар, который сам же и породил. Он бежал до тех пор, пока ноги не подкосились от изнеможения. 

Спустилась ночь.  Мужчина разжёг жалкий костёр из сухих ветвей и травы, а затем уселся, глядя на пламя. Языки огня слабо возвышались, сжигая плесень и мох. Только теперь, в тишине, до него стало доходить отсутствие какого-либо осязания. Он опустил взгляд на свои руки, на иссохшую кожу, проступающую над костяшками пальцев. Он смотрел на два камня, лежащие на коленях. Он медленно вытянул ноги - все его конечности окончательно разложились, оставив лишь голые серые кости и мелкие прожилки с сухожилиями, обрывками висящие из-под одежд.

И тогда, сквозь онемение, прорвалось осознание. Он использовал их. Их тела. Своих друзей. Он превратил их в орудие разрушения. Из-за его мыслей, из-за его боли, из-за всех сплетений чувств, чем он был одержим, мужчина воплотил в это создание, что возможно до сих пор борется с разбойниками. Внутри него в очередной раз что-то разорвалось. Он не плакал. Он просто сидел, погружённый в пустоту, что была внутри его разума, более страшную, чем любое отчаяние. Попытавшись отвлечься, Некто поискал вокруг камни и ветки. Все они были уже поражены губительной плесенью, но мужчина не обратил на это никакого внимания. Разбив пару камней и выбрав несколько хороших и острых экземпляров, Некто интуитивно стал стачивать палки. Не важно, что из этого должно было получиться. Душа мастера не искала конкретного образа или задачи, и руки сами подстраивали его работу к чему-то интересному.

Обычно, некогда бывший ремесленник мог освободить свой разум от напастей, ведь нет никакого лучшего лекарства от недуга, чем рабочий процесс. И в этот раз, концентрации было достаточно, чтобы вовлечь мужчину в процесс, погрузив внимание мужчины в совершенное творение. Пока время шло, из темноты, без единого звука, вышел Даирутус. Его дорожное одеяние было в пыли, а в глазах читалась усталость. Он молча сел по другую сторону костра, без церемоний, без приветствия. Наблюдая за тем, как нечто похожее на человека погружает себя в стружку и щепки, выставив перед собой ценные камни и время от времени подкидывая ветки в огонь, Даирутус закурил трубку. 

— Я видел, что произошло, — тихо произнёс маг, выпуская клубы дыма. — Вернее, то, во что это превратилось.

Некто не ответил, но после речи незнакомца, тут же прекратил работу, будто бы ему разрешили это сделать Он смотрел на огонь, позволяя картине произошедшего события вновь воплотиться перед его взглядом. Мужчина кинул работу в костёр, закутавшись в плащ. Даирутус подметил, что под плащём скрывается худое, иссохшее тело. 

— Ты носишь в себе и в своих руках силу, которую не в состоянии контролировать. Она тебя рано или поздно поглотит, в чём я тебя уверяю. Только ты, в отличие от многих из нас, уже мёртв. И это даёт тебе... уникальную перспективу.

Маг сделал паузу, глядя на два артефакта.

— Я охотился за вторым камнем много лет. Но он не подчиняется живым. Я не могу обуздать его. Но, возможно, я могу помочь это сделать тебе. Если ты захочешь.

Некто медленно поднял голову. Бинты на его лице плохо держались, обнажая участки высохшей кожи. В его глазах, отражавших пламя, не было ни надежды, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая скорбь и сомнения. Он потерял всё. Но его путь ещё не был окончен. Он лишь сменил направление — в самую глубину тьмы.

— Кто вы такой? - спросил Некто.

— Ох, право, прошу меня извинить, - с лёгкой улыбкой ответил маг, поправляя свои очки и снимая широкую мешковидную шляпу в знак приветствия, - моё имя Даирутус Никарт, я маг и магистр Миринбурга.

— Вы пришли за камнем? - Некто схватил костяной рукой бледный камень и протянул его в сторону мага, - Вот, прошу, возьмите...

— О, нет-нет, - надев шляпу обратно и жестами отказался Даирутус, - Теперь я не могу принять такую ношу. Признаться, я действительно стремился за тем, чтобы вернуть этот камень. Ты представляешь, как долго я искал печать защиты для сокрытия этого камня? А транспортировка... очень дорого мне обошлась эта затея, - откашлявшись, подметил маг, и затем продолжил, - Ты единственный, кому удалось прикоснуться к нему, обуздать мощь этого камня, да и ещё в сплетении с другим артефактом, не менее могущественным прошу заметить.

— Почему вы считаете, что это моих рук дело? — поспешно парировал Некто, - Я ведь даже ничего не сделал, не прикоснулся, не произнёс ни слова. А этот жрец...

— Корирун, старый прохиндей. Он обладал знанием, но не пониманием. - высказался маг, перебив Некто, - Это верно подмечено, но именно твоей натурой, энергетикой и силой пропитались эти камни. Ты совершенно особенный случай в нашем необъятном мире, - маг провёл рукой над головой, описывая дугу в небе и поднял голову, будто бы всматриваясь куда-то в даль, - Но этому миру давно нужны изменения. Не знаю что стоит за всем нашим падением, что поспособствовало разрушению нашей природы и общества... Но ты - ты тот элемент, который может всё изменить. И я помогу тебе в этом.

Некто задумался над словами мага. Он вспомнил слова гадалки Сшинры, задумался о своём пути дальше. Но этот день оказался слишком жестоким в его судьбе. Какой ценой ему придётся двигаться дальше? Стоила ли смерть его друзей ради получения второго артефакта, и где искать остальные предметы? Не осталось с ним никаких книг и свитков, что могли подсказать в каком направлении двигаться, всё осталось позади. Вернуться не получится, и обратного пути не будет.

— Я не знаю, как обуздать эту силу, как ею управлять и что с этим делать, - ответил Некто, немного подумав, - Но, я понимаю о чём вы говорите. Мне следует продолжить свой путь, но мне нужно знать, что делать.

— В этом можешь не переживать, друг мой, - резко махнув кулаком в сторону, ответил Даирутус, хлопнув себя по колену, - Я знаток многих магических явлений, ритуалов и культурных особенностей магического дела. но ты прав, нам нужно найти, что могло бы контролировать твою силу. И тут, вероятно, суть в том, что...

— Нужен ещё один артефакт, - тихо закончил Некто, перебив мага.

— Да, возможно... - начал чесать свою густую бороду маг, - Но прежде чем мы отправимся, ты мне расскажешь всё с самого начала. Чтобы я понимал, с чем имею дело, и мне будет ясно, в каком направлении нам стоит двигаться!

Глава IX
Ночь, наступившая после кошмара в цитадели, была густой и беззвёздной. Жалкий костёр отбрасывал неровные тени на иссохшее лицо Некто и полы одежд мага. Рассказ Некто — обрывистый, лишённый эмоций, прозвучал так словно был рассказом о чужой смерти, и затем повис в воздухе и растаял.

Даирутус долго молчал, его пальцы механически перебирали складки плаща и бороды, распутывая и спутывая маленькие косы.

— Деревня... Ухналь... камень... — наконец проговорил он, выдувая колечки дыма не глядя на спутника. — Всё сходится так, будто в таком случае, ты не жертва, друг мой,а часть замысла. Но какого...

Он подбросил в огонь охапку сухих веток, пламя взметнулось выше, осветив его сосредоточенное и хмурое лицо.

— Сила, что в тебе, не просто оживляет прах. Она резонирует с этими артефактами. Я долго изучал пророчества, прочёсывал и разбирал намёки, скрытые в манускриптах. Говорилось конечно не о трёх камнях, но нам нужен третий элемент, «Факел Вечного Дозора». Если мне не изменяет память, хранится он далеко на юге, в руинах, что стерегут дикари-каннибалы. Несколько десятилетий назад, это племя было подкуплено Торговой Лигой, что владеют теперь землями бескрайних песков.

— Зачем он нам? — раздался скрипучий голос Некто. Его не волновало состояние дел соседей его государства, потому мужчина подгонял мага перейти ближе к делу.

— Чтобы связать, сконцентрировать и усилить то, что в тебе! — резко парировал маг, поморщившись в ответ. — Один камень даёт силу, даёт духам форму и память, второй — налаживает связь, насыщает их яростью и голодом. Такая связка невообразима, стоило бы рассмотреть более детально, влезть с головой, разглядеть до мельчайших искр эти великолепные несовместимые вещи, которые природа так долго оттачивала, чтобы воплотить и сплести в едином живом облике... - Маг воодушевлённо начал махать руками. Казалось, ему не хватало дыхания, чтобы разъяснить процессы мужчине. Затем Даирутус остановился, опустил руки и произнёс с серьёзным голосом, - Но, как ты сам видел и мог заметить, они хаотичны, нестабильны.  Нам нужен третий — Песчаный камень, Рог скарабея, инструмент контроля, что даст ответ какая сила будет растрачиваться - сила камней, или сила твоего сердца. Он лепит из праха и воли прочные конструкты, продлевает их существование, делает их орудием. Без него твои творения будут рассыпаться, как песок. И без него следующий этап проявления твоей мощи может стереть тебя, а также возможно всё рядом с тобой. Нам нужен он. Это необходимый путь вперёд, важное исследование к пониманию, что направляет твою судьбу, и чему не следует противостоять.

---

На следующее утро они двинулись на юг. Путь занял долгие недели. За это время, Некто многое узнал из уст чудного разума волшебника. В его шляпе, что упадовалась бездонным колодцем, многое можно было бы сыскать в её потаённых складках - и свитки позабытых путешествий, испещрённые мёртвыми языками, и книга гномов, ушедших под глубины гор, и перья дивных птиц, что улетели выше солнца и погорели в его пламени. Чудных предметов было много, но среди них толковых мало оказалось.

Держа в руках столь дивные предметы, Некто с благоговением внимал их текстурам, контурам и бликам. Дух мастера разыгрывал в разуме чудные образы, от чего костлявые руки стремились творить и создавать, но пальцы лишь дрожали, как в лихорадке, роняя нож и заготовки вновь и вновь. И лишь разгневавшись в очередной раз, рассудок Некто охватывала волна немого отчаяния, ярости на собственную немощь, на неудачу потерянной сноровки. Волшебник возложил в руки мужчины один из дивных элементов его шляпы, и тот час волшебством окутывались руки Некто, холодный, мерцающий осколок, похожий на слезу звезды, или чудной без формы изумруд, сравнимый со стремленьем лани на бегу. Под взором мага, как учителя и наставника, Некто приловчился к разным силам.

Даирутус, вместо того чтобы подбрасывать в костёр ветки, собирал горсть сухого песка, щепок и несколько поблёкших травинок. Сложив их в ладонях, он прошептал разные слова шёпотом и частицы зависли в воздухе, образуя сложную, трёхмерную структуру, похожую на звёздную карту, сотканную из праха.

— Смотри же, друг мой, — голос мага приобрёл металлический оттенок. — Ты воспринимал силу как молот. Ударил — и получил груду костей. Ударил сильнее — получил больше костей. Но это подход подмастерья, ломающего инструмент о заготовку. Ты же понимаешь о чём я говорю?

Лёгким движением пальца он тронул одну из песчинок. Вся структура дрогнула, и травинки рассыпались. 

— Сила — это не молот. На самом деле лекало и резец. Ты должен чувствовать не массу, а узлы напряжения. Не заставляй кость двигаться — найди в ней эхо движения, которое она совершала при жизни. Рывок копья. Толчок бегущей ноги. Последний судорожный вздох. Наполни её не своей яростью, а её собственной, законсервированной временем волей к действию. Заставь её хотеть сокрушать. Твоя задача — лишь направить это желание, как часовщик направляет шестерни, чтобы они, сцепляясь, рождали не хаос, а точное время».

Маг сомкнул ладони, и песчаный макет схлопнулся, исчезнув в его руке. 

«Попробуй. Не тащи силу на себе, как мешок с камнями. Впусти её и стань стрелкой на её весах».

Познав обширность взгляда космических хозяев, узнав их силы и возможности, Дариутус возложил в его сознание частицы разных точек зрений, среди которых укреплялись силы присущи каждому артефакту.

И вот, в каменных просторах,

среди развалин заброшенных и сгинувших посёлков,

Некто день за днём, с упорством обречённого,

призывал и поднимал из праха чудных порождений мёртвых.

И воры мёртвые, скелеты, витязи и кони табунов.

Познал он взгляд существ иных, 

Где время стынет, как река, 

Их мощь, что слышит тишину, 

Их воля — вечность и тоска.

И черепа парили над рекой,

и кости возлагались над полями,

горел скелет под яркою звездой,

и в западне устлели упыри.

Но силы Некто были необширны, скудны. Жизнь вдохнутая в созданий была мимолётной, уродливой. Насмешкой, поднимающей их лишь за тем, что бы они вновь умерли и пали. Как мимолетна, недолговечна была и истина, изрекаемая волшебником-наставником. Чья суть была недосягаема для разума Некто. Той изначальной, тёмной силы, что порождает саму смерть, не хватало в его душе. И в этом была его трагедия — быть ключом к великой силе, но не иметь сил повернуть его внутри замка. И быть сосудом, но не иметь права напиться тем, чем был наполнен. Он был лишь эхом великой мощи, тенью, жаждущей повернуть время вспять, и в этом заключалась вся безмерная грусть его пути.

---

В этом путешествии, леса и холмы сменились выжженными тусклым солнцем долгими равнинами, а затем их встретила пустыня — безжалостная, жгучая, дышащая зноем. Песок, простирался до горизонта, застревал в подошвах и швах башмаков путников. Сухой и шершавый ветер раздувал песок во все стороны, засыпая следы двух фигур.

Несмотря на безжалостность пустыни, в ней была своя мрачная, величественная красота. Под лучами солнца песок переливался тысячами оттенков — от бледно-золотистого, до тёмно-янтарного, а песчаные холмы и барханы, возведённые ветром, как застывшие волны гигантского моря, отбрасывали длинные, чёткие тени, рисующие на песке причудливые узоры. Ветер, будто невидимый скульптор, вытачивал из песчаных гребней кромки, острые как лезвия, которые осыпались при малейшем прикосновении, и тут же начинали формироваться заново. Всё здесь жило по своему собственному, неторопливому и безжалостному ритму, где главными художниками были время и стихия.

Вдали иногда виднелись миражи — древние башни и города, которых не могло быть. Однажды они наткнулись на высохший оазис: несколько высушенных пальм и каменный колодец, на дне которого лежала лишь потрескавшаяся глина. Даирутус, сидя у колодца, рассказывал Некто о пустынных духах и о том, как песок поглощает целые цивилизации, не оставляя даже памяти о них.

Для Даирутуса этот переход был пыткой. Он кутал лицо в плащ, а его рука, державшая посох, дрожала от напряжения. Ему приходилось часто счищать песок с поверхности очков, а стремительный песчаный ветер несколько раз пытался выкрасть шляпу волшебника. Некто же шёл рядом, не ощущая ни жары, ни усталости. Его бинты, истлевшие ещё до песчаных троп, окончательно расползлись, обнажая иссохшую, потрескавшуюся кожу, местами уже обнажившую сероватую кость. Он шёл, спокойно и бесстрашно, будто обрёл в аскезе покой.

— Стой, — хрипло проговорил маг, останавливаясь у подножия огромной дюны как-то ближе к вечеру, когда ветер начал сильнее поднимать в воздух колючую пыль. Песчаные осколки кололи кожу на лице, засыпая бороду и волосы, — Дальше... в эту бурю не выдержу.

Некто остановился и повернул к нему голову, пытаясь высмотреть вокруг укрытие, отмечая про себя, как его шея издала тихий скрип, будто песок и туда проник, между его позвонков, а тело ещё больше иссохло, съёжалось, будто органы по очереди стали пропадать. И хотя песок попадал в глаза Некто, ему удалось разыскать уступ, куда не проникал раздражающий ветер. Они укрылись под этим уступом, где ветер выл чуть тише и не лез никуда. Даирутус вычистил песчинки из волос, бороды, с зубов и ногтей, чиркая большим пальцем об посох и разжигая костёр у сухого куста.

— Таким как ты не нужно ни пить, ни есть, — констатировал Даирутус, с трудом переводя дух и выплевывая песок, обращаясь к Некто, который внимательно рассматривал своего спутника. — Ваше тело больше не бунтует против невзгод мира, будто смирилось. А мне пока что подобное не пережить без должной защиты...

Маг дрожал, хотя и огня было достаточно, чтобы согреть их укрытие. Заметив взгляд мужчины, Даирутус небрежно улыбнулся, пока его очки отражали лучи огня.

— Ты потерял способность страдать, а вместе с ней и способность радоваться. Я же сейчас страдаю от этого песка, но я бы не променял эту боль на твой покой. Ибо боль напоминает, что я жив. А что напоминает тебе о твоей жизни?

Некто долго рассматривал пламя, что не гасло всю ночь, и в бликах огня проскальзывали знакомые силуэты, подобные ушедшим образам и личностям, что бесследно канули в небытие. Некто медленно повернул к магу голову, вновь чувствуя как песок скрипел в суставах. 

— Ничто не напоминает, — его скрипучий голос был лишён оттенка сожаления. — Это подобно сну. Я помню, как было тело, которое чувствовало жару и холод. Была невыносимая боль, когда клинок Ухналя пронзил меня, и как это резкое ощущение распространялось по всему телу. - Некто продемонстрировал костлявое плечо и высушенное место, где когда-то были мышцы. - Но само ощущение этой боли, теперь оно стёрто. Как стёрта и радость, уют, любое напоминание о каком-либо счастье. Ты говоришь, что боль напоминает о жизни. А что, если это не так? Что если боль — это лишь короткий миг, который необходимо пропустить сквозь себя в знак встречи неизбежного? Меня пробудили после такого мига, и продолжаю существовать, вопреки всему. 

— Жуткая перспектива, — прошептал Даирутус, поёжившись. — Быть воплощением собственных воспоминаний и чувств, теряя с ними связь. Ты как книга, написанная на языке, который ты сам больше не понимаешь, - закончил маг и завернулся глубже в ткань.

— Возможно, — согласился Некто. — Но эта книга всё ещё может быть полезной. Я не чувствую страха. Не чувствую сомнений. Только цель. В этом есть своя ясность. Та боль, что ты ценишь, она могла бы помешать тому, что мне предстоит сделать.

Но Даирутус больше не отвечал, тихое сонное посапывание доносилось от мага до Некто. Видимо мужчина вымотался в этом песчаном буране, догадался Некто. Сонливость не окутывала мужчину ещё после битвы на болоте, а посему он продолжал глядеть в горящий куст, огненные языки которого постепенно растворялись в воздухе.

---

Через несколько дней они достигли цели — низкого, скалистого плато, испещрённого чёрными провалами входов в катакомбы и подвалы. Путешественники старались не выбегать на открытые местности, так как их одежды хорошо просматривались на фоне песка, хотя наряды изрядно потрепал ветер. У входа в главную пещеру, перед которой выстроены четыре резные колоны, виднелись примитивные хижины и навесы, а вокруг них сновали тощие, диковатые фигуры аборигенов с копьями увенчанными костяными наконечниками, одетые в соломенные одежды и раскрашенные в блеклые цвета, выцветшие на солнце. Над тремя хижинами, из плотной ткани или звериной кожи, проглядывал герб, выбивающийся от окружающего пейзажа.

— Торговая Лига использует их как стражей, — пояснил Даирутус, прячась за валуном. — Окупировали эти земли и обозначили своим присутствием. Они верят, что внутри лежит дух героя, а артефакт, что с ним похоронен, стал его сердце. Лига решила это место оставить для лучших времён, проникнувшись рассказам местных старцев о том, что их воин вернётся.

— Как мы войдём? — спросил Некто. Его голос был ровным, что удивило мужчину. Обычно, он много волновался во время разведки. Но не в этот раз, действительно всё стало по другому.

— Мы не войдём. Мы призовём армию и проломим стены. Но не яростью, как раньше. — Даирутус прикрыл глаза и поднял указательный палец к небу, — Расчётом.

По пути к артефакту, маг рассказывал разные стратегические методы нападений, которые можно было бы использовать для такой ситуации. Теперь же, более ясно рассмотрев окружение, Даирутус начал напутствовать для Некто.

— Не заставляй кости двигаться. Наполни их эхом былой ярости. Заставь их хотеть сокрушать. — маг сжимал пальцы, будто собирался задушить воздух и яростно дёргал руками, будто что-то рвёт перед собой. Собравшись с силами, Некто кивнул, будто сам себя убеждая в том, что наполнил себя беспроигрышной уверенностью, что наполнилась словами мага.

Некто сел рядом с волшебником и, сомкнув ладони друг к другу, прислонил их к своему лбу. Он ощутил нечто схожее с пустотой внутри себя, что проникало сквозь него при встрече с Чернобогом. Холодный поток, безэмоциональный всплеск силы, и связав всё воедино, мужчина направил тонкий ручеёк мысли вниз, в песок, к костям, что покоились там веками. Артефакты слабо вибрировали, концентрировали силу Некто, будто мужчина не направлял их энергию, а они сами дарили свою мощь.

Земля зашевелилась. Из-под песка медленно поднялись скелеты. Но не неуклюжие и рассеянные, какими они были в овраге. Они встали в строй, держа ржавые серпы и рамочные пробитые и поломанные щиты, из их пустых глазниц высыпался серый песок, покрывая под собой желтоватый, более молодой слой покрытый ветром. Эти костяные стражи дюжиной направились в сторону колон, щёлкая челюстями и волоча за собой оружие и тяжёлые щиты.

— Хорошо, — кивнул Даирутус, рассматривая происходящее. Два стражника кинули копья в надвигающийся отряд скелетов, но большая часть аборигенов с криками пустились в бегство. Одно из копий проткнуло возглавляющего скелета, застряв между рёбер. — Теперь, не теряя контроля над ними, добавь к ним ещё пару. Подними тех, кто умер в ярости, чей дух не обрёл покоя. Призови их.

Некто закрыл глаза. Он отыскал в пустоте нить дремучего возмущения — по крепче, еле заметную, но широко визжащую, полную безумия и боли. Мужчина медленно дёрнул за неё, проговаривая про себя просьбы подняться. Некто не знал как обращаться к мёртвым, не знал как воспринимать их. Он будоражил и тревожил погибших воинов, и не хотел направить на себя их ярость. "Воздайте им за свою гибель, пришло их время ощутить ту боль, что вас душила в этих землях вечность," - мысленно Некто толкал слова, провоцируя изумлённые мысли, трепетно направляющие слепо двигаться.

Над песком вспыхнули синие огни, трижды вырвавшись из разных зданий, оставляя после себя малые кратеры. Это были Неистовые Духи — горящие черепа, тянущие за собой дымный шлейф в воздухе. Их пронзительные вопли разрывали тишину пустыни. Глазницы их горели алым светом, пламенем сжигая всё на своём пути, а зубы были столь остры, что разрывали как сталь так и камень.

Атака была стремительной и безжалостной. Костяные Стражи обрушились на частокол и воинов, в то время как Неистовые Духи, проносясь сквозь стены, вселяли ужас и панику в ряды защитников. Некто приподнялся из укрытия и медленно направился в след разъярённому нападению. Он встал на дюне, став неподвижно, как статуя. Его сознание было разделено на десятки частей, каждая из которых управляла своим элементом костяной армии. Он не чувствовал ни гнева, ни торжества. Лишь холодная, математическая ясность процесса, заставляя биться, защищаться, гневно рубить, кусать и отбиваться каждого участника этого маленького бессмертного легиона.

И в этот миг абсолютного контроля его и осенило. Он, Некто, оказался тем самым источником. Его войско развернулось инструментом, которым пытается подступиться к реализации своей цели, чем является очередной артефакт. А Чернобог, кем он является, Наблюдателем? Кукловодом? Не стал ли мужчина очередным избранным претендентом раздора и хаоса, как Корирун?

"Зачем ему всё это? - пронеслось в его разуме с неожиданной осознанностью. — Богу смерти не нужны орудия разрушения. Смерть и так вездесуща. Значит, у него другая цель. А я... я всего лишь очередное средство разрушения..." Он не произнёс это вслух. Но Даирутус, видя, как замерли на мгновение его пальцы, понял - это осознание пронзило разум Некто, и теперь всё будет по другому.

Вопли прошли, к разрушенному входу никто не подходил, кроме Некто и мага. Войдя в разграбленные катакомбы, Саймон прошёл мимо тел аборигенов и павших стражей Лиги - их кожаные доспехи, служившие достойной заменой в этой жаркой местности, были покрыты сажей и потихоньку тлели, а открытые раны обуглились и шипели от огня. Костяные ноги Некто ступали с эхом, в то время как башмаки Даирутуса жамкали по поверхности каменных ступеней. Лишь вдалеке цокали ступни воинов-скелетов, а затем они стихли, рассыпались где-то вдалеке. Также и пропал жар и свет духов, чья ярость иссекла, как только они сожгли всё что смогли перед своим взором, и не обнаружив больше никаких врагов, немедленно успокоились. Черепа упали на каменный пол и разбились, окончив окончательно свою службу перед своим призывателем.

— Они могут позвать подмогу. так что нам стоит поторопиться- маг принюхивался к воздуху, вбирая пепел и пыль, поднятую скелетами.

— Странно, что их изначально было мало... - задумался Некто.

— Ха, это же очевидно, друг мой, - усмехнулся маг, похлопав мужчину по костлявой спине, - Сюда практически не возможно добраться, мы чудом дошли до этого места. А содержать стражу для такой позабытой дыры, уж уволь, это было бы просто смешно. Но не будем терять ни минуты.

Некто открывал каменные двери и заслонки, погружаясь всё глубже во мрак склепа. Они углублялись в склеп, и с каждым шагом воздух становился суше и холоднее. Даирутус, чиркая посохом о стены, зажигал факелы, и пламя озаряло лики разных существ на фресках, высеченные в камне. 

— Смотри, — ехидно заметил маг, указывая на потолок, испещрённый трещинами. — Строили на века, а песок всё равно точит и просачивается. Даже память о подвигах может быть не вечна. 

Внезапно Некто наступил на плиту, которая с глухим лязгом ушла вниз. В стенах зашумели механизмы и пять копий спустилось вниз перед гостями подземелья. Ещё бы шаг, и опасная ловушка пронзила бы их. 

— Примитивно, — скрипуче произнёс Некто, и Даирутус рассмеялся. 

— Зато эффективно для большинства невнимательных мародёров. - Маг осторожно обошёл копья и начал высматривать опасные места в полу. Некто следовал по его следам, их шаги отдавались эхом в каменных утробах склепа. Пройдя ещё с полсотни шагов, коридор упёрся в массивную, цельнокаменную дверь. Ни ручек, ни замочных скважин — лишь два огромных железных кольца, вмурованных в камень на уровне человеческой груди. На поверхности двери был высечен рельеф, напоминающий дома пустынного городка.

Некто упёрся костлявыми ладонями в холодные двери и навалился всем телом. Каменная громада не дрогнула, не издала ни звука. Он попробовал снова, упираясь и елозя ногами, — тщетно. Казалось, дверь была частью самой стены.

— Интересно, — раздался за его спиной задумчивый голос Даирутуса. Маг, прищурившись, водил кончиком посоха по стыку между дверью и косяком. Затем огонёк опустился к земле - у ног Некто виднелись высеченные следы оставленные камнем. — Думаю, эти врата открываются по другому. Попробуй... потянуть на себя.

Некто обернул костяные пальцы вокруг прохладных колец, принял устойчивую позу и потянул. Мускулов, способных на такое усилие, у него не осталось, но было упрямство и та самая холодная сила, что клокотала в его костях. Сначала ничего. Потом раздался низкий, протяжный скрежет, будто просыпалось нечто древнее и недовольное. Каменный блок на пол-ладони отошёл от стены. Пыль столбом взметнулась из щели. Некто дёрнул сильнее, чувствуя, как трещат и натягиваются остатки сухожилий на его руках.

Дверь с оглушительным рокотом поползла наружу, открывая за собой просторный, тёмный зал. И из этой темноты на них двинулась стена. Сначала это была просто тень, массивнее и плотнее окружающего мрака. Потом в свете факела Даирутуса проступили очертания — грубые, угловатые, сложенные из тёмного, потрескавшегося камня, скреплённого чем-то, похожим на окаменевшую глину. Существо было в полтора раза выше человека и втрое шире. Его «голова» была крошечным выступом на массивных плечах, а вместо рук из туловища росли две чудовищные кувалды, каменные кулаки которых были размером с кузнечный молот.

Страж-голем не зарычал и не крикнул. Он просто шагнул вперёд, и пол под ним содрогнулся. Его движение было не живым, а механическим, неумолимым, как падение горной породы со скал. Мгновение он стоял, его крошечные, тускло светящиеся глаза скользнули по фигурам нарушителей. Затем он поднял правый кулак-молот. Свист рассекаемого воздуха был коротким и зловещим. Некто отпрыгнул назад, едва успев. Каменный кулак обрушился на то место, где он только что стоял. Удар был не просто сильным — он был смертельным. Каменные плиты пола вздыбились, разлетелись веером острых осколков, поднимая пыль. Гулкий грохот, подобный удару грома под землёй, оглушил их, заставив вздрогнуть даже Даирутуса.

Страх кольнул где-то в глубине Некто. Это не был страх боли — её он почти забыл. Это был страх встречи небытия. Один такой удар — и от мужчины останутся лишь щепки. Голем, не спеша, выдернул кулак из образовавшейся воронки и повернул свою груду камней в сторону Некто. Мужчина выхватил из ножен клинок, найденный ещё в болотах. Против этой каменной плоти он казался иголкой.

— Не подходи близко! Руби по суставам, по сколам! — прокричал Даирутус, отскакивая к стене и судорожно роясь в складках плаща. — Я попробую его ослабить, но в этом коридоре… О нет, я могу обрушить свод нам на головы!..

Голем атаковал снова. Левый молот пронёсся горизонтально, сметая всё на пути. Некто пригнулся, ощущая, как свистящий ветер от удара шевелит его истлевшие бинты. Он рванулся вперёд, под ударную руку, и со всей силы всадил меч в щель между «плечом» и «туловищем» голема. Раздался скрежет, искры брызнули из-под стали. Клинок вошёл на пару дюймов и застрял. Голем, не обращая внимания, начал поднимать руку, чтобы раздавить назойливого гостя. Некто с трудом выдернул меч и откатился, едва избежав удара локтем.

Так начался их странный, смертельный танец. Некто метался, прыгал, припадал к земле, используя каждую кочку пола, каждый обломок как укрытие. Его удары были точечными, точными — он бил в трещины, в места скрепления, в тускло светящиеся швы. От каждого удара откалывались мелкие осколки камня, но голем, казалось, их не замечал. Его движения были неторопливы, но покрывали собой половину зала. Свист его ударов и грохот разбиваемого камня сливались в шум битвы. Пыль стояла столбом, мешая дышать и видеть.

— Он слишком массивен! — крикнул Некто, уворачиваясь от очередного вертикального удара, от которого его отшвырнуло взрывной волной сжатого воздуха.

— Голова! Смотри на его голову! Руби глиняную шею! — отозвался Даирутус. Он, прижавшись спиной к нише, одной рукой чертил в воздухе сложные знаки, а другой сжимал пузырёк с мерцающим песком.

Голем, словно услышав, резко развернулся и сделал неожиданно быстрый выпад. Каменный молот пронёсся в сторону мага. Даирутус вскрикнул, швырнул перед собой содержимое пузырька. Воздух вспыхнул ослепительной белизной. Голем лишь на мгновение замедлил движение. Удар пришёлся вскользь, но его было достаточно, чтобы маг с хрипом отлетел в стену и осел на пол, обхватив бок. А Некто в этот миг атаки начал действовать. Он увидел, как голем восстанавливал зрение удерживая равновесие. Его крошечная, уродливая голова нервно вертелась, обнажив узкую часть из потрескавшейся глины, похожую на шею.

Инстинкт воина сработал быстрее мысли. Некто рванулся вперёд, используя отскок, присел и, оттолкнувшись от груды обломков, совершил отчаянный прыжок. Его костлявое тело, лишённое лишнего веса, взметнулось вверх. Он не думал о приземлении, о следующем ударе. Была только цель — дотянуться до того жалкого выступа. Меч взметнулся в пыльном воздухе и со всего размаха вонзился в основание каменной «шеи».

Раздался звук, непохожий ни на что — сухой, звонкий, как ломающийся сланец. Голова свалилась на разрушенный пол, крошилась, и с глухим постукиванием покатилась по полу. Свет в её «глазах» погас. Голем замер. Его массивное тело дрогнуло. Потом, медленно начало крениться и распадаться. Каменные блоки, потеряв связь, начали отходить друг от друга. Глиняные скрепы рассыпались в песок. Через несколько секунд там, где только что стоял неумолимый могучий страж, лежала лишь груда тёмного, ничем не примечательного щебня.

Некто стоял, опираясь на меч, его грудь судорожно вздымалась в попытке вдоха, а в костяной руке, сжимавшей эфес, дрожали остатки сухожилий. Из-под груды обломков раздался слабый, но живой стон. Даирутус выбрался на свободу, отряхиваясь и откашлявшись, поправляя очки. Его плащ был в пыли, одна линза очков треснула, но в глазах горел знакомый азарт. Некто повернул к нему голову. Страх ушёл, растворился в адреналине и этой странной, леденящей ясности, что накрыла его после победы. Он посмотрел на свою костяную руку, на зазубренный клинок, на груду камней, которая минуту назад пыталась его уничтожить. Он выпрямился, стряхнул с плеча осколок камня и шагнул вглубь зала, туда, что стерёг голем. К их истинной цели.

В центральном склепе, на каменном постаменте, лежала мумия в истлевшем плаще. На её руке, вправленный в простую бронзовую рукоятку, находился камень с небольшим изогнутым зазором напоминающий лезвие с острым кончиком, испещрённый прожилками, напоминающие мелкие следы. Этот предмет не светился, не издавал никакого шума, однако пыль сгустилась вокруг предмета в руке, будто её аккуратно чистили и следили за её покрытием.

На одной из стен была вырезана картина, украшенная дорогими камнями. Те, кто похоронил своего кумира и освободителя, попытались доходчиво рассказать о подвигах человека, лежащего в вековых бинтах. Могучий воин, держащий длинное копьё и круглый щит, протыкает нечто громадное, шипастое и бесформенное, с множеством зубов и сегментов, пожирающее других существ - людей, животных, деревья. И за этой битвой наблюдают другие, доселе невиданные сущности - тут и плачет женщина, стоящая ближе всех к чудищу, и одноглазый шар парит и улыбается рядом, и многорукое создание держит небосвод или что-то переплетённое над собой, и другие существа разных причудливых форм. Но ниже изображённые аборигены, чей рост был в разы меньше их героя, ликовали и радовались тому, как кумир освобождает от гнёта червообразного монстра, а из его брюха высыпаются проглоченные им создания.

Мужчина подошёл и без церемоний вырвал артефакт из костлявых пальцев мумии. За этим движением ничего не произошло, никакой вспышки. Лишь лёгкая вибрация, пробежавшая по двум другим камням у него на поясе. Три артефакта замерли в зловещем, безмолвном резонансе. Некто почувствовал, как хаотичные потоки силы внутри него выстроились в жёсткую, неумолимую структуру - дух, плоть и форма — сплелись в единое целое. Некто больше не являлся проводником, а осью, вокруг которой вращались элементы.

Он молчал. Его взгляд, еле заметный в глубине глазниц, был устремлён в пустоту. Тишина склепа стала иной, будто сама материя затаила дыхание в ожидании. Не взрыв силы, а её оседание растянулось внутри мужчины. Именно это новое, обострённое восприятие позволило ему почувствовать фальшь. Мумия на постаменте была всего лишь символом, оболочкой события. Подлинная правда этой легенды была похоронена глубже. Ступая вокруг мумии, под ногой сдвинулось что-то твёрдое. Некто наклонился, и костяными пальцами провел по полу, очищая что-то тяжёлое от песка, обнажая угол каменной плиты. Он расчистил её, и взору открылась полустёртая выбитая надпись. Даирутус на цыпочках подошёл и украдкой взглянул на находку Некто:

«Здесь покоится Сайлас Дарквуд, путник, сбившийся с пути. Да обретёт он покой.» - прочитал маг, разобрав под светом факела древний местный язык.

Некто смотрел на имя, и холодное осознание пронзило его. Герой, чью могилу они осквернили, вероятно был таким же, как ремесленник — путником, сбившимся с пути. Но воин свой путь завершил, обрёл покой и стал легендой. А мужчина, Некто, покоя не обрёл и не обретёт, оставаясь вечным странником. Принять имя, подобрав из имени воина "Сайлас Дарквуд" лишь краткое «Саймон Дарк» было не воскрешением и не кражей. Это был ритуал. Отсечение последних связей с «Некто» и погружение себя в новое обличье. «Саймон Дарк» — это не он. Это его штандарт, его девиз, его личина. Имя, которого будет достоин, под которым он будет сеять страх, чтобы докопаться до сути.

Он повернулся к Даирутусу. Его тело почти стало полностью открытым высушенным скелетом, обтянутым остатками сухожилий и лоскутами кожи. Только бинты на лице не спадали и мужчина постоянно поправлял и затягивал их. Лишь одно лицо хотелось сохранить до конца, будто символ упрямого стремления сохранить хоть какую-то индивидуальность. Даирутус поправил очки, в ожидании того, что собирался заявить его спутник.

— Сайлас Дарквуд мёртв, — раздался скрипучий, ровный голос Некто. Маг поднял взгляд из-под очков. — Но моё имя отныне будет Саймон Дарк, и да будет оно страшить и угнетать врагов, что посягнут пойти против меня.

Даирутус смотрел на него с нескрываемым интересом, в котором читались и уважение, и тень сомнения. «Отлично», — прошептал он про себя, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Саймон Дарк осматривал свои костяные руки, чувствуя спящую в них мощь трёх камней. Его прежние сомнения, жалость, попытки цепляться за призраки человечности — всё это было слабостью. Песок, что точит камень, не сомневается. Ветер, что стирает города, не испытывает жалости. Теперь мужчина видел свою суть яснее.

— И что же мы будем делать, Саймон Дарк? — спросил маг, нарочито медленно выговаривая новое имя.

— Отныне, — его голос прозвучал как скрежет камня, — всё, что встанет на моём пути — будь то человек, чудовище или целое королевство — будет сметено. Я не оставлю камня на камне. Я не пощажу никого. Только пройдя по костям тех, кто посмеет мне противостоять, я найду истину.

Он повернул к магу безликую повязку, за которой читалась лишь ледяная, нечеловеческая решимость. Оглядев последний раз покои мумии, путешественники поторопились выбираться.

Ещё не достигнув выхода, они услышали их — приглушённые крики, лязг оружия о щиты, топот десятков ног у навеса. Воздух у входа в катакомбы переполнялся от сдержанной ярости и зова рогов. Тень Даирутуса метнулась по стене, его пальцы заскользили по внутренним карманам плаща и шапки, выуживая пузырьки с мутными жидкостями и свёртки с высушенными травами. 

— Вот видишь, я же говорил! — прошипел маг, срываясь на хрип. Его голос был полон не столько страха, сколько раздражённой досады. — Теперь у нас на хвосте целый рой разъярённых ос, и мы в их гнезде! Небось, Лига стянула и созвала всех воинов в округе...

Но Саймон Дарк уже не слушал. Звуки снаружи не вызывали в нём ни трепета, ни спешки, ни суеты. Они были лишь фоном, на котором его разум разыгрывал картину грядущего. Он видел это. Не предчувствовал, а именно видел, как тени от их факелов удлиняются и искажаются, превращаясь в подобия тех самых Неистовых Духов, что сожгли их предшественников. Он чувствовал, как под ногами у нападавших шевелятся кости их же павших сородичей, готовые обрушить землю и вцепиться им в лодыжки, после чего мужчина услышит не крики, а хруст костей. В его воображении каждый воин Лиги застывал в ужасе, встречаясь взглядом с пустыми глазницами призраков, чью ярость он сейчас направлял, — ярость, в которой смешалась память о всех погибших здесь, о всех преданных, о всех забытых. Их собственный страх становился оружием против них самих.

Саймон Дарк не просто убьёт их. Он заставит их увидеть ту самую вечность небытия, что ждала их, ту самую боль, от которой он сам был избавлен. Он станет для них олицетворением их худших кошмаров, воронкой, в которую утекут их души, чтобы пополнить его растущую силу. Это будет не бойня. Это будет демонстрация, первый акт под новым именем.

Меж тем, Даирутус успел оплести себя бледным сиянием защитных чар, и в его руке зажёгся сгусток ослепительно-белого пламени, готовый вырваться на волю. 

— Сколько их, по твоим ощущениям? — бросил он, глядя на неподвижную спину спутника. — Два десятка? Три? Придётся прорываться, или отступать в глубины этой могилы...

Саймон Дарк медленно повернул голову назад. 

— Не придётся отступать, — его голос был ровным, без напряжения. — Они пришли умирать и мы исполним их желание.

Он сделал шаг к выходу, к нарастающему гулу за стенами, сжимая костлявую руку, готовясь призвать дремлющую армию.

— Пора найти Корируна...

Глава X
Ещё долго после того дня в песчаных землях рассказывали, как двое бродяг — суетливый маг и ходячий скелет — вышли из катакомб под натиском целого отряда Торговой Лиги. Рассказывали, как из-под земли встала дюжина костяных гвардейцев с серпами в руках. Они методично, без ярости и криков, разрывали на части каждого, кто осмеливался поднять на них оружие. Головорезы, привыкшие к дикости бандитов и хитрости контрабандистов, оказались не готовы к этой бойне. Маг ослеплял и путал их чарами, а его спутник в бинтах и тряпье стоял неподвижно, лишь шевеля пальцами, будто дирижируя тихим концертом расправы. Но легенды часто опускают самое важное.

То, что произошло у выхода из склепа, не было битвой. Это было начало ритуала, который попытался произвести Саймон Дарк, обретя новые силы. Когда первые солдаты Лиги, поднятые тревогой, хлынули к каменным вратам, Саймон Дарк уже ждал их, стоя неподвижно посреди пыльного ветра. Даирутус, спрятавшись в тени уступа, сжимал посох, готовясь к худшему. Но его спутник не стал призывать духов или костяных стражей из глубин песка. Вместо этого Саймон направил свою волю — холодную, отточенную тремя камнями — на тех, кто пал всего час назад. На тела аборигенов и стражей Торговой Лиги, разорванных и обугленных его первой яростью. Кости затрещали, порвавшиеся сухожилия стянулись чёрными нитями древней магии. И они поднялись - это были его первые восставшие солдаты, дюжина гвардейцев с серпами и щитами, вырванными из цепких лап  смерти на пути к безвременью.

И когда подоспевшие участники отряда Лиги увидели это, отправляясь в атаку, именно эти воскрешённые встали на пути. Но это был лишь первый акт. Каждый павший солдат Лиги, каждый воин, каждый наёмник, сражённый костяным серпом или магией Даирутуса, через мгновение снова поднимался. Уже под другим бренным знаменем. Уже как часть растущей армии. К концу той короткой, односторонней бойни у Саймона Дарка было уже не дюжина, а три десятка ходячих останков.

Когда очередной песчаный воин пал, истерзанный до неузнаваемости, Даирутус, тяжело дыша, облокотился на посох.

— Вот видишь, — хрипло проговорил он, — Контроль. Полный контроль. Они даже не успели испугаться. 

Саймон Дарк ничего не ответил. Он смотрел на окровавленный песок, на разбросанные остатки того, что ещё минуту назад было людьми. В нём не было ни удовлетворения, ни отвращения. Было лишь понимание, сопровождаемое чувством новой, отточенной силой. 

— Теперь, — сказал маг, вытирая пот со лба, — выбираемся с этой земли...

Возвращение в королевство и путь к Корируну вели через выжженные предгорья, где скалы торчали из рыжей земли. Это были безлюдные тропы, но и здесь смерть оставляла свои следы. Саймон Дарк не искал их специально, но и не проходил мимо.

Они наткнулись на высохший труп путника под обрывом — кожа, обтянувшая кости, пустая фляга у руки. Чуть дальше — останки, обглоданные дикими зверями, едва узнаваемые как человек. В расщелине — скелет в изорванной одежде, с ножом в рёбрах, забытый в давней распре. Каждый раз Саймон останавливался. Его взгляд, лишённый осуждения или жалости, скользил по останкам. Что сделал бы на его месте враг? Корирун, без сомнения, прошёл бы мимо, не обратив даже внимания - оставив трупы без должного захоронения, без почестей, без возможности выразить дань уважения падшим. Но Саймон Дарк не был Корируном, и отрекаясь от людских традиций и привычек, ему следовало поступать совершенно иным образом.

Он поднимал их, в ком ещё тлела искра не упокоенной ярости, чья смерть была резкой и несправедливой. Обессиленный путник, покинутый на смерть от жажды. Путник, растерзанный зверями. Путник, преданный и заколотый в спину. Их кости вставали в строй, их пустые глазницы поворачивались на своего призывателя. Даирутус наблюдал молча, лишь иногда кивая или поправляя очки. Он видел, как исчезают последние следы сомнений в движениях Саймона. Это уже не был тот человек, которого когда-то встретил, мучительно раздумывающий о морали.

— Интересно, — как-то раз проговорил маг, разминая затекшие пальцы, — ты больше не спрашиваешь, правильно ли это. Ты просто делаешь. 

— Правильность — понятие для живых, — ответил Саймон, не оборачиваясь. Его голос звучал как скрежет камня о камень. — Я ищу эффективность. 

— И находишь, — кивнул Даирутус, и в его голосе прозвучала не то грусть, не то одобрение. — Страшно представить, что будет, когда ты найдёшь её в полной мере.

Отряд нежити двигался в почти полной тишине, нарушаемой лишь скрипом костей, шарканьем полуистлевшей плоти и порывами сухого ветра. Как-то на привале, о котором потребовал маг, Саймон спросил, глядя на своих безмолвных солдат:

— Как ты их называешь, Даирутус?

Маг переспросил, почесав бороду и поднимая взгляд. 

— Называю? Ну как... Как же... Оживлёнными останками. Неупокоенными. Костяшками, если говорить без учёных слов. А что? 

— Они — не просто скелеты. И не духи. Они — нечто иное. У них нет ярости духов, но нет и полного покоя мертвецов. Они просто... есть. И подчиняются. - проговорил задумчиво Саймон Дарк.

Даирутус задумчиво покрутил в пальцах сухую ветку.

— Ты прав. Это тебе не призраки, жаждущие мести, и не скелеты, оживлённые проклятьем. Это... тела, лишённые воли. Пустые сосуды, которые ты наполняешь своей командой. Они не думают. Не чувствуют. Не помнят. Они — продолжение твоего жеста. — Он помолчал, вглядываясь в пустые глазницы ближайшего скелета. — На южных островах, за Великим Морем, ходят разные слухи и легенды. Там колдуны, говорят, могут вернуть тело к подобию жизни, но без души, без разума. Раб, лишённый воли, способный лишь на примитивный труд... или на убийство по приказу. Местные называют такое состояние «н'замби» — примерно «тот, кого вернули, но кто не вернулся до конца». Бездушный исполнитель чужой воли.

Саймон внимал, его костяные пальцы медленно сжимались и разжимались. 

— «Н'замби»... — повторил он, пробуя слово. — Слишком длинно, не привычно... 

— А что, если сократить? — предложил Даирутус с лёгкой усмешкой.— Опустить начало, оставить суть. «Зомби». Так, кажется, их зовут моряки, что бывали в тех краях и рассказывали них небылицы.

— Зомби, — произнёс Саймон, и слово прозвучало твёрдо и без излишеств. Оно идеально ложилось на тех, кто шагал за ним — безликих, послушных, вечно голодных на разрушение. Быть может, он сам был бы таким, если бы Чернобог поступил иначе. — Да, это они. Не воины, не стражи. Зомби - пушечное мясо, которое никогда не кончится, пока будет существовать смерть.

Маг кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде научного удовлетворения. Саймон смотрел на своих «зомби» — на их медленные, неловкие движения, на пустые глаза, на немой вопрос небытия, застывший на их лицах. Существа были орудием, и мужчина нашёл для этого орудия имя.

Лагерь жреца ютился теперь не в цитадели, а среди развалин древней заставы, что когда-то была действующим оплотом во времена территориальных расширений королевских владений.

Саймон Дарк со своим малым отрядом, состоящий из призванных и поднятых двадцати гвардейцев-скелетов, трёх лучников, толпы зомби и двух тяжёлых некро-големов, а также с магом Даирутусом, замыкавший строй, подошёл на рассвете. Стражники Корируна — тощие, с лихорадочным блеском в глазах сектанты и несколько хищных вурдалаков с неестественно длинными конечностями и когтями — забили тревогу.

Бой начался без переговоров, без звуков горнов и воодушевляющих криков. Скелеты двинулись строем, зомби пошли напролом, создавая хаос и суматоху, а големы, как тараны, ломали баррикады из выставленных или покинутых повозок и пищевых корзин. Даирутус, укрывшись за спиной одного голема, медленно творил чары: из его посоха вырывались искры и лианы, разрываясь среди сектантов, вызывая у них конвульсии и крики.

Именно тогда из-за груды камней появился Ухналь. Он не был в тяжёлых доспехах, был одет во всё тот же походный наряд с широкими штанами, и двигался с кошачьей грацией. В его руках был кинжал, а также вновь показался его ятаган, которым разбойник вновь собирался воспользоваться против своего противника. И в этот раз, от его лезвия ни одно костлявое существо не увернётся.

— Смотри-ка! — воскликнул мужчина. Его насмешливый и звонкий голос, перекрывал шум битвы. — Маг в лохмотьях и его хилый компаньон. Не надоело носиться за ним, старик?

Даирутус не ответил, лишь стиснул зубы и выпустил сгусток магической энергии в ехидную фигуру. Разбойник в его поле зрения был просто движущимся объектом, не излучающим ни угрозы заклятий, ни всплеска чужой воли. Ухналь отпрыгнул, словно его отбросило ветром, и энергия взорвала стену позади него. Пыль поднялась столбом. В этой пыли, в этом миге ослепления, всё и произошло. Маг не заметил, как бандит, будто призрак, растворился в клубящейся завесе и материализовался уже за его спиной.

Саймон Дарк направлялся к разбойнику. Но на пути к его мести появилась преграда - возник один из вурдалаков, опасно махавший когтистыми лапами и хищно оскалив клыки. Отмахиваясь и отбиваясь от лап, Саймон Дарк повернул голову, заметил движение.  Не было красивого и изящного удара, только лишь быстрое, грубое, но точное движение — и лезвие одного кинжала, пройдя между рёбер, вышло наружу из груди Даирутуса. Маг ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как человек, которого внезапно лишили воздуха, при этом с задумчивым любопытством разглядывая вышедшее лезвие. Его посох выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о камень. Защитное сияние вокруг него погасло, как сдутая свеча. Ухналь выдернул клинок, и тело Даирутуса медленно осело на колени, а затем повалилось набок. Кровь быстро растеклась по пыли, глаза мага были широко открыты, в них застыло не удивление, а скорее досадливое раздражение, будто он споткнулся на ровном месте и в последний миг пытаясь разглядеть узор магических линий, теперь навсегда от него ускользавших.

Всё вокруг для Саймона Дарка замерло. Звуки битвы отступили, стали фоном. Отбивая атаку монстра, он шагнул через тело павшего зомби, костяные пальцы сжались на шее клыкастого существа так, что послышался скрежет и вопль, утихающие вместе с жизнью призванного вурдалака. Ухналь вытер лезвие о край рукава рубахи и усмехнулся, встречая безликий взгляд мужчины.

— Что, ты ожидал иного исхода? — он сделал несколько лёгких шагов в сторону, будто фехтуя с невидимым противником. — Неужели, он тебе заменял совесть? Или просто был последним, кто называл тебя человеком? - Для Ухналя взошло облегчение, так как самый опасный противник был устранён. Оставался лишь этот жалкий бродяга, играющий в солдатики с костями. Можно было позволить себе минутку торжества.

— Он был... наставником, — скрипуче ответил Саймон. Его голос не дрожал, хотя внутри него начала бушевать буря ярости и гнева.

— Вот как. А наставлял в чём? — Ухналь фыркнул. — В том, как стать лучше в убийстве? Я посмотрю, ты неплохо справляешься. - Бандит описал восьмёрку над землёй, указывая на бездыханное тело монстра.

— Ты говоришь, чтобы услышать звук собственного голоса, — сказал Саймон, продолжая приближаться. Его отряд, лишившийся тактического контроля из-за сбившихся мыслей предводителя, действовал теперь прямолинейно и неуклюже, но даже этот хаос был учтён им перед битвой. Хаос работал на Саймона, отвлекая отбивающихся разбойников, пока была возможность подойти к главной цели этой битвы.

— Я говорю, чтобы ты помнил! — голос Ухналя внезапно потерял насмешливый оттенок, в нём прозвучало стальное убеждение. — Помни, что ты — жалкий, сбившийся с пути ремесленник, которого я убил, оставив лежать в грязной канаве! Ты не воин. Не герой. Не бог. Ты — неудачник, очередная ошибка этого мира, которую я сейчас исправлю! А затем, этот мир исправит сам Чернобог!

— Чернобог, — повторил Саймон, остановившись в нескольких шагах. — Ты тоже веришь, что всё это — его игра?

— Всё — игра, — парировал Ухналь. — Сильных и бессмертных. Корирун это понял. Он играет за бессмертие душ. А ты — всего лишь кисть в руке бессмертного, которой вырисовывают очередной узор. Только кисть ломанная.

В этот момент один из сектантов, обойдя скелета, бросился на Саймона с криком. Саймон даже не посмотрел на него - он лишь повернул ладонь, и из земли возле его ног вырвалась костяная рука и с хрустом сомкнулась на лодыжке нападавшего. Тот с воплем упал, и его мгновенно накрыла волна зомби.

Ухналь наблюдал за этим, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение, хотя и пронеслось мимолётное раздражение, быстро вытесненное привычным презрением. Он немного озадачился тем, что недооценил ситуацию.

— Признаюсь, твой контроль стал намного лучше. Но в них, в этих костлявых существах, нет боевой воли, как в людях. Посмотри на себя, развалина - такой же гнилой скелет. Мертвеца никто уже не примет в обществе. Как же ты будешь жить дальше? Призовёшь себе скелетов в компанию?

— В них есть эхо, — сказал Саймон. — Эхо ярости. Как в тебе. Ты яростен, Ухналь. Яростен, потому что боишься. Боишься, что Корирун ошибся. Боишься, что ты — всего лишь ещё один инструмент в чужой игре. Как и я.

Эта фраза, произнесённая ровным, невозмутимым и бесстрастным тоном, попала в цель. Ухналь на мгновение сжал губы. И этого мгновения хватило, чтобы начать наступление.

Скелеты, до этого державшие строй против сектантов, вдруг изменили направление. Трое из них, сбившись в клин, ринулись не на ближайших врагов, а в сторону Ухналя, протаранив двух его людей по пути. Их атака была нелепой и медленной — Ухналь легко увернулся, рубанул ятаганом, и первый скелет рассыпался грудой костей. Второго он пнул в грудь, отшвырнув в сторону. Третий замахнулся ржавым мечом, но Ухналь, даже не глядя, перехватил удар своим кинжалом и, сделав шаг вперёд, вогнал клинок под грудную клетку. Кость треснула, и очередной скелет развалился.

— Вот и вся твоя компания! — крикнул Ухналь, выдергивая клинок и отряхиваясь от костяной пыли.

Он не заметил, что произошло дальше. Пока он был сосредоточен на скелетах, два зомби, двигавшиеся с противоположных сторон, почти бесшумно обошли свою цель и бросились на разбойника сзади. Их набухшие пальцы впились в его плечи, тупые зубы щёлкали перед лицом мужчины. Ухналь взревел от ярости, сорвав с себя одного упыря, и резким движением полоснул по шее второго. Голова зомби отлетела, но тело ещё секунду держалось, обливая его тёплой, тёмной жижей.

В этот миг лучник-скелет, стоявший на полуразрушенной стене, выпустил стрелы. Ухналь, инстинктивно почуяв опасность, отклонился, но одно древко впилось ему в плечо, не глубоко, но болезненно. Он выхватил стрелу, сломал её и швырнул на землю. 

— Крысы! — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Он привык драться с живыми, которые боятся, устают, ошибаются. Эти же твари просто продолжали движение, пока не превращались в хлам.

Саймон Дарк всё это время не двигался с места. Он стоял, разделяя своё внимание на десятки нитей, чувствуя как рвутся связи с каждым уничтоженным скелетом, как гаснут примитивные импульсы в падающих зомби. Каждая павшая нежить отвлекала Ухналя, заставляла его тратить силы и внимание. Саймон выявил привычку бандита бить вправо после уклонения влево, наблюдая лёгкий наклон головы перед решительным выпадом, мимолётную паузу после успешного разгрома.

Когда Ухналь, отбросив очередного зомби, метнул в сторону Саймона короткий кинжал, тот даже не пошевелился. Из земли перед ним, как щит, поднялась спина одного из павших некро-големов — груда скреплённых магией камней и костей. Кинжал со звоном отскочил. 

— Хитро, — проворчал Ухналь, вытирая пот со лба, уже не улыбаясь. Его дыхание стало тяжелее. — Но щит не вечен.

— Ничто не вечно, — согласился Саймон, и на этот раз его голос прозвучал прямо перед Ухналем. Некро-голем вещал голосом своего призывателя, а массивная лапа попыталась отшвырнуть утомившегося соперника. На долю секунды, необходимую для замаха, Ухналь открылся, уворачиваясь от груды мышц и костей.

Саймон Дарк двинулся, направив меч на противника и уводя некро-голема в сторону. Ухналь ответил на дуэльный вызов, и клинки запели, отскакивая от костяных пластин, которые теперь были прочнее стали - Саймон Дарк использовал костяные конструкты, скрыв под своим балахоном.

И тогда Саймон нашёл брешь. Не в защите Ухналя, а в его ритме боя. В момент замаха он не отпрыгнул, а рванулся вперёд, увеличив дистанцию. Резким движением, разрубая руку прислужника Корируна, Саймон Дарк приводит Ухналя в лёгкий шок. Костлявые пальцы впились во вторую вооружённую руку Ухналя, сжимая её с силой тисков, и свободной рукой хватает за горло.

Ухналь попытался ударить вторым кинжалом высвобождая руку. Еле найдя силы на манёвр, разбойник начинает пинаться ногами, но клинок лишь скользнул по рёбрам, не причинив вреда. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Прощай, бедолага, — хрипло выдохнул Ухналь, понимая к чему привели его действия и продолжая улыбаться, - Оставайся таким же недотёпой, ты ведь больше ни на что не способен?

— Ты ошибаешься, — возразил Саймон Дарк. — Я — твоя смерть.

И мужчина вгрызся в трахею. Костяные зубы Саймона Дарка раздробили хрящ, разорвали плоть. Тёплая кровь хлынула ему в горло, но он не чувствовал её вкуса. Ухналь задёргался, издавая булькающие, беззвучные звуки, дрожа телом. Его глаза расширились от шока и непонимания, а затем свет в них погас.

Саймон отбросил бездыханное тело. Кровь стекала по его костяному подбородку. Триумф, недавно охвативший разум Ухналя, должен был посетить его. Но никакого облегчения не последовало. Его армия редела: зомби были изрублены и раздавлены. От скелетов осталась горстка, едва сдерживающая яростных сектантов, подпитанных видом смерти их командира. Вурдалаки Корируна, уцелевшие в первой схватке, теперь методично добивали остатки нежити, их длинные когти разрывали зомби, а звериная ловкость позволяла уворачиваться от медленных ударов скелетов. Битва вступила в фазу изматывающего противостояния, где чаша весов могла качнуться в любую сторону.

И в этот момент из развалин, с низким, полным безумия рыком, появился Корирун. Его некогда могучая фигура осела, а на лице возникла непривычная гримаса жалости. Увидев тело Ухналя, он издал звук, похожий на стон раненого зверя.

— Мой мальчик... Мой... Ты... Ты... — его голос сорвался в хриплый шёпот, а затем взметнулся в ярость. Его рот дрожал, левая рука неестественно опустилась в конвульсиях, его глаза загорелись безумным блеском.. — И ради чего все эти потери?.. Я мог бы его сохранить, мог иметь такую силу... Тот голем, мои солдаты, всех пришлось потерять... Такая сила… такая прекрасная, чудовищная сила! Я мог бы научиться, я мог бы управлять ей! А теперь… теперь ты всё испортил!

Он не договорил и начал действовать в ответ. Вместо приказов, жрец взметнул руки, и из-под земли вокруг Саймона взорвались щупальца чёрной энергии, сжимая окружающими камнями фигуру, пытаясь раздавить. Но три камня на поясе Саймона вспыхнули. Дух, плоть и форма. Сила хватки ослабла. Оставшиеся сектанты, забыв о страхе, с дикими криками бросились в последнюю, самоубийственную атаку, чтобы сковать последних скелетов и големов. Второй взмах — и трое вурдалаков, оставив добивать нежить, с тихим шуршанием ринулись прямо на Саймона с трёх сторон, рассчитывая разорвать его в клочья.

— Теперь... — прошептал Саймон, и его мысль, полная той самой ярости, что он когда-то направлял, теперь обратилась внутрь, к его собственным павшим творениям, чтобы произвести рекомпозицию своего облика.

Зомби, ещё державшиеся на ногах, замерли и рухнули, их полуистлевшая плоть сползла с костей, как гнилая кора. Скелеты рассыпались на осколки из позвонков, рёбер и пальцев. Некро-големы с глухим гулом сложились, выпустив тучи каменной пыли и обломков. Весь этот мёртвый материал закружился в центре поля боя, образуя бьющуюся в конвульсиях сферу, мясной и костяной смерч, гудевший, как улей разъярённых шершней.

Внутри этого хаоса находилось и тело Саймона Дарка. Его собственный костяной каркас ломался и перестраивался, принимая на себя нагрузку. Каждый его шаг сопровождался сухим скрежетом трущихся позвонков. Рёбра павших оплели его грудную клетку, складываясь в монолитную, многослойную броню. Позвоночники, сцепившись сухожилиями, вытянулись в гибкий, костистый хвост с шипами на конце. Черепа, встраиваясь в плечевые суставы и вдоль позвоночника, образовывали дополнительные точки сочленения, их пустые глазницы загорались синим, безличным пламенем. Кости конечностей, ломаясь и сращиваясь, формировали новый, хищный изгиб, а остатки сухожилий и высохшей плоти, натягиваясь на костяной каркас, создавали иллюзию хитина — мощные, приземистые задние лапы из сросшихся бедренных и берцовых костей и более короткие, но цепкие передние, где фаланги пальцев удлинились в кривые костяные когти.

Но самым жутким было формирование головы. Десятки челюстей, клыков, обломков черепов притягивались к его собственному черепу, наслаиваясь, сплавляясь, создавая многоярусную зубастую пасть, уродливый цветок из костей, в центре которого пылали лишь две точки холодного света — то, что осталось от его глаз. Его фигура выросла, искривилась, приобрела низкую, приземистую, хищную стать. Он стал похож на костяную гиену, на шакала, составленного из обломков битвы. Это был не голем. Это было продолжение его воли, хищный конструкт, в котором угадывались лишь очертания человека.

Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Никто из сектантов, ни даже вурдалаки не могли поверить в то, что видели. Их разум отказывался принимать эту чуждую, изломанную геометрию жизни. Это было воплощение голода, получившее форму и готовое охотиться.

Сектанты, охваченные теперь чистым, животным ужасом, бросились врассыпную. Корирун отступил на шаг, и в его взгляде впервые промелькнул не фанатизм, а животный страх, сменившись ледяным, всеобъемлющим пониманием собственной ошибки.

— Что... Что ты...

Это конец.

— Я — Саймон Дарк, — прозвучал голос, теперь многоголосый, скрежещущий из каждой челюсти этого конструкта. — И я пришёл за твоей истиной.

Никто не вернётся прежним.

Он бросился вперёд, раскрывая зубастую пасть. Разбойники бросались в рассыпную - кто-то решил защитить Корируна, чьё лицо исказилось безумием, а кто-то бросился прочь.

Они неизбежно погибнут.

Конструкт из костей и ярости разрывал Корируна на части, не оставив от жреца и его последователей ничего, кроме кровавых пятен на камнях.

Да вознесётся торжество усопших.

Когда битва вокруг стихла, Саймон Дарк в образе костяного шестилапого шакала стоял среди руин. Монстр из костей и плоти, с которого медленно капала кровь врагов. В его пустых глазницах горел холодный, бездушный свет. Так завершился период, о котором никто более не вспомнит. Уходящее на закате солнце уносило с собой боль, гнев и отчаяние, что наполняло окружающие просторы разрушенных сооружений и погибших воинов.

---

Недели спустя. Глухая лесная дорога была покрыта тьмой от поздней ночи. Лёгкий туман стелется между стволами, после которого к утру на серой траве останется роса.

Саймон Дарк шёл в окружении своих скелетов, вновь обретя человеческую форму. Его хищный конструкт постепенно распался, даже на лице остались всё те же бинты, до сих пор скрывающие его лицо. Не был он одет в поношенный плащ - теперь его костлявое иссохшее тело покрывали одежды из более прочных тканей, уже не скрывающее его разложение.  Несколько скелетов держали факелы, озаряя блуждающую свиту, растворяя перед собой туман.

Путь небольшого костяного отряда привёл вновь к привалу табора, к которому когда-то Саймон Дарк вместе со своими товарищами однажды вышли. Но теперь, после стольких месяцев, всё стало иначе. Печаль и горе не съедали изнутри живого мертвеца, но долг и тоска продолжали двигать им, чтобы жертвы не были напрасны. Никто не встретил проходящий отряд, а те жители, что ночью заметили скелетов, не посмели выйти наружу.  Несколько скелетов остались снаружи, пара скелетов вошли вместе с Саймоном, проходя во внутрь одинокой кибитки, увешанная талисманами и ловцами снов.

Саймон сделал шаг вперёду, скрипя костяными ступнями по деревянным ступеням. Он переступил порог, вступая в пространство, где пахло травами, пылью и чем-то древним, неподвижным, как само время. Внутри было тесно от свитков, сосудов и сухих растений. В центре жилища, за столом освещённый парой свеч дожидалась Сшинра, никак не реагируя на вошедшего гостя. Её лицо было скрыто капюшоном, но из-под него виднелся лишь нижний край лица — тонкие, бледные губы. Она не выглядела удивлённой, когда Саймон Дарк подсел перед ней, сложив на столе свои костлявые ладони.

— Я ждала тебя, путник, — её голос был тихим, как шелест высохших листьев. — Вернее, ждала того, кто перестал им быть.

— Ты помнишь, кто я?

— Я знаю, кем ты был. И вижу, чем ты стал, — она приподняла голову, и в глубине капюшона мелькнул свет, словно проскочил луч далёкой звезды. — Смерть, ищущая смысл. Твои вопросы тяжелы, а намерения плотнее тумана, что окружают мой дом.

— Зачем Чернобогу всё это? — спросил Саймон сразу, без предисловий, своим скрежещущим голосом. — Я был его орудием, обрёл эту форму... Для чего?

Сшинра медленно начала раскладывать минералы и карты, перебирая и комбинируя между собой.

— Духи смерти, как и те, что властны над нами, — начала она, — не собирают души просто так. Можно сказать, они коллекционируют, или начали коллекционировать тех, в ком они нуждаются. Каждая смерть, особенно такая как твоя, как тех, кого ты убил - насыщенная, это новый штрих на полотне. Чернобог не ведёт тебя к власти. Он ведёт тебя к смерти, которую он никогда не видел. Смерть, которая породит новый вид небытия. Или новое начало. Даже я не вижу этого ясно. Ты — его самый амбициозный элемент.

Саймон молчал. В его сознании, лишённом теперь даже призраков эмоций, эта мысль всё ещё не могла обрести долгожданную ясностью.

— Значит, всё что я делал, все мои решения - всё это оказалось тщетным? Так было предначертано, и именно так всё и должно было случиться?

— Ты не увидишь всей картины, так как его цель бессмысленна для живых, — поправила его Сшинра. — Но у тебя теперь есть понимание своей цели. Ты будешь идти, разрушать, искать новые силы. И в конце... ты либо найдёшь ответ, который удовлетворит живое воплощение смерти, - Сшинра указала на карту, что легла перед Саймоном Дарком, словно указывает на него самого, - Либо создашь своей гибелью нечто такое, что перепишет правила его игры. В любом случае, это будет достойное зрелище.

Она посмотрела на него, и в этот момент Саймон понял, что она не боится его. Она наблюдает, как учёный наблюдает за редким явлением. Так же, как Даирутус рассматривал его, когда-то.

— Что мне делать теперь? — спросил он, и в его голосе впервые с момента гибели мага прозвучал волнующий вопрос. - Я потерял книгу, а с ней потерял и маршрут к остальным элементам.

Перед тем, как ответить, Сшинра внимательно посмотрела на бинты, скрывавшие его лицо. Её взгляд был спокоен, но в нём читалось глубинное любопытство. 

— Ты всё ещё прячешься, — тихо заметила она. — Даже от самого себя.

Саймон замер на мгновение. Затем, медленно, будто совершая ритуал, он поднял костлявые руки к голове. Длинные, тонкие пальцы нашли конец потёртой ткани у виска и начали методично, без колебаний, разматывать её. Слой за слоем, бинты спадали на стол, шурша и осыпаясь от собранной пыли и грязи. Сшинра не отводила глаз, её дыхание оставалось ровным, но тревога не отпускала её сердце.

Вместе с бинтами, что рассыпались на столе, лежали остатки лица, что сползло с головы собеседника. Оголился чистый, отполированный череп. Костяные скулы, глубокие глазницы, в глубине которых горели две неподвижные точки холодного синего света. Нижняя челюсть, лишённая губ, слегка отходила вниз, обнажая ровный ряд зубов — слишком ровных и острых, чтобы быть человеческими. Цвет черепа не был обычным - почерневшая кость покрылась цветом губительных растений, от которых, как верили, исходят мор и увядание.

Глаза цыганки под капюшоном расширились, и на мгновение в них мелькнуло нечто, что можно было принять за мимолётный шок — не от ужаса, а от осознания того, насколько далеко зашёл этот путник. Насколько глубоко он перестал быть тем, кем был. Она увидела не чудовище, не ожившее воплощение, а скорее новый символ или миф, поставленный смертью на живом когда-то человеке.

Собеседник не стал снова обматывать лицо. Бинты остались лежать на столе мёртвым рудиментом прошлого. Саймон Дарк аккуратно перевернул остатки своего лица, демонстрируя гадалке то, что от него осталось.

—  Я сохранял это до самого конца. Берёг лицо, что когда-то связывало меня с прошлым. Это всё, что у меня оставалось и теперь меня больше ничто не держит с этим миром.

— Иди туда, куда ведут тебя камни, — сказала Сшинра. — Иди туда, где собираются армии королевств. Иди на войну, стань бурей. Стань тем, перед чем дрогнут троны. И тогда... тогда, возможно, твой создатель явится сам, чтобы взглянуть на своё лучшее творение. Или чтобы его уничтожить.

Он вышел в холодную ночь, оставив оракула в её кибитке, среди свитков и теней. Туман принял его в свои объятия, и вскоре лишь мерцание факелов его немой свиты выдавало движение в темноте. Впереди была война. Впереди были ответы. Впереди ждала смерть, которую он нёс с собой, как своё новое знамя.

Глава XI, Часть III
И были последние дни Царства Человеческого, что люди в своей гордыне могли именовать «миром», хотя мир потерял своё величие задолго до того, как по нему стал похаживать тот, кого в страхе звали Костяным Владыкой, а в легендах — Саймоном Дарком.

В летописях, что уже некому было вести, эти годы назвали бы Столетним Походом Смерти. Для самого Саймона это были годы поисков. Он не завоёвывал мир, обходя его континент за континентом, как песок в поисках двух последних песчинок судьбы. И был так: когда Чернобог наслал на мир дыхание тления, по земле поползла чумная плесень, а губительный мох ухудшал пашни. В ответ Саймон воздвиг иной замысел. Если тьма стремилась всё растворить в безвременном хаосе, он противопоставил ей силы, высеченный из остатков былого величия.

На востоке, за Хребтами Стенания, где ветра гуляли по высохшим руслам рек, Саймон Дарк поразил Торговую Лигу. Деревья там уже плодоносили чёрными, пульсирующими плодами, подобными запекшейся крови. Саймон не стал править — он воздвиг цитадель из костей павших воинов и двинулся дальше. Не для власти воздвигал он свои твердыни. Крепости вырастали на возвышенностях, у перевалов и бродов, не как дворцы, а как вехи из костей — знаки пути, что он прошёл. Узлы в сети безмолвия, которую раскинул поверх бушующей под почвой гнили. Люди, прятавшиеся в их тени, думали, что живут под гнётом. Они не ведали, что живут уже внутри иного замысла.

Ибо пока он странствовал, отыскивая камни, мир под его взором медленно менял свою природу. Леса и рощи, что Чернобог обрек на гниение, не превратились в трясину — они обратились в частоколы из сплетённых костяных стволов, безлиственных и вечно неподвижных. Реки, отравленные тиной, замедлили бег и потекли густой, серой пылью, не питая более ничего.

На западе, за Пенящимся Морем Забвения, в кратере потухшей упавшей звезды, земли которых люди называли вулканом Гнева Предвечных, таился камень. Легенды гласили, будто камень рос в скале и человеческая рука не касалась его ранее. Камень образовался в глубинах расщелин самых высоких скал и приманивал к себе таинственным шёпотом. Другие легенды гласили, что камень не был спрятан в кратере вулкана, он зрел в самом сердце каменного существа, и имя камня было Глас Титанов. Говорилось, будто взгляд Чернобога, простирающийся сквозь трещины реальности, не ведал о его местоположении, ибо камень был рождён не из боли и разрушения, а из первого крика созидания, заглушённого падением своих творцов. Это был артефакт запечатлённого звука, силы, что могла нарушить безмолвие самой пустоты — в его вибрациях спали все секреты мира, что были, и все, что могли бы быть. Он был ключом к познанию ткани бытия, а потому и силой, способной эту ткань беззвучно разорвать.

Путь к камню стал для Саймона Дарка изнурительным паломничеством, так как чтобы достичь его, потребовались годы. Саймон возводил корабли вместе со своей армией, а когда шторма разрушали их, то повёл своих слуг по дну океана, по пути обратив в союзников гигантских кракенов, чьи скелеты стали обтянутые илом. На островах они встречали последних жрецов угасающих культов, которые пытались умилостивить или уничтожить его армию разными ритуалами. Но Костяной Владыка не препятствовал им, позволял жрецам тратить последние силы, а затем забирал их знания, вкушая их тела в образе гончей. Затем, отправляясь дальше, ведя за собой легионы, Саймон Дарк месяцами прощупывал каждую расщелину, каждый отвесный склон. Высокогорные ветра, острые как лезвия бритвы, срывали в пропасть целые шеренги его воинов. Пал его самый крепкий отряд костяных конструктов - тяжёлый булыжник отколовшийся от скалы в миг разбил отряд. Лавины, вызванные грохотом марша нежити, погребали сотни. Потери были столь велики, от чего бесконечная орда Саймона Дарка редела. Из-за долгих блужданий в заснеженных горных просторах, предводитель остался и вовсе без армии. Но для Костяного Владыки это было временной неудачей.

В конце концов, в самом узком ущелье, чьё дно терялось в сизом тумане, произошло непредвиденное. Под ногой нежити, высеченной из скального выступа, камень внезапно осыпался. В попытке удержать равновесие, Саймон Дарк сорвался вниз и упал, зацепившись костяной хваткой за скалы. Но во время падения, один из трёх уже обретённых камней, словно живой, выскользнул и, сверкнув тусклым свечением, исчез в пропасти.

Тогда Саймон Дарк спустился на поиски потерянного артефакта, но оказавшись на дне расщелин под скалами, не смог он больше призывать величественную нежить. Впервые за многие годы, он призвал не скелетов, а духов и призраков, стёртые временем облики тех, кто столетиями искал в этих горах то же, что и он. Следопыты, сгинувшие в лавинах, алхимики, сорвавшиеся в расщелины, безумные отшельники, умершие в поисках желанных речей от губительного шёпота. Они явились и их воля была слаба, но они знали эти горы. Духи помнили каждую трещину. Безмолвным приказом Саймон Дарк направил этот хоровод духов в пропасть. Через них, как через рассеянные чувства, Саймон Дарк ощутил холод гранита, вкус вековой извести, давление невероятной толщи камня. И наконец — слабый зов, исходивший не от потерянного камня, а от чего-то иного, более древнего и мощного.

Он нашёл свой камень, застрявший в чёрной как смоль воронке. Но духи не успокоились - они вились вокруг одного участка стены. И тут на него обрушился Глас. Это не был звук в ушах. Это был голос, возникавший прямо в его сознании, в самой субстанции его магического бытия. Подобное Саймон Дарк уже ощущал, при встрече с Чернобогом. Каждая нота шума была воспоминанием о падении горы, треском ломающегося континента, рёвом исполинской агонии самого мира. Он глушил мысль, размывал волю, пытаясь свести разум путешественника к такому же немому, вечному отголоску боли. Но разум Саймона Дарка уже не был человеческим и смог выдержать против ментального натиска подземного гула.

Выйдя к обширной каменистой пещере, мертвец увидел, что её стены, пол и свод пронизаны причудливыми сплетениями, похожими на гигантские окаменевшие корни или вены. Все они сходились к центру зала, где на пьедестале из чёрной грубой породы, лежал четвёртый камень. Он выглядел как сфера, испещрённая множеством отверстий из тёмного костяного минерала, будто из них и доносился рокот и шёпот, искажая окружающие звуки, и казалось, будто сама пещера выросла вокруг него, а не он был в неё помещён. Это был Глас Титана, инструмент для нарушения гармонии любого звука — от блаженства мысли и песни души, до гармонии мироздания. Забрав его, Саймон Дарк вышел как ни в чём ни бывало, и начал подниматься на поверхность. Голоса смолкли, шум растворился, как будто никогда и не было, а призраки рассеялись. Собрав свою поредевшую, но всё ещё неисчислимую армию наверху, Саймон Дарк продолжил путь. У него теперь была новая сила и понимание, что самые великие опасности безмолвны и обращены не к плоти, а к самой сути того, что было в мире.

И был найден последний камень - самый коварный, ибо прятался он не в горах и не в морях, но под толщей вечных ледников Южных земель. Легенды звали его Оком Великана. Говорили, что был артефакт тот сдвоенным, цвета небесной выси, будто замёрзший с момента мига своего рождения. Взгляд его был ужасен и притягателен, ибо видел он не то, что есть, а то, что могло бы быть, и то, что уже навсегда утрачено. Он открывал путь в грёзы оракулов, но за силу лицезреть то, что не должно быть зримо, требовалась цена страшная — самое драгоценное, что хранил при себе искатель. Многие годы Саймон Дарк бродил по белым заснеженным пустыням Юга, где ветер пел ледяными голосами, а солнце не согревало и лишь слепило холодным светом. Его армия здесь была бессильна, скелеты и зомби сковывались от лютого мороза.

Бродя и вновь теряя своих солдат, Саймон Дарк вновь остался один. И понял тогда мертвец, что есть у него лишь одна вещь, что осталась от него самого, от Некто, и что была драгоценнее любой магической силы. Не жизнь — её у него её было. Остатки его старых глаз всё ещё были при нём, завёрнутые в лоскуты кожи, что некогда было его лицом. Последний след его человечности. И встав на колени, посереди ледяной равнины, поднял восставший мертвец свои костяные руки, в которых оставались его мощи, и расступился лёд под ним в тот же миг, будто мир наконец перестал ему сопротивляться. И из глубин поднялось Око. Оно было огромным, сдвоенным кристаллом небесной синевы, в котором пульсировали и переливались зрачки словно звёзды, и оно наблюдало.

Саймон Дарк взял Око Великана и в костяных руках артефакт стал как остальные. И в ту же секунду пустые глазницы восставшего наполнились не светом, а той же глубокой, бездонной синевой, обретя понимание того, что он и есть теперь тот, кто наблюдает за концом. С камнем в руках он повернулся и пошёл прочь из царства льда, за его спиной вечная мерзлота сомкнулась громким рокотом. А в его черепе, где когда-то были глаза, теперь мерцала слабая синева Ока, взиравшая на мир, который он должен будет защитить.

И всё это время война шла своим чередом. Не та война, что ведётся за земли или веру, бессмысленная битва человеческого вида, обречённого на угасание, но отказывающегося тихо смириться с поражением. Человеческие королевства, прогнившие изнутри разладом и страхом, находили в нём последнего общего врага, способного объединить их на миг. Они поднимали восстания в его тылах, освящали оружие в храмах давно позабытых богов, шли в последние безумные атаки под знамёнами надежды, которой уже не существовало. Много королевств пытались дать отпор, собирая войска и дружину. Но не хватало ни сил, ни численности пехоты, так как рыцари к тому моменту не могли крепко держать свои мечи и копья. И пусть эти войска побеждали в сражениях, но чаще всего правители капитулировали перед бесчисленными и необузданными войсками, продолжавшие расти с каждым павшим воином.

Саймон Дарк не ненавидел их. Он почти восхищался этой слепой яростью в сопротивлении, этим слепым непониманием ситуации. Но восхищение не мешало эффективности. С потерей человеческих предрассудков — жалости, усталости, моральной двусмысленности, — его стратегии стали безупречны. Каждое восстание подавлялось не жестокостью, но подавляющей избыточностью силы. Он не казнил зачинщиков, но поднимал после проваленного штурма вдесятеро больше новых воинов, собранных с поля боя, чем люди унесли с собой погибших. Он не осаждал города — он окружал их кольцом совершенной армии, что люди прозывали Осадными Кольцами Тишины. Окружал и ждал, пока страх и безумие не сделают своё дело и не заставит людей сломиться. Империи падали не от меча, а от понимания собственной бесполезности перед лицом безэмоциональной осады.

И так, почти без его прямого желания, власть над миром перетекла к нему, как вода в низину. Последние люди доживали в городах, больше похожих на руины, где они играли в свою прежнюю жизнь, пока Саймон Дарк и его безликие генералы-вассалы — бывшие короли, герои и полководцы, обращённые в нежить, — выстраивали новую реальность. Те короли и императоры, что остались в живых, предлагали стать великим правителем континентов, пытались составлять переговоры и отдавать в дар всё что могли, лишь бы прекратить эти бессмысленные уничтожения. Ему было чуждо сама мысль держать в своих костяных руках всё, что могло напоминать человеческое правление. Оно было шумом, помехой, гигантским механизмом, требующего особого внимания, которое он построил лишь для одной цели: просеять всю пыль мира в поисках двух последних камней. Теперь, когда они были у него, всё стало ненужным...

***

Пять камней были перед ним, они левитировали в воздухе, образуя медленно вращающуюся пентаграмму. Их собрали и Цена за это была миром.

Саймон Дарк смотрел на них глазницами, из глубины которой мерцало холодное сияние, словно свет далекой умирающей звезды, отраженный в ледяной глыбе. Все годы поисков, все утраченные жертвы — и что? Ни один артефакт не содержал ключа к победе над Чернобогом. Они не были источниками Силы, способной сокрушить космическое зло, такой силы в них не существовало. Её нужно было создать. Саймон Дарк подберёт способ, но знаний об этом нет в книгах Даирутуса, нет их в пророчествах Сшинры.

Где когда-то шумели леса, теперь стояли Костяные Леса — частоколы голых деревьев, на которых больше не росли листья или питательные плоды. Где текли реки, теперь текли смоляные ручьи с пеплом. Города были Монументами, по их безупречно прямым, пустым улицам патрулировали отряды гвардейцев-скелетов, порабощённые мёртвой магией и призванные в давних битвах. Они продолжали свою службу, пресекая любой бунт от людей, но не позволяли развернуться другим войнам, ожидая последнего приказа от своего владыки.

Он стоял на вершине того, что когда-то было горой, а ныне стало Шпилем  — спиральной колонной, свитой из миллионов сплавленных позвоночников. Ветер здесь не выл, а скорее шептал на языке высохших связок и трескающейся на морозе эмали.

Рядом, в безупречной стойке «смирно», замер воин скелет, облачённый в поношенную армейскую форму. Этот скелет был старым, на теменной части черепа вдоль левого глаза угадывался старый, плохо зачищенный шрам от меча. Глядя на этого воина, мертвеца на мгновение накрыло чувство сомнения. Что если он ошибся? В одном из поселений, что также стало оккупированным его крепкими костяными конструктами, местные старики и дети просили прекратить это безумие, требуя завершить его поход. "Но ведь уже слишком поздно останавливаться," - подумал Костяной Владыка отбрасывая сомнения. Все его путешествия принесли определённые плоды, пускай из-за этого пошатнулось и всё мироздание. Местные философы и теоретики принимали действия мертвеца и его армии, поклоняясь ему и следуя его идеям. Не многие короли добровольно отказывались от своих корон и смиренно погибали под обрушенными потолками собственных замков и убежищ.

Саймон повернул к воину голову, бродя по краю шпиля.

— Всё готово, но ещё не достаточно, чтобы победа была близка. — грустно вымолвил он.

— Да, господин, — отозвался торопливо скелет. — Орда собрана у границы. Все генералы на позициях. Ожидают сигнала.

— Безупречно, — произнес мертвец. В его «голосе» ничего не чувствовалось, ни тоски, ни торжества.

— …Да, господин. Силы соберутся там, где всё… — мысль на мгновение споткнулась и скелет замешкался.

— Где всё началось. Там же и закончится, - завершил мысль мертвец и он остановился недалеко от центра башни.

Саймон смотрел на медленно вращающиеся камни. 

— Сколько ещё миру осталось по нынешнему течению?

— Много зим, господин. Семьдесят лет, три месяца, четырнадцать дней, по текущим меркам, — немедленно ответил скелет, — Люди уже не смогут найти исцеление от природного недуга. Время течёт теперь неравномерно, как вода в решете. Иногда день длился вечность, иногда год пролетает как вдох.

— Тем не менее, слишком долго.

— Это естественный процесс, господин. Ускорение потребует…

— Я знаю, что потребует, — перебил его Саймон. Его внимание сместилось с камней вдаль, на горизонт, где виднелась едва уловимая рябь, за горизонт своего безмолвного царства, — Там, за нашими землями, мир ещё бредит. Он болеет, гниёт медленно, скучно. Я не буду ждать, пока хворь его доконает. Я положу ему на грудь раскалённое железо. И пусть крикнет в последний раз и сгорит дотла. И из этого пепла может вырасти что-то иное. Или не вырастит ничего. Но это будет настоящий конец.

Он сделал паузу, смотря на древний череп с плохо зачищенным шрамом.

— Ты помнишь запах сосны? Вязкость смолы на досках, зелёные иголки торчащие во все стороны...

Костяная фигура замерла. Свет в ее глазницах дрогнул, стал расплывчатым, человечным.

— Я… не помню ни вкуса, ни запаха, господин.

Долгая пауза. Ветер свистел в позвонках шпиля, будто подсказывал скелету.

— …Помню, — наконец прошелестела мысль, и в ней вдруг появился скол, будто тёплый воздух растормошил разум скелета. Его отблеск в глазницах стал тусклым, будто скелет моргает, — Он щипал нос, запах был такой добрый, знакомый. Это означало, что день прошёл не зря. Что завтра будет над чем работать дальше.

Саймон Дарк слушал этот отзвук из уже несуществующего прошлого. Это были последние угольки в очаге, который он сам же вот-вот раздует в пожар, испепеляющий всё. С ними нужно было проститься. Их жертва будет последней и самой необходимой. Он застал разрушения и погибель самых миролюбивых и безобидных мест. Так, ему передали, что армии нежити погубили леса, где когда-то был табор жрицы Сшинры. К тому моменту, она давно уже покинула этот свет, а её потомки были больны и беспомощны перед неизбежным нашествием. И подобных походов было не мало. В памяти всплыли строки из старой пьесы, что он читал когда-то ещё человеком — «Мертвиарх». Там король мёртвых говорил своему слуге: «Твоя верность не нуждается в солнце, ибо тень моя вечна». Тогда это казалось ему поэзией...

— Больше работы не будет, — сказал Саймон, и его голос снова стал скрежещущим, многоголосым, лишённым колебаний. Саймон Дарк смотрел на этого старого слугу, словно на последнюю, самую устойчивую точку в созданной им вселенной абсурдного порядка.

— Им нет до этого дела, — тихо сказал Саймон, глядя в сторону незримого, далекого города живых — последнего, крошечного, отчаянно обороняющегося островка в ближайших пределах, — Они молят о пощаде, ищут решение своего положения. Верят в искупление. Они все еще играют в старые игры.

— Они — люди, господин, — утвердительно произнёс скелет, почесав затылок.

— Да. И в этом их фатальный изъян. Они не видят, что пощады не будет не из-за жестокости. А потому, что спектакль окончен. Занавес упал. А они все еще пытаются читать свои реплики с истлевших свитков. Они смотрят на крепости и видят угнетение. Они дышат затхлым воздухом и зовут это тиранией. Они не понимают, что эти стены — не клетка для них, - пытаясь разглядеть очертания поселения, мертвец добавил, - Они украшают наши монументы своими фресками, пытаясь найти в них милость. В этом ощущается упорство, пускай и бесполезное, как узор на могильной плите для самих мёртвых.

Саймон Дарк повернулся от края Шпиля. Пять камней, словно почуяв близость кульминации, завращались быстрее, их сияние стало резким, почти болезненным.

— Пророчество услышанное от уст Сшинры звучало не так уж сложно, и ведь говорилось: «Собери все пять и будет сила». Я собрал их, собрал и пришёл к этому. — Он протянул костяную руку, и камни закружились быстрее. — Я вижу лишь скопление силы, свёрнутое в незримый идеальный механизм, в котором чувствую себя шестеренкой. И всё сущее должно свершиться там, где всё началось. Нежить пришла в мир через мою смерть в той деревне. Новая сущность родится из смерти мира — в том же месте.

Он поднял руку, и камни выстроились в линию перед ним.

— Мы не будем ждать. Мы вызовем бурю, которая за один день сотрёт реальность в пыль. Молнии будут бить в землю, пробуждая каждую кость, каждый намёк на смерть, что таится в почве. Гром заглушит последние крики, рёв ветра смешает прах городов с пеплом небес. А когда всё стихнет… - Саймон Дарк смолк, сжимая костяную длань, - Останусь ли только я? И что же получится в результате такой силы...

Свет в его глазницах вспыхнул, на миг осветив очертания и шрамы на черепе нежити.

— Приготовься и объяви сборы, — приказал Костяной Владыка. — Мы выступаем незамедлительно. Скажи всем идти к тому месту. К тому полю у старой реки. Встать вокруг. И ждать. А когда земля под ногами задрожит и камни запоют... Пусть ветер разнесёт кости и прах наших врагов.

Костяной Смотритель вытянулся, озадачило выслушав странную речь.

— Господин, какова цель столь спешного похода?

— Цель... — многоголосый скрежет Саймона Дарка рассек мертвый воздух, — Начать ритуал и ускорить его как можно скорее. Если Чернобог наполняет миры смертью… - Костяной Владыка поднял кулак к затянутому облаками небу, - Я подарю ему такую смерть, от которой содрогнется свет.

Он посмотрел на своего старого слугу, и в ответе Саймона Дарка вдруг мелькнуло отдалённое чувство созерцания, что могло бы сойти за последний проблеск той самой человеческой иронии.

— Это будет достойное зрелище. Не правда ли?

Скелет молчал. Это было смелое объявление войны самому фундаменту реальности. Старый скелет развернулся и зашагал прочь, его кости поскрипывали, разнося лёгкое эхо. Вскоре, Саймон Дарк остался один на вершине мира, который он построил лишь для того, чтобы рассматривать окружающий далёкий ландшафт.

Он посмотрел на пять камней, на мёртвые тени своего царства внизу. Не было сомнений, не было сожалений. Была лишь абсолютная, леденящая ясность перед предстоящим последним походом.

Спустившись со шпиля, Саймон Дарк сделал шаг вперёд, и мир вокруг него вздохнул — не так, как дышат живые, а как вздыхает старая дверь в заброшенном доме. Путь к деревне не был дорогой в обычном смысле — это была складка в ткани реальности, которую ему предстояло пройти. Теперь там должно было начаться нечто третье. Или всё должно было незамедлительно окончиться.

А внизу, в идеальных улицах мёртвых городов, впервые за все годы совершенного порядка, что-то дрогнуло. Камень в мостовой дал не санкционированную чертежом трещину. Тишина смолкла, прислушиваясь. И  это был не звук конца, а была тишина перед рёвом.

---

Не так, как шли живые армии — со знамёнами, песнями и рёвом. Орда Костяного Владыки двигалась в абсолютной тишине, нарушаемой лишь звоном доспехов, скрежетом камня о камень, мерным шорохом пепла под ногами. Земля под ногами орды теряла цвет и запах, превращаясь в рыхлый, серый грунт, усеянный мелкими, острыми осколками.

В строю шагали не только воины. Среди них виднелись колесницы запряжённые боевыми конями, чьи рёбра ходили ходуном при каждом шаге, а вместо глазниц горели тусклые огни. Были и те, кого смерть не успела очистить полностью: зомби с обвисшими клочьями кожи, которые хлестали их по костям на ветру, словно грязные тряпки. Некоторые скелеты несли щиты, пробитые насквозь, но продолжали держать строй, потому что воля Владыки была неоспоримой. Они проходили сквозь препятствия, ломая сухие ветви и кроша камни, не замедляя шага. Их оружие было таким же разношёрстным, как и они сами: от сияющих клинков до обломков кос и заточенных костей.

Путь лежал туда, где когда-то стояла его деревня. Там, где Саймон Дарк умер в грязной канаве. Там, где всё началось. Они шли семь дней и семь ночей. На восьмой день перед ними открылась равнина, плоская, серая пустошь и посреди этого — то самое место. Казалось невероятным, что здесь, в самом сердце преображённого им мира, этот клочок земли упрямо хранил тот же вид, что и в день его смерти. Никакого памятника, никакого знака, ничего с тех пор не изменилось, только руины ещё сильнее обрушились. Саймон Дарк остановился. Его орда — бесчисленные воины-скелеты, зомби, големы, призраки — покрыли окружающие земли, заполонив всё своими телами.

Оказавшись среди знакомых руин, Саймон Дарк в последний раз обошёл своё поселение. Перед его взглядом промелькнули воспоминания, его детство, его творения. Он находил игрушки которые когда-то сделал, находил их среди пепла и углей разрушенных домов. Осматривая их, мертвец будто вновь пытался почувствовать приятные ощущения от того, как когда-то сделал эти игрушки собственными руками. Его костяные пальцы наткнулись на полуистлевшую деревянную лошадку, у которой отломана одна нога. Краска слезла, но в зазубрине на спине ещё угадывался след ножа ремесленника. Но в том месте где было сердце теперь ничего не осталось - тоска наполняло его, а в месте с ней и чувство сожаления и горечь утраты всего. На миг в памяти всплыл смех, не его, а чей-то другого, и тёплый весенний ветер. Память тут же рассыпалась, как труха.

Скелеты молча наблюдали, собирая из оставшихся сооружений конструкцию, на которой произойдёт ритуал. Насыпь огороженная досками, камнями, кольями, черепицей - так ритуальная башня обрела свой вид, возвышаясь немного над землёй. Но взойдя на неё, Саймон Дарк мог увидеть вдалеке мельницу, мог вновь ощутить порыв вечернего ветра, колышущий колпак его одеяний.

Когда солнечный свет зашёл за горизонт и наступили сумерки, Саймон Дарк сложил руки перед собой стоя по центру вершины башни и погрузился в молчании. Магические артефакты начали вращаться вокруг него, медленно мерцая и направляя свои лучи в мертвеца. Облака начали сгущаться и вдалеке начало греметь, поднялся ветер и стало стремительно темнеть вокруг. С наступлением бури пробил час начала ритуала.

Под ногами Костяного Владыки начали прорисовываться разные символы. Их очертания прорисовывались с каждым произнесённым шёпотом мертвеца, лучи артефактов начали искрить выжигая одеяния Саймона Дарка, а из контуров символов начали подниматься голубые языки пламени. Голос усиливался и в башню начали ударять яркие вспышки и стрелы молний. Природа этого мира дала понять свою несогласность к происходящему, но процесс уже было не остановить.

Сперва артефакты разбились, высвобождая свою силу, которая окутала тело мертвеца. Кости и одежда загорелись голубым пламенем, сдерживаемым лишь проступившими на камне защитными символами. Громко произнося и повторяя слова, он использовал своё тело в качестве шестого элемента - к такому решению мертвец пришёл после долгих размышлений и предположений. Пять камней были инструментами, способными созерцать над высшими магическими чарами и двигать механизм реальности. Для финального шага, для толчка через порог, требовался катализатор — звено, которого не было ни в одном пророчестве. Таким звеном стало его собственное существо — первородное творение Чернобога, сосуд, которым он и был, изначально наполненный иной, мертвой эссенцией. Сила, дремавшая в нём с момента воскрешения, было олицетворением воли его создателя. Но теперь Саймон Дарк обратит её против замысла жестокого покровителя. Он не позволит этой силе созреть и воплотиться в нечто, угодное Чернобогу.

И в теле эта сила созрела. За долгие годы, плод таинственного элемента, что был чужд любой жизненной силе, откликнулся и в унисон начал кружиться с другими артефактами. Тело мертвеца не потеряло очертаний, но стало поглощать слияние лучей, наполняясь иной мощью. Тело окрепло, представляя мертвеца в новом воплощении. Саймон Дарк воплотился в лича, могущественнее и мрачнее, став Прородителем мёртвых, сотворив филактерию как новый артефакт этого мира. Его несколько пар рук раскинулись словно крылья, его грудная клетка расширялась, а громкий крик непрерывно распростронялся сквозь леса и горы.

Но резонанс силы оказался столь великим, а поток стремительным, из-за чего ритуал вышел из под контроля. Предопределённые за долгие годы эффекты ритуала были встречены сопротивлением, словно мир имел иммунитет и его тело отторгало внушаемую болезнь. Молнии стали ударять чаще и сильнее, разжигая башню и ударяя по телам окружающей нежити. Тело лича стало поглощать энергию нежити и высвобождать больше, порождая новые потоки силы. Рядом с упавшими костями из под земли поднимались новые скелеты, более грозные и крепкие чем прежде. Земля под ногами затрепетала. Это была не та управляемая катастрофа, которую планировал Саймон Дарк. Ритуал вышел за границы его воли, превратившись в саморазрушающуюся магическую цепную реакцию. Высвобожденная и трансформированная энергия артефактов, помноженная на силу его филактерии, не просто изменяла мир — она пожирала его состояние с ненасытной жадностью, немедленно замещая искажёнными подобиями.

С волной необузданного шторма, вскоре костяные леса полыхали синим огнём, остатки рек кипели, а монументы городов накрывались страхом и агонией, плавя укрепления как воск. Всё, что некогда сотворил Костяной Владыка плавилось в его же хаосе. Так начался Некрогеддон - земляной покров покрывался костями, озарялся светом молний и горящих костей, а из под их пепла пробуждались новые скелеты. Неистовые духи наполняли облака огнём сжигая воздух, и клубы дыма наполняли всё вокруг. Яркие вспышки рассекали землю, озёры и моря вскипали, и пар их ставновился токсичным и едким. И некуда было податься людям, осознавая что не останется никакого укрытия. Ни один крепкий воин не мог побороть такое явление, и не осталось больше ни магов, ни чародеев способных совладать с напастью. Всё человечество, что осталось в живых, чувствовало непреодолимый холод в сердце, остужающий огонь и жар жизни, а разум оборачивался непреодолимым бешенством, агонией и пыткой, сводя с ума и заставляя нападать друг на друга.

Поток энергии рос, наполнялся ещё большей необузданной силой, ещё пуще и громче расходились молнии. Несколько искр оказались столь мощными, что погасили свет в левой глазнице лича и оставили ещё больше шрамов на его костяном лике. Волна Некрогеддона накрыла континент. Саймон чувствовал, как его воля распространяется на тысячи километров. Он наблюдал за всем окружающим миром и видел всё: каждую поднявшуюся кость, каждого кричащего человека, каждый предмет, теряющий форму, и самую ткань бытия, клубящуюся в агонии перевоплощения с костяным покровом. Он стоял в эпицентре всех событий, вокруг которой рушился старый мир. И в этот миг абсолютной, всепоглощающей власти над смертью, в его сознании, теперь холодном и безграничном, как ледяная пустота между звёздами, возник единственный, пронзительный вопрос, заглушавший даже рёв умирающего мира:

«Почему Он молчит? Где Чернобог? Я поджег Его жертвенный костёр из целого мира. Я разорвал завесу, которую Он стремился истончить веками. Я совершил последнее, невозможное деяние по Его указанию... или вопреки Ему? Так где же его взгляд? Присутствует ли он рядом... Или...» — мысль прородителя Саймона Дарка замерла, наткнувшись на бездонную, кошмарную возможность, — «...или я и есть теперь то, чем был задуман...»

А вокруг, в огне и пепле, мир продолжал гореть, не дожидаясь ответа.

Глава XII
Тьма наступила, но хаос не отступал.

Гром не смолкал. Он был рёвом самой ткани бытия, которую рвали на части изнутри. Башня из костей и пепла, с вершины которой Саймон Дарк запустил финальный ритуал, перестала существовать. Её поглотила колонна свирепого, сине-белого пламени, в центре которой парил он — бывший человек, ставший элементом катастрофы. Это была смерть, принявшая форму энергии. Каждая молния, что хлестала с почерневшего неба, выжигала из земли последние следы жизни: теплоту угасшего очага, вкус первого дождя, эхо детского смеха, как будто его никогда и не было. Почва под ногами армии нежити трескалась и испарялась, превращаясь в серый туман, который конденсировался в острые кристаллы костяного песка.

Армии Саймона Дарка, его бесчисленные легионы, стали топливом. Синий огонь лизал их кости, разрушая и разбирая, вытягивая магическую силу, прикованную некромантией, и вплетая её в растущий вихрь вокруг своего владыки. Скелеты застывали на мгновение, словно в поклоне, а затем рассыпались в пыль, которая тут же втягивалась в бурю. Затем пришла очередь творений. Костяные леса, эти жуткие пародии на рощи, вспыхнули как факелы их стволы. Их пламя было обжигающим и бездымным, оно пожирало деревья, оставляя после себя лишь пустоту. Реки грязи и пепла закипели и устремились ввысь, образуя горящие смерчи, вращая вокруг эпицентра, подпитывая его энергию. Сам мир сжимался, как сердце в предсмертном ударе. Горы плавились и извергали дым, из их трещин вытекала лава, превращаясь в стекловидные потоки, которые тут же крошились в пыль. Воздух становился густым, едким, наполненным звоном и грохотом пробудившихся и умирающих вулканов. Воды испарялись, не оставляя пара, а превращаясь в едкий туман, обращаясь в ядовитую смесь. Всё, что когда-либо дышало, росло или ползало по поверхности этого мира, необратимо погибало.

И в центре этого ада, лич вновь менялся. Тело и его костяная форма вновь меняло очертание, со стороны казалось, что всё переплавлялось. Кости, обугленные синим пламенем, теряли пористость, становясь гладкими, тёмными как обсидиан, пронизанным прожилками тёмной синевы. Трещины на черепе затягивались в искусные, жуткие узоры. Его грудная клетка расширилась, став похожей на ребра некоего гигантского существа, а в её пустоте закрутились малые вихри — души, магия, сама эссенция мира, которые теперь, без всякой воли, поглощались вновь.

Одеяния сгорели, выпуская теневые покровы на их месте. Теперь его окружал ореол мерцающих оттенков и бледного света, скрывающийся за очертанием колпака. Множество рук теперь казались высеченными из чёрного льда и каменной пыли. Они перемещались вокруг Саймона Дарка, впитывая потоки разрушения. Его разум растягивался и больше не был единой точкой сознания. Теперь разум принял образ паутины, раскинутой над всем умирающим миром. Он чувствовал последний вздох каждой травинки, слышал беззвучный вопль гор, теряющих форму. Видел, как из-под земли в последний раз вырывались призрачные образы прошлого, мгновенно испаряющиеся в энергетическом поле. Это было единение с агонией. Саймон Дарк больше не был мертвецом, не был личом. Он был точкой сингулярности, где смерть его обители концентрировалась, уплотнялась и воплотилась в новом виде.

Так предстал Архипротолич.

Тело Саймона Дарка обоженно голубым пламенем артефактов и вывернуто силой некротической энергии, подкреплённое всплеском мёртвого мира. В ледяных глубинах разума Архипротолича не осталось места для столь слабых человеческой реакции, что были когда-то. Его грудная клетка — ребристый собор, в пустотах которого бушевали вихри поглощённых душ. Левая глазница, погашенная вспышкой собственной мощи, зияла чёрной бездной и испускала лёгкое сияющее излучение, в то время как в правой мерцала и пульсировала нечеловеческая синева артефакта, теперь ставшая его сутью. Несколько пар костяных рук, раскинутых как крылья, по форме своей напоминали скульптуры, вокруг которых медленно вращались останки погибшего мира.

Но с мощью пришло и бремя, несравнимое ни с чем, что знало человечество. Его разум теперь ощущал не триумф, а глухую, бездонную пустоту в месте, где жил раньше. Внимая тишине, заменившую гул городов, Саймон Дарк покрылся холодом, вставший на место тепла дыхания миллионов. Он видел отсутствие будущего, надежд, споров, улыбок, ошибок и открытий. Восприятие перестраивалось, но не могло стереть память. То, что он когда-то чувствовал как «горе», теперь переросло в осознание ответственности: каждая поглощённая душа, каждый угасший звук, каждый стёртый с лица реальности пейзаж — всё это теперь было в нём. Саймон Дарк нёс на себе тяжесть невинных жизней, его чувство вины было фактом его существования, столь же неотъемлемое, как тепло исходящее от солнечного света. Его новое одиночество сдавливало, вынуждая быть один на один с вечностью.

И вот наше повествование вернулось туда, с чего началась история — к существу, возвышающемуся над прахом своего дома. Но теперь его взгляд был иным. Человеческие чувства — горечь утраты, сожаление, тоска — отступали, как вода в песок, растворяясь в просторном океане нового бытия. Они не исчезли сразу, а превратились в далёкие, призрачные отголоски эха, в тихий шёпот на краю всепоглощающего гула космических потоков. Он смотрел на осколки своего мира, сжимавшиеся в его ладонях, и больше не ощущал боли в её человеческом понимании. Грань между разрушителем и творцом в нём стёрлась, оставив только нейтральное, неумолимое осознание созвучное с выражением «Я есть». Его восприятие перестраивалось, отбрасывая предрассудки и отказываясь от обыденного понимания поступательного времени, от простых эмоций, поднимаясь к точке зрения вечности, откуда жизнь и смерть казались лишь разными узорами на одной и той же ткани.

---

И тогда Архипротолич увидел Чернобога.

Его форма была неуловима — то сгусток пронизывающего мрака, то силуэт из сломанных перспектив, то просто ощущение древнего, ненасытного голода. Он не смотрел на умирающий мир с жадностью. Он смотрел с разочарованным любопытством. Чернобог не пришёл забрать свою добычу. Он наблюдал. И в его безликом присутствии Архипротолич прочёл не злорадство и не ярость, а лёгкое, почти насмешливое удивление, быстро сменившееся невозмутимым интересом.

Мысленный образ пронзил разум Архипротолича, отточенная и ядовитая, как шип, наполняясь тем, что можно было бы назвать восхищением: «Ты. пожрал. не. только. мир. Ты. пожрал. и. самого. себя. И стал. чем-то. иным. что Я. хотел.»

Архипротолич не ответил, он почувствовал ментальное прикосновение к разуму, как железная цепь, обвившаяся вокруг его сознания. Его сознание было занято титанической работой по перемалыванию реальности. Но он воспринял присутствие и прочёл в нём лишь презрительное удивление.

"Я наделял. Тебя. Смертью. А ты. Превратил. Её. В искусство. Мир. Что гнил. В страданиях. Теперь. Мёртв. Совсем. Чистая. Совершенная. Смерть. Присоединись. Ко мне. Вместе. Мы. Заразим. Другие. Миры. Но уже. Иначе. Ты. Будешь. Моим. Мечом." Слова были правильны и льстивы. Но в глубине разума Архипротолича, в тех местах, где ещё не прошло эхо от голосов поглощённых миллионов, возникло чувство протеста, подкреплённое воспоминанием отданной дани его человечности, что обозначало его выбор, а не повиновение. И тут, в потоке слов Чернобога, Архипротолич уловил именно то, что видел раньше: мнимая цель. Чернобог не дарует ей, а скорее навязывает. Архипротолич почувствовал, как Чернобог медленно втягивает его в объятие покорности. Цепь, обвившаяся вокруг его разума начала испаряться, подобно уходу инея с тёплым восходом.

— Я не встану на этот путь, — голос его был хриплым, искаженным, новым, но в нём звучала древняя, непоколебимая твёрдость. — Я отказываюсь, так как избрал иное виденье, когда кончался мой мир. И это был выбор, сотканный не по твоей воли.

"Слишком. Много. Порядка. В твоём. Хаосе." — произнёс Чернобог, и теперь его голос был пуст, обнажив нечто острое, почти озадаченное. Как если бы король услышал дерзкое возражение от своего же арлекина.

Чернобог будто отвёл взгляд и сквозь остатки материи устремил его в бескрайнюю космическую тьму. Он не ожидал отказа, не готовился к этому - существо, что он создал, сбежало от его власти. Тень таяла, обращаясь вспять. И последним, что уловил Архипротолич, был отзвук намерения, чудовищного в своей простоте: «Есть и другие миры. Более спелые. Более сочные.»

И перед тем как он исчез, Чернобог оставлял своё творение догорать среди руин, которые оно же и породило. В том взгляде не было вызова равному. Было снисходительное, скучающее прощание. Абсолютная уверенность в том, что эта новая сущность — пыль, случайный узор на стекле, недостойный внимания. Его уход оставил после себя лишь горький осадок полного отвержения.

Ярости не последовало. Чернобог посчитал его никчёмным и отверг существование такой сущности. Архипротолич находился среди руин, и в его сознании возникло понимание: его трагедия, его жертва, его преступление и его вознесение — всё это было незначительным эпизодом в чужой, бесконечно длинной игре. Саймон Дарк остался один, по-настоящему. В абсолютной тишине, треск ломающейся материи и рёв разрушенного мира стих и тот был поглощён почти полностью. Вокруг плавал лишь разреженный пепел и осколки бывшей родины. Холодный свет далёких, безразличных звёзд пробивался сквозь порванный покров реальности. Его трансформация завершилась. Он был цельным, мощным, холодным и абсолютно ненужным тому, кто дал ему это начало. Яркой искрой вспыхнула и проскочила идея, как звезда сквозь затянутые облака.

Я могу завершить это. Я должен остановить его.

Он был создан не для власти, не для славы. Он повернулся в намеченный путь, и именно в этот миг глубочайшей, космической отверженности, когда не осталось даже врага, на которого можно было бы направить свою пустоту, реальность вокруг него схлопнулась. Руины мира, пепел, синее пламя — всё потускнело и стало похоже на блёклый гобелен, висящий в пустоте. Архипротолич находился на бесконечно протяжённой, гладкой плоскости цвета тёмного опала. По окружности, возвышались троны. Из неумолимого течения времени, из яростного горения созидания, из текучести иллюзий.

Теперь, Саймон Дарк встретил и познал Совет Прото-Существ, представ перед ними.

Он знал их. Знание всплыло из поглощённых им эха мира, из шёпота артефактов. Их имена были созвучны и прекрасны, одновременно неосязаемы как воздух и прочнее твёрдости материи, а тела озарённые светом разных звёзд. Зал Совета был точкой абсолютного нейтралитета, нулевым меридианом бытия, а его тёмно-опаловая плоскость не имела ни верха, ни низа.

На одном троне сидела фигура, чьи очертания дрожали и мерцали, как мираж над раскалёнными песками. Сферическое тело, поверхность которого было покрыто мерцающими трещинами, и этом теле зиял один-единственный глаз из бездонной глубины, лишённый зрачка и радужки, в которой переливались краски забытых снов и кошмаров. Под глазом красовалась постоянная, не меняющаяся гримаса — широкая, застывшая и зубастая улыбка. Драглактор было его имя. Его пронзительный взгляд единственного зоркого глаза был тяжелее целой горной цепи. Он был Ткачом Иллюзий, и сама реальность в его присутствии казалась немного менее надёжной, словно декорация, за которой он наблюдал с любопытством.

На другом — существо, напоминавшее сгусток звёздного пламени и вулканической ярости. Его форма постоянно колыхалась, как пламя в невесомости, но в её ядре зримо пульсировала невообразимая плотность — будто самая яркая вспышка была сжата до размеров гиганта. Эфги’ахтором звали его. От него исходила мощное, грозное тепло, способное переплавить миры между собой. Каждое его небрежное движение источало волны первозданного жара, от которого меркли звёзды, и само пространство вокруг него слегка искривлялось, не выдерживая соседства с такой концентрацией созидательной мощи.

Третий трон казался пустым, но если смотреть краем зрения, можно было увидеть там бесконечную спираль песочных часов, внутри которой мелькали и гасли мириады судеб. Длинные, гибкие конечности тянулись к этой спирали. Третьего представителя именовали Абигордом, и Время было его троном и его одеянием. Его лик был текучим и пластичным — то вытягивался в бесконечно тонкую линию будущего, то сжимался в плотную точку настоящего, то расплывался в размытое пятно прошлого, а его беззвучное присутствие навевало ощущение неумолимого, вечного движения, перед которым меркли любые мгновения.

И перед ними, в центре круга, поддерживая серебряные нити множеством конечностей, восседал Элларис, в котором мерцали отсветы далёких, только зарождающихся возможностей. Его лицо, если оно было, оставалось непознаваемым. Десятки тончайших конечностей плавно двигались вокруг него, поправляя и плетя невидимые нити вероятностей. Он был Глашатаем, прямым проводником воли того, что находилось за ними. Его голос, когда он звучал, был не громче мысли, но обладал свойством абсолютной ясности, гармонично вплетаясь в саму тишину Зала, как басовая нота в симфонию мироздания.

Они были не богами в человеческом понимании, а скорее архетипами, взглянувшими на себя со стороны и обретшими голос. Охватить взором их образы было все равно что созерцать саму гравитацию или энтропию — осознавать фундаментальную, безличную силу, чьё существование было невозможно оспорить.

— Мы наблюдали за вспышкой, — прозвучал голос Эфги’ахтора. Это был гул жара, переведённый на язык смысла. — Ты разорвал  пелену своего мира. Высвободил энергию и присвоил силу самих элементов, бывших опорой границ материи.

— Преступление против установленного манифеста нашего творения, — добавил голос Абигорда. Сухой, как шелест страниц в бесконечной библиотеке. — Линия судьбы твоего мира была обрушена. Образовалась неустойчивая петля и жизненный цикл был разрушен.

Драглактор ничего не сказал. Он лишь смотрел и в этом взгляде Архипротолич почувствовал изумление и ехидное остервенение. Его рассматривали как новую, сложную фигуру, будто явилось новым феноменом со времён зарождения Вселенной.

Элларис медленно вознёс руку, - жест, требующий внимания всех присутствующих.

— Он действовал по воле чужих губительных намерений, не заложенных в наших догмах, — проговорил Элларис. Его «голос» был тише ветра, но слышен яснее всего остального. — Он — плод отравленной мысли. После едкого вмешательства Чиндорта, оставив неизгладимые следы, свершилось вопиющее нарушение и теперь нужно выдвигать решение, как поступить дальше. Быть может, - сущность указало на Архипротолича, - Эта случайность была преднамеренной.

— Это не оправдывает хаос, — прогремел Эфги’ахтор. — Созидание имеет порядок. Проделанный путь этим существом был актом осквернения нашего коллективного воздаяния, в который было вложено слишком много невосполнимых сил.

— Порядок… — впервые заговорил Архипротолич. Его голос, многоголосый скрежет, каким он был в мире живых, здесь стал тише, но приобрёл сухой, безэховый оттенок. — …был единственной целью. Моя реальность покрывалась хворью и гнилью, что разрослись и заразили недугом всё живое. Чернобог предложил мне присоединиться к его деянию — заразить новые миры, дать смерти новую пищу. Я отказал его зову, потому что я видел разницу. Если это преступление, то это преступление в пользу порядка, а не его нарушение.

— Это чужеродный монумент, — парировал Абигорд. — Мёртвое и чуждое нашему замыслу. Время в твоём новом царстве застыло. Это противоречит течению бытия, что было даровано людям.

— А что есть время для мёртвых? — спросил Архипротолич, и синева в его глазнице мерцала. — Оно — тщетная попытка живых отмерить свой конец. Я отменил его и такую цену я возложил против деяния Чернобога.

В этот миг, глядя на эти колоссальные воплощения, Саймон Дарк погрузился в размышления и пришёл к откровенным мыслям. Они были совершенны, вечны, незыблемы, представители Совета и были этим порядком. Но одновременно, они оказались рабами, потому их воля была всего лишь обязательной функцией. В них не было места сомнению, которое могло перерастать в выбор. А в нём — было. Глубоко внутри под грудой пепла, под тяжестью вины и тяжестью бессмертия, всё ещё тлела искра и её нельзя было назвать душой в человеческом понимании, так как она сгорела с миром. А нечто иное: квинтэссенция воли, именно это позволяло ему стоять вопреки грозного устрашаещего взора величественного Совета и говорить «Я», превозмогая и противостоя любому гневу гласа закона.

Наступила оглушающая и пронзительная тишина. Космические гиганты обменивались незримыми взглядами, потоками мысли. Архипротолич чувствовал, как его обсуждают, обмениваясь разными аргументами. Его природу, сотканную из смерти, скреплённую волей и артефактами, оценивали на прочность, на полезность, хотя и чувствовали в нём угрозу.

— Он силён для новорождённого, — наконец изрёк Драглактор. Его первый отблеск голоса был похож на шепот из тысячи разных уст произнесённых одновременно. — Силён в своей форме. Он — воплощённый Конец пути. Для Чиндорта он помеха.

— Он уничтожил целый мир! — в голосе Эфги’ахтора прозвучали ноты возмущения и протеста, подобные грому.

— Он завершил то, что начал другой, — оставался невозмутимым Элларис. — И в этом завершении проявилась воля, не рождённая волей тирана. Это интересно. Веретено обратило на это своё внимание.

При этом имени — Веретено Судеб — даже могучие Прото-Существа  проявили едва уловимую, почтительную сдержанность. Элларис повернулся к Архипротоличу.

— После того, что ты совершил, отныне ты ищешь свою роль. Ты отвергнут своим творцом и не вписываешься в понимание Совета. Тебе следует осознать, что ты — случайность. Но во Вселенной, сотканной из предопределённых нитей, случайность — это плоды творения мысли единого и первобытного источника. Пути правосудия таинственны и незримы, даже для тех, кто ткёт полотно бытия. — Он сдвинулся, и пространство вокруг них поплыло. Зал Совета растворился, сменившись видением ослепительной сложности.

Они медленно вращались в сердце космического механизма. Вокруг них, уходя ввысь и вглубь, в бесконечность, простиралась структура из сплетённых светящихся нитей. Это были потоки судьбы, памяти, законов физики, снов и надежд. Они пели тихую, многоголосую песнь о том, что было, есть и может быть. Это было оно, Веретено, Каркас реальности. Тут и там нити были обуглены, порваны или заплетены в болезненные, тугие узлы.

— Тот, кого ты называешь по имени Чернобог — один из тех, кто рвёт нити, — сказал Элларис, указывая на один из чёрных нитей. — Он не просто убивает миры. Он разрушает узор, вплетая в него страдание и разложение, чтобы ослабить всю ткань. Он — болезнь для окружающего мира. И он считает тебя неудачным экспериментом. — Глашатай повернул свой взор к Архипротоличу. — Но Веретено видит иначе. Ты родился из его яда, но твоя суть — не хаотическое пожирание. Ты ставишь точку. Там, где он сеет гниющий беспорядок, ты можешь победить и вернуть всё к исходному балансу.

Иногда, когда взгляд одного из Прото-существ скользил по Саймону Дарку, в глубине тёмных черт зала вспыхивало и тут же гасло пятно цвета: багровая вспышка, подобная углям в сердце вулкана, или редкая лазурная рябь, порождённая иллюзией, или мерцание, похожее на иней на чёрном бархате. В памяти Архипротолича, хранящей пыль знаний поглощённого мира, шевельнулся обрывок: легенды о крылатых владыках, пришедших с небес и бесследно исчезнувших за века до того, как хворь и гниль начали точить корни растений. Были ли это они — или лишь тени, отброшенные их былой славой? Перед мысленным взором Архипротолича замелькали образы. Руины других миров, погубленных Чернобогом. Каждый разрушенный мир обратился в разруху и мрак, растянутый во времени, полусгнивший, корчащийся в агонии. И среди них — свежий, едва различимый след отступления. Чернобог уже двинулся дальше, к новой жертве.

— Он ушёл, — заметил Архипротолич.

— Он всегда уходит, — ответил Элларис. — Он не воюет с нами в открытую. Он саботирует, отравляет, бежит и сеет сомнения. Пока он свободен, нити будут рваться. Совет ограничен в своих действиях. - В словах Глашатая сквозила не беспомощность, а  стратегическая реальность.

— Ты предлагаешь мне бороться с ним? — в голосе Архипротолича зазвенел лёд.

— Я не предлагаю ничего, — парировал Элларис. — Веретено показывает путь. Ты можешь остаться здесь и Мы найдём способ стабилизировать тебя и дать тебе новый смысл. Возможно, поместим в один из карманных измерений Абигорда. — Пауза была красноречивее любых угроз. — Или ты можешь пойти по его следу. Не для того, чтобы отомстить. Месть — эмоция, а ты должен отбросить её последние остатки. Иди, чтобы очистить его зараженные раны своей решимостью. Стань охотником, могильщиком для его творений.

Зазвучал неприятным эхом голос Драглактора:

— Это риск. Он может обратить твою силу против тебя. Или, что вероятнее, просто уничтожит, как досадную помеху. Ты для него — никто.

— Я уже никто, — ответил Архипротолич, глядя на призрачные образы сгоревших поселений. — Для моего мира. Даже для вас. Но эта «никчёмность» даёт свободу. У меня нет задачи созидания, как у вас. Нет жажды разрушения, как у него. У меня есть только знание, которое я воплотил и храню в себе.

Элларис замер, его тончайшие конечности, поправлявшие невидимые нити вероятностей, застыли. Казалось, он прислушивался к тихому гулу, исходившему не из зала, а из самой ткани мироздания, обвивавшей его. Этот гул разносился ритмичным, размеренным, похожим на биение гигантского сердца или равномерное вращение шестерён космического механизма. Так говорило Веретено. Глашатай медленно повернулся к Архипротоличу, и в его безликом присутствии проступила тень неотвратимости, холодной и точной, как лезвие судьбы.

— Путь, что указывает Веретено, ведёт к Возмездию, — заговорил Элларис, и каждый его звук ложился на душу Архипротолича, как печать. — Но один, даже наделённый твоей силой конца, ты — лишь острый камень, брошенный в приливную волну. Веретено прозревает нити глубже, — продолжил Элларис, его голос стал тише, но оттого ещё весомее. — На твоём пути встретятся двое. Не союзники по договору, не слуги по приказу. Они будут тебе товарищами, ближе которых ты не обретёшь во всей бескрайности миров. Их судьбы, как и твоя, искорёжены потерями, их воли отточены скорбью и яростью. Вместе, втроём, вы зажёте пламя Четвёртого Света. Он родится из вашего союза, из противостояния ваших трёх судеб единой тьме. И лишь тогда, вы сможете нанести непоправимую рану. Пусть и ценой, которая отольётся гибелью многих.

В тишине, последовавшей за пророчеством, Архипротолич чувствовал, как древние слова оракула сплетаются с новым предсказанием, образуя жуткую, неотвратимую узорную дорогу в будущее. Сомнение и тревога, последние отголоски человеческой натуры, шевельнулись в нём, но были тут же поглощены рассудительностью. Архипротолич был выше того, что могло породить стремление действовать ради мести, но его подталкивал долг - существо, которое воплотилось в смерти целого мира, нарушая заложенные границы и запреты, имеет не право, а обязанность встать на пути разрушителя. И если это потребует гибели миров, то он понесёт эту ношу, как понёс ношу своего собственного естества.

— Как… — его голос прозвучал сухо, словно трение одного камня о другой. — Как существо в лице Чиндорта, рождённое подобным вашему замыслу, смогло стать такой угрозой?

Элларис, казалось, не шелохнулся, но пространство вокруг него сгустилось, наполнившись горечью тысячелетнего упущения.

— Чувство извратило его, которое должно было быть выжено при его сотворении. Месть затмила его разум, изменила его природу. Он позабыл своё место и возжелал не созидать миры по воле Совета, а пожирать их, насыщаясь той самой хворью и горечью разложения, что является лишь недугом нашего творения, вознамерился контролировать наши силы и остаться единственным контролирующим звеном.

Вопросы роем поднялись в разуме Архипротолича. Если Совет так всемогущ, почему не устранил угрозу сразу? Если Веретено всевидеще, почему позволило нити мести вплестись в судьбу Прото-Существа? Не являлись ли они сами, в своей оторванности от боли творимых ими миров, источник этой уязвимости? Не породили ли они сами Чернобога своей безличной волей? Но Саймон Дарк не произнёс их вслух. Эти вопросы стали теперь его личной стезёй, которую нужно познать.

Элларис кивнул и этот жест колыхнул свет вокруг него.

— Тогда выбор сделан. Запомни, Архипротолич: не поддавайся искушению затмить свой взор в порыве иных идей. Не бездействуй в мнимом созерцании. Будь тем, кто приходит и задувает искру ярости и гнева.

Эти слова эхом отозвались в нём вспышкой из другого времени, будто фрагмент воспоминания, которого ещё не произошло. Архипротолич слегка повернулся, и странное видение настигло его взор. Его окружали три фигуры, до боли знакомые, но лица и доспехи были в тени, от чего Саймон Дарк не признал их. Только отблеск пламени бегал по рукоятям их мечей и лат.

— Мы не дадим тебе нашей силы, — заявил Эфги’ахтор, возвращая сознание и внимание Архипротолича. Хотя из-за его образа проявился другой малый свет, но более сконцентрированный, словно другое существо выглядывало из-за него, — Ты — самостоятельная аномалия. Иди своей дорогой.

— Но знай, — добавил Абигорд и голос его был подобен звуку рвущихся страниц, а спираль времени на его троне замерла, — если твой путь настигнет хаос, мы вмешаемся. И последнее слово наше настигнет тебя.

Архипротолич ничего не ответил, выслушав прощальные речи Совета. Он уже отвернулся, решив окончить беседу. Элларис одним жестом раскрыл перед ним разрыв, а за ним виднелась бескрайняя пустота, как усеянная мёртвыми звёздами и тёмными пятнами погибших миров, так и пронизанная живым космосом. Вдалеке, словно гниющие плоды на космической лозе, медленно вращались тёмные, искорежённые сферы — миры, которых коснулся Чернобог. От многих остались лишь кольца обломков, мерцающих в угасающем свете. Всюду витал незримый шёпот — эхо миллиардов голосов, застигнутых врасплох концом, который не стал для них истинным покоем. И едва уловимая, ядовитая нить следа, ведущая в глубь этого космического простора.

Миры, до сих пор не познавшие хворь, горе и болезни, отличались выразительными красками и разносили вокруг чудесные и прекрасные ощущения. Так, по левому краю, медленно плыла сфера из переплетённых корней и сияющих листьев, представляющая собой целый мир-дерево, чьи ветви были усеяны городами из перламутра и света. От него веяло запахом влажной почвы, наполненный музыкальным звоном хрустальных колокольчиков. Жизнь там била ключом - сложная, хрупкая, не ведающая о тени, что скользит по краю её реальности. Следом мерцал мир-океан, где континенты были архипелагами плавучих покровов, а существа из ледяного сияния танцевали в бездонных глубинах. Их форма менялась с каждым мгновением, а общение было обменом цветовых вспышек, понятными лишь им. Это была жизнь, построенная на переплетении энергии и гармонии, столь же далёкая от костяного бытия Архипротолича, как день от ночи.

И тут же, среди этой красоты, застыла разруха. Чуть дальше висел мир, похожий на разбитое зеркало. Его осколки, всё ещё соединённые какими-то силами, медленно вращались, отражая неподвижные моменты разрушения, а из трещин сочился чёрный, вязкий туман. Чуть дальше находился ещё один мир, опутанный паутиной чёрных жил, которые пульсировали тусклым, алым светом. Жизнь там ещё теплилась, но то была жизнь в ловушке, погружённая в медленное удушье, растянутое на тысячелетия.

Архипротолич продолжил путь, разрезая своим беззвучным шествием пестроту мироздания, двигаясь сквозь эти миры. Не оглядываясь на тех существ, которые его судили. Не оглядываясь на пепел мира, который стал его колыбелью и могилой.

Он ступил на путь из теней и руин. Синева в его глазнице ярко вспыхнула, высвечивая дорогу в бездне. За ним разрыв закрылся, не оставив и звука. Саймон Дарк был мельче пылинки на витражном стекле мироздания, но его след отпечатывался раскалёнными пятнами.

---

В Зале Совета воцарилась тишина. После долгого молчания, огненные речи нарушили воцарившийся покой.

— Стоило ли отпускать его? — спросил Эфги’ахтор. В его голосе плескалось пламя, готовое то ли погаснуть от сомнения, то ли взметнуться яростным пожаром. Стоит лишь сильнее пустить ветер, и огонь мог потухнуть окончательно, или разжечься сильнее, породив необратимый разрушительный жар.

— Он пойдёт за ним, — медленно произнёс Драглактор и его улыбка медленно шевелилась, будто растирая друг о друга камни,- И прежним не вернётся.

— Веретено видит в нём потенциал, — безмятежно ответил Элларис - Пока что мы можем продолжить следить за ним в догадках, куда приведёт его путь.

— Или объявится удобный случай для устранения другого случая, — прошелестел Драглактор, растворяясь в тенях своего места. — Наблюдение за этим сулит новые откровения.

А по бесконечным, звёздным просторам, среди руин, что были когда-то мирами, одинокая фигура двигалась неспешно и неотвратимо. Саймон Дарк шёл по следам своего создателя, чтобы сделать то, на что у Совета не хватало воли. Он нёс в себе тишину своего мира — тишину, которая стала его голосом и его проклятием и теперь следовал чтобы найти смысл для своего чудовищного, одинокого существования. Чтобы его космическая скорбь и невыносимая ответственность наконец обрели цель. 

Чтобы положить конец жатве, начатой не им, но которую только он мог завершить.

Глава XIII
Реальности вспыхивали, как блики в стекле, и гасли, оставляя после себя лишь тонкий осадок и запах. Пустота на пути была наполнена густым, вязким звоном от эха угасших звёзд. Всплывали вопросы, как пузыри из глубины ледяного озера далёкого разума, с каждым новым миром, что пролетали мимо, как странный, мерцающий плод на космической лозе. Слова Эллариса обрели форму ментальных дискуссий и вращалось внутри, сталкиваясь, порождая новые предположения, а разговор в Зале Совета звучал в его костяной голове навязчивым эхом, словно заклинание, которое не получалось завершить. Путешествуя сквозь складки реальности, Архипротолич начал замечать странности. В одном мире он провёл лишь миг, но успел увидеть, как руины зарастают мхом столетиями. В другом — его шаг длился вечность, а звёзды вокруг застывали в неподвижном хороводе. Он чувствовал, как невидимый песок сыплется сквозь пальцы бытия, ускоряя или замедляя энтропию. В памяти всплыл образ из Зала Совета: существо со спиралью песочных часов вместо лица. Абигорд. Хранитель Времени. Неужели это он корректирует его путь? Или само Веретено искажает поток вокруг той, кто несёт в себе конец?

Существа проходящего нового мира были из чистого сияния и танцевали, не зная тьмы, и сама мысль о смерти была для них диковинной. Не знали их сердца ни о войнах, ни о голоде, ни о борьбе и власти. И не было ответов у Саймона  на вопросы ради чего были воплощены подобные оазисы. Только лишь для красоты, или у них был иной замысел? Но в этом совершенстве сквозила та же холодная отстранённость, что и у Прото-Существ. На фоне таких изысканных творений, его мир казался грубым, тленным, наполненный несправедливой болью, мгновенными короткими радостями и долгими страданиями. Был ли он садом, за которым недоглядели? Когда Чернобог впервые взглянул на его дом — увидел ли он уже готовую болезнь, или сам её туда принёс? Путь развернулся попытку прочитать великую и ужасную книгу мироздания.

Затем появились миры, которые заставили Архипротолича замедлиться и один такой мир привлёк внимание. Он скорее напоминал чёрный, скрюченный корень гигантского дерева, свисающий в пустоту. Поверхность его была неровной, словно покрытой струпьями тёмного камня и на этой поверхности кипела жизнь. Архипротолич, оставаясь незримым тенью, наблюдал. Он видел города, вырубленные в скалах, словно выгрызенные скульптуры. Башни из чёрного, пористого туфа и окаменевших костей вздымались к багровому, вечно сумеречному небу. Между ними сновали существа. Высокие, худые, с кожей цвета мрамора и ночи. Глаза их светились в полутьме жёлтым, голодным блеском, а пальцы заканчивались длинными, острыми когтями. Они носили одежды из плотной, узорчатой ткани и тёмных металлов, говорили на языке, полном шипящих согласных и гортанных звуков. Это были не дикие твари. Он видел учёных, склонившихся над свитками из высушенной кожи, на которых были начертаны сложные руны, говорившие о движении звёзд и течении подземных энергий. Он видел воинов в латах, напоминавших панцири гигантских насекомых, отражающих алыми вспышками свет чаш с вечно кипящей кровью, что служили здесь факелами. Он слышал гимны, что пелись в огромных, похожих на пещеры храмах — гимны не свету и жизни, а Вечной Прохладе Глубин и Сладости Первого Укуса.

"Сородичи вурдалаков," догадался Саймон Дарк. Но не те дикие, полузвериные твари, что некогда преследовали его в лесах родного мира. Это был народ, со своей историей, иерархией. Голод был для них не проклятием, а даром, основой философии и двигателем прогресса. От этого мира исходил привкус Чернобога, древний, впитавшийся, как влага в трухлявом бревне. Как если бы разрушение не было конечной целью, а лишь инструментом для создания чего-то нового и чудовищного. Леденящее любопытство смешивалось в Саймоне Дарке с глухим отторжением. Он не испытывал к ним ненависти. Они были пленниками своей природы, как он — пленником своего долга. Он отвернулся от мира ночных народов, оставив их в их багровых сумерках. Вопросов стало больше, а ясности — меньше. Вселенная оказалась не полем битвы добра и зла, а гигантским, запутанным клубком, где нити созидания и распада были сплетены так тесно, что уже не отличить одну от другой.

Так и оказалось. Отойдя в мгновении к другому миру, перед взором Архипротолича предстала точка на полотне реальности, подобная его погибшей обители. Он видел континенты, опоясанные каменными стенами, настоящими сосновыми борами, мутными реками, несущие в своих водах жизнь. Он видел людей и они копошились, строили свои деревянные и каменные коробки, пахали поля, сражались, молились своим крошечным, молчаливым идолам. Они были такими же, какими были люди его мира до прихода чумы - хрупкими, шумными, нелепыми в своей уверенности, что их маленькая драма имеет значение. Архипротолич парил в высоких слоях атмосферы, смотрел на дымок из трубы крестьянской хижины и понимал, что когда-то этот запах древесного дыма означал для него дом.

Он назвал бы это умиление, когда разглядывал окружающую природу, будто он был математиком находящий изящное решение в чужой задаче. Он не желал вернуть прошлое, но ему было приятно от ощущения дежавю, что навлекло слабое состояние ностальгии. Но спустя время пребывания в этой реалии, произошло и неприятное. Именно в таком мире Саймон Дарк совершил ошибку.

Он завис над горной долиной, где люди в ярких, простых одеждах отмечали какой-то праздник. Звуки флейты, шум барабанов и смех, лишённые какого-либо горя и суеты, были естественными и беспечными. Саймон Дарк наблюдал, как девочка лет семи, с венком из полевых цветов в волосах и в голубом сарафане, погналась за бабочкой. Её родичи, увлечённые танцами и радостными плясками с другими людьми, на мгновение упустили её из виду.

Бабочка села на край скального выступа над обрывом. Когда же девочка попыталась аккуратно встать и потянулась, то подточенный дождями камень под её ногой дрогнул и обвалился. Её крик был коротким и обрывистым, маленькое и хрупкое тело ударилось о выступы и исчезло в ветвях нижестоящих деревьев, пробудив и испугав отдыхающих птиц.

Архипротолич видел всё. Видел, как время для родителей растянулось в немую гримасу ужаса. Видел, как её отец, могучий мужчина с бородой, сорвался с места с рёвом, в котором смешались её имя и торопливое стремление предотвратить трагедию. Саймон Дарк видел, как тот спустился в заросшее ущелье, раздирая в кровь руки о камни и ветви, и обнимал обнаруженное безжизненное тело.

Этот человек плакал, прижимая дочь к груди, и качался из стороны в сторону. Его плач был беззвучным, лишь прерывистые всхлипы вырывались из сдавленного горла. Вокруг собралась толпа, кто-то пытался его утешить, но он был глух. Он смотрел в синеватое личико дочери, гладил её волосы и, казалось, сам умирал с каждым вдохом. Мужчина выговаривал имя дочери, запинаясь проговаривал имя своей жены и её матери, которая покинула этот свет ещё очень давно.

И тут Архипротолич подумал. О том, что он может заставить остановившееся сердце вновь запуститься вновь. О том, что он может вдохнуть в остывшее тело жизнь, но это уже не будет прежний человек. Существо, которое встанет, будет ходить, даже, возможно, сохранит какие-то обрывки памяти. Но в нём не будет тепла любви, вкуса ягод, страха перед темнотой. Будет лишь идеальная, безэмоциональная сущность, управляемая его волей. Он мог это сделать. Сделать так, чтобы отец перестал плакать. Этот жест не был состраданием. Желанием проверить границу между тем, что он уничтожил, и тем, что он мог создать - любопытство подталкивало Саймона Дарка на столь радикальный эксперимент.

Он оказался на дне ущелья, скрываясь в метре от скорбящего отца среди ветвистых стволов. Никто его не увидел — его форма была сгустком тени, искажением света. Люди замерли, поражённые внезапным холодом и чувством невыразимого ужаса. Архипротолич протянул одну из своих костяных рук, иссиня-чёрную, направляя указательный палец в сторону девочки. Из его пальцев потянулись тончайшие нити синего инея. Они коснулись её лба, груди, запястий. Отец в ужасе отшатнулся, чувствуя как тело в его руках дрожит, но не отпустил дочь. Из её горла вырвался хрип, звук втягиваемого воздуха и кашля. Веки дрогнули и открылись, радужка глаз заметно изменилась, став бледно голубой, вместо яркого сапфирного цвета, сверкая глубокими, бездонными, мерцающими холодной синевой. В них не было ни страха, ни грусти, лишь пустота, отражающая небо. Она села возле отца и повернула голову к окружающим людям.

— Папа? — произнесла она. Голос слегка вибрировал, но в нём стоял лёгкий металлический звон, как у маленького колокольчика.

Отец смотрел на неё, и в его глазах ужас боролся с безумной, наполняющейся всепоглощающей надеждой. Он протянул дрожащую руку, чтобы коснуться её щеки, но не было на них румянца. И в этот миг Архипротолич осознал горечь своего поступка, с отвращением разглядев свой первый шаг на пути, который начинался с «исправления» одной маленькой смерти. Куда вел второй шаг? Исправить смерть всей деревни от чумы? А потом — смерть мира от хаоса? Перед его внутренним взором встал образ Чернобога, смотрящего на умирающий мир с разочарованным любопытством. Тот тоже когда-то, наверное, начинал с малого - с искоренения несовершенства страдания, и закончит пожиранием всего мира, поражением Совета и гибелью Веретена Судеб.

«Я становлюсь Им», — мысль ударила громом, беззвучной вспышкой осознания.

Костяная длань Саймона Дарка сжалась в кулак и Архипротолич отшатнулся. Впервые за всю свою новую вечность он почувствовал не обречённую тяжесть бремени, а ужас. Не перед силой, что таилась в его сущности, а перед самим собой, перед собственной природой. Он не исправил смерть, он надругался над ней. И в этом надругательстве сквозила та же снисходительность, что была во взгляде Чернобога, покидавшего его среди руин. Не оглядываясь на радостные вопли, Саймон Дарк рванулся ввысь, прочь от этого мира, разрывая облака как бумагу. Он летел сквозь пустоту, не разбирая пути, гонимый единственным желанием — убежать от собственного отражения в мёртвых глазах девочки.

***

Он не знал, сколько времени носился по пустоте. Впервые после смерти своего мира, мысли Архипротолича сбились в кучу, не смотря на безупречный склад ума. В порывах сумбурного замешательства, у Саймона Дарка возникала мысль вернуться назад и забрать жизнь пробуждённой упавшей девочки. Но тогда отец вновь увидит необратимое явление, начнёт неистово кричать и обезумит, ощутив обесиленое безжизненное тело на своих могучих руках. Образы мыслей смешивались, время обвилось петлёй вокруг костяной шеи... Но найдя контроль и укрепив самообладание, Архипротолич вновь очутился на своём заданном пути - в просторном пространстве, с таинственными сущностями и явлениями, с которыми ему ещё предстоит встретиться.

Не долго пришлось блуждать в молчании и глубоких думах, пока перед космическим скитальцем не предстали разрушенные горы и клочки очередного мира - от него осталась лишь каменная скорлупа, внутри которой пульсировала агония, растянутая на тысячелетия. След Чернобога чувствовался как проказа.

Архипротолич спустился в самый большой каньон. Здесь, среди оползней и обломков гор, воздух был густым от пыли. Но сквозь космический вакуум пробивался ментальный звук, приглушённый, далёкий, как стон из-под многокилометровой толщи камня. Это был не крик о помощи. Это был ровный, монотонный гул ярости, смешанной с такой беспросветной, окаменевшей тоской, что даже разум Архипротолича дрогнул. Зов вёл его к отвесной скале в глубине каньона. Это была гора странного, фиолетово-чёрного минерала, который слабо мерцал изнутри. Его окружающее мерцание было не естественным, словно кариес распространился в этих каменных местах. Минерал пронизывал породу, срастался с ней, пульсируя в такт тому самому стону. Это был дух, и его воля, заточённая в этих окаменелостях, становилась крепче с каждым моментом заточения. Это было гнусное проклятие, ставшее тюрьмой.

Архипротолич стоял перед этой скалой-саркофагом и чувствовал странное родство.

Ему не нужно было пророчество Веретена, чтобы понять, этот дух был одним из тех, о ком говорил Элларис. Их судьбы были искорёжены одной рукой. Но как освободить то, что срослось с фундаментом мира? Он мог вновь сотворить ритуал Некрогеддона, собрать энергию душ вновь, расколоть планету, но энергия взрыва могла стереть и сам дух. Такой вариант не удовлетворял Саймона Дарка, к тому же этот метод спасения был невозможен. Но в парящих частях разрушенных гор и хребтов была сила, но в них не чувствовалось ничего живого. И тогда Саймон Дарк решил действовать - схватив несоразмерный фрагмент мира, обхватив костяными пальцами, Архипротолич начал дробить каменную поверхность, разминая и разрывая прочную мантию. Трепетно перебирая пальцами словно стамесками, вырезая то, что в жизни бывшего ремесленника не удавалось выковать, но в этот раз получится сотворить. И затем, он ощутил твёрдость рукояти, слышал медленный, но непрерывный хруст камня в его костяной ладони. Саймон Дарк соединил своё воплощение сотворения неистовой энергии смерти с твёрдостью получившегося лезвия, чувствуя связанность энергии в своём кулаке. Архипротолич поднял одну из своих рук, рассматривая грубую форму предмета, наблюдая в нём переливы и слабые нити силы, что являлись продолжением руки.

Он занёс этот клинок над головой, сосредоточив свою волю, сжав и направив в острее, сделав каменное лезвие острее любой мысли. И клинок опустился. В момент, когда грубое лезвие коснулось поверхности ископаемых, раздался звук, похожий на звон от разрыва, что прошёлся вдоль тулова гигантского колокола. И меч прошел сквозь неё, разрезая камень словно нож проходил сквозь масло. И Саймон Дарк занёс меч вновь, и вновь, нанося чудовищные удары. По минералу побежала сеть трещин, и из них хлынуло фиолетовое мерцание, а вместе с ним и хлынули воспоминания, вырвавшиеся на свободу после тысячелетий плена. Архипротолич, чьё восприятие было сшито из душ его мира, вдруг увидел чужую жизнь, врезавшуюся в его сознание С каждым ударом. На первом ударе, он узрел как прохладная тень горного склона сжимала в ладонях невесомый, пульсирующий облачный сгусток, от которого исходит сладковатый запах грозы и распавшейся плоти, а с ним было чувство глубокой, леденящей тревоги, смешанной с искушением. На втором ударе Саймон Дарк увидел тяжёлый железный засов, закрывающий тёмный склеп, порождающий чувство стыда, а не облегчение. Стыд этот нагнетал, укорял за свой страх, за свою слабость, которая выглядела со стороны как мудрость. Глухая, нарастающая тишина, в которой уже слышится будущий ропот. С третьим ударом Архипротолич почувствовал скверну изнутри горы. Каждый удар кирки отдаётся тупой болью в призрачном сердце, а радостные возгласы шахтёров, нашедших «чудо-камень», звучат как ликование победы. И нарастающее, невыносимое понимание тревоги окутывало сердце, а затем их благодарность обращается в страх, а страх — в ненависть.

Архипротолич рубил снова и снова, и с каждым ударом видения сменялись быстрее, становясь более горькими и отчаянными: пустые дома, последние взгляды, полные упрёка, и наконец — абсолютная, давящая тишина одиночества, пронизанная немой яростью. Он разрубал петлю проклятого времени, гул под скалой превратился в рёв, смешанный с тысячелетним криком, пока скала не взорвалась изнутри.

Из разлома вырвался великан и он был таким взбешённым, словно дракон вырвался из древней ловушки. Вокруг великана кружился вихрь сиреневого пламени. Эта сущность кружила в воздухе, бешеная, ослеплённая свободой, не осознающая себя. И сущность великана обрушилась на Архипротолича с первобытной яростью того, кого только что вырвали из кошмара, не дав взамен ничего. Гигантские кулаки крушили вокруг всё, намереваясь раздавить всё, что попадётся под руку. Но Архипротолич ловко парировал, уклонялся, принимал удары по своим рёбрам и рукам, которые трескались и тут же срастались под холодным синим пламенем.

И через время, которое в иных мирах могло бы показаться вечностью, могло показаться что ярость у великана начала иссякать. Сущность опустила руки, опустившись возле разрубленного каньона, сотрясая её. Яркий глаз, напоминавший пересечение лучей, пристально рассматривал Архипротолича и слепой гнев переменился измождённой ясностью. Голова и лицо напоминали конструкцию наложенных костяных лиц, а голова медленно парила над телом, так как шея у великана отсутствовала. Всё тело светилось тусклым светом, которым были наполнены минералы. Великан имел широкую и могучую грудную клетку, переплёт из рёбер напоминал грубые борозды вспаханной земли, и широкая мускулатура обволакивала конечности и части тела существа. 

— Кто... Кто ты такой? - грубыми и неотёсанными словами впервые обратился великан.

Архипротолич медленно опустил своё лезвие, тем самым показав, что не намеривается враждовать.

— Я — тот, кто сжег свой дом, пытаясь уничтожить своего врага. — Его голос был тихим и ровным, но во много раз тише голоса существа. — Меня зовут Саймон Дарк, я странствовал по этим просторам. Я следовал за существом, что вынудила меня стать тем, чем я являюсь. Чем я предстал перед тобой, — И он расставил свои костяные руки, костяной лик плавно сливался с пустотой, а теневые одеяния колыхались.

Глаз великана засиял. Его голова начала медленно вращаться, рассматривая вокруг себя парящие осколки мира.

— Что здесь случилось?.. - по голосу великана можно было предположить, будто он был озадачен окружающим разрушенным пейзажем.

— Мир этот уже мёртв. Ты оказался его пленником, последней душой заточённой в камне. — Архипротолич повернулся, глядя в чёрную пустоту, усеянную мёртвыми и живыми мирами. - Ты можешь рассказать, что ты ранее помнишь?

Перестав оглядываться, сущность опустила взгляд. После недолгого молчания, голос собеседника стал более спокойным, грубые звуки обрели подобие членораздельной речи, пробивающейся сквозь вековую окаменелость.

— Меня звали Риентегором. — Он произнес имя медленно, будто пробуя на вкус забытое слово. — Я был наместником, хранителем старой земли и добрых людей. Моё поместье лежало между двух горных хребтов. Природа рядом с хребтами была прекрасной. Река была полна разной рыбы, леса — дичи, а в недрах — руда и камни, которых хватало для жизни и торговли.

Он умолк, и в пустоте между мирами повисло лишь слабое потрескивание исходящее от его тела.

— Чернобог пришёл не как разрушитель. Скорее он выглядел как благодетель, и выглядел по началу не так устрашающе. Он даровал мне знаменье — сгусток энергии, способный изменять материю и дух. «Верши процветание, — говорил он. — Сделай свой народ сильнее, землю — плодороднее, и ты станешь вечным». Но я чувствовал, что это добром не кончится. Я видел, как меняется всё, к чему прикасается его сила. Цветы становились ядовитыми, металл — хрупким, а люди... в их глазах появлялся голод, не телесный, а какой-то иной. Я не стал использовать этот дар, решил прожить отпущенный срок, как жили отцы и деды. Думал, что тем самым уберегу свой мир от пагубного влияния.

Архипротолич слушал, не шелохнувшись. Холодное синее пламя в его глазницах мерцало ровно.

— Ты жалел о своём решении? Был ли твой выбор ошибкой?

— Ошибка? — Просипел Риентегором, и в его голосе прорвалась первая волна той самой ярости. — Да, и она была величайшая. Чернобог не прощает отказа. Он даёт лишь то, что хочет забрать с лихвой. Когда я состарился и умер тихой смертью в своей постели, душа моя не ушла из моего тела. Он схватил её и заточил в той руде, что я когда-то оберегал. Так появился минерал, который потом назвали моим именем. Я стал сердцем горы и чувствовал каждый удар кирки, каждый шаг шахтёров по тоннелям. Сначала люди радовались — появился камень. Он светился, грел, предупреждал об обвалах и имел много других разных свойств. Люди чуть ли не молились на него, благодарили меня, своего бывшего господина. А потом...

Голос оборвался, словно пережат тисками.

— Потом дар, что я отверг, начал просачиваться сам. Минерал стал разрастаться по всему хребту, как раковая опухоль. Он пожирал другие жилы, превращал железо в хрупкую синеву, медь — в едкую ртуть. Руда стала бесполезной, земля оскудела. Люди стали продавать камни и минералы в другие страны, но он терял свою силу, как только покидал мои владения. Со временем, все начали голодать, болеть. Они увидели в этом моё проклятие, надеялись и просили, чтобы я оставил их в покое. А затем все жители бросили дома, могилы предков, оставили землю. Ушли в чужие края. Так я остался один, в полной, абсолютной тишине. Слышать, как твой мир умирает из-за тебя самого... Чувствовать, как твоя любовь к нему превращается в яд... Видеть, как твоё имя, когда-то произносимое с уважением, становится синонимом порчи и несчастья... Это не было милосердием. Это была пытка. Лишить даже права на ярость. Превратить агонию в бесконечный кошмар без сновидений. И оставить. На века. В темноте. В тишине. В осознании, что я — больше не Риентегор. Я — не человек. Не дух. Я — проклятие. Я — Рэнгор. И всё, что у меня осталось... это гнев.

Фиолетовое пламя вокруг Рэнгора вспыхнуло яростнее, осветив его угловатые черты искаженной болью. Он замолчал. Тишина между ними стала плотной, тяжёлой, наполненной отголосками тысячелетнего страдания.

— Теперь ты знаешь, — закончил Рэнгор, и его взгляд упёрся в призрачные очертания Саймона Дарка. — Я стал тем, от чего когда-то хотел спасти свой мир. Должно быть, я должен был стать орудием разрушения, заточённым в камне.

Архипротолич медленно кивнул своей костяной головой. Проникнувшись историей, которая ранее проецировалась в видениях, Саймон Дарк размышлял о предстоящем путешествии. Он рассказал о себе, о том кем был раньше, как был убит второстепенным прихвостнем Чернобога, и как Саймон Дарк обернулся нежитью, повстречал и потерял друзей по оружию, как обрёл силу и пожертвовал своим миром ради своих сил.

— Там, в пустоте, есть тот, кто превращает живые миры в такие же руины. Кто обращает чужие жизни в болезнь. Моя цель — найти его и положить конец его жатве. Я предлагаю тебе отправиться к звёздам. Чтобы разыскать источник всех наших бед. Найти того, кто распространяет эти разрушения.

Взгляд Рэнгора, пылающий холодным аметистовым огнём, замер на Архипротоличе. Казалось, он взвешивал каждое слово, ища подвох, ложь, новый обман. Но находил лишь ту же самую, знакомую до боли, выжженную пустоту.

— Я предлагаю стать товарищем, объединив наши усилия против врага этого пространства, — костяная рука Саймона Дарка медленно была направлена прочь от этого места.

Долгая пауза. Дух, Рэнгор, будто вглядывался в него всем своим взором, пытаясь разглядеть ложь или хитрость. Сущность медленно поднялась. Её форма колебалась, уплотнялась, пока не обрела подобие исполинской фигуры — огромной, угловатой, со спиной, покрытой шипами.

— Единственное, что оставил этот тиран - неописуемое дикое бешенство, — пророкотало в пространстве, и в этом ментальном рыке была холодная, отточенная веками решимость. В речах Рэнгора была вся тоска тысячелетий заточения, вся ярость за преданный народ, — Так пусть он получит мой гнев.

Они поднялись в пустоту вместе. Один — тёмная точка, окружённая сиянием поглощённых душ. Другой — бушующая гроза из изменённой материи и неутолённой мести. Они не были союзниками. Они были двумя нотами в одной симфонии возмездия, зазвучавшей среди руин.

Путь их лежал сквозь разные пейзажи, наполненные разными оттенками безумия. Они видели миры, где жители превратились в статуи с улыбками на лицах. Находили оазисы, изъеденные изнутри ржавчиной, а умирающие цивилизации тихо шептали на забытых языках. Путь был тяжёлый, окружающая атмосфера была наполнена сладковатым запахом тления, смешанный с запахом старого пергамента и ладана.

Они миновали хрустальную сферу, застывшую в вечном полдне: внутри, подобно диковинным насекомым в янтаре, люди улыбались стеклянными улыбками, а слёзы на их щеках превратились в сверкающие соляные сталактиты. Рэнгор, проносясь мимо, невольно протянул руку, и фиолетовое пламя снесло прозрачную оболочку — статуя внутри рассыпалась в мелкую, беззвучную пыль. Архипротолич почувствовал, как в его союзнике борются ярость и что-то похожее на смущение, на понимание собственной неуклюжей разрушительности. Между мирами, в беззвучной пустоте, они существовали как два контрастных полюса. Рэнгор был взрывной, импульсивной бурей, его энергия тосковала по действию. Архипротолич — ледяным, неспешным смерчем, готовый пустить в ход свои возможности. Иногда их силы конфликтовали: холодная аура Саймона гасила всполохи фиолетового пламени, а ярость Рэнгора заставляла мерцать даже неподвижное сияние поглощённых душ. Но их вела одна и та же дорога.

И наконец, они вышли к краю - краю того, что ещё можно было назвать реальностью. Перед ними плавала сфера, больше похожая на разрушенную гранитную скульптуру. Половина её была разорвана и из разлома тянулись кровавые облака. На второй половине угадывались очертания замков, башен, улиц, но всё было покрыто толстым слоем пепла. Это было царство, погружённое в сон без грёз, покрытое смертью.

В самом центре, на троне, высеченном из цельной горы, восседал кто-то, от кого исходил источник разрушительной ауры этого мира.

Фигура была неподвижна, но в ней не чувствовалось никакой тревоги или стремления. Её неестественно прямая осанка напоминала миг погружения в небытие, схваченный оцепенением или вечным падением. Костяные руки покоились на подлокотниках, увенчанных черепами невиданных зверей. Пальцы на руках крепко сжимали трон, и в хватке было столь много силы, что вот-вот камень мог сломаться в любой момент. На голове — корона из сплетённых костей, прораставших сквозь пустые глазницы, была продолжением лика восседавшего. От него исходила разрушительная сила, но она томилась и удерживалась прозрачной плёнкой грёз и надежд, очерчивая облик словно продолжение окружающей архитектуры.

— Он, — прошелестело в сознании Архипротолича. В разуме Рэнгора проревела разъярённая буйность, и фиолетовое пламя вокруг него вспыхнуло с новой, сокрушительной силой. Без слов, единым порывом, они ринулись вниз. И когда они были уже в близком расстоянии от трона, содрогая своими силами фундамент окружающего пространства, фигура на троне пошевелилась. От него исходила сила, родственная разрушению Чернобога, но в ней не было знакомой, всепожирающей жадности, не было слепой, инстинктивной ярости болезни. Рэнгор приближался как падающая звезда, выжигая на своём пути осколки мира. Саймон Дарк следовал рядом и сомнения не отпускали его.

Тот, кто восседал, разжал челюсти, сросшиеся за века неподвижности. И голос, похожий на скрип разрываемого люка, на трение каменных плит под землёй, походивший наподобие шелеста тысячи свитков, прозвучал останавливая их стремительное нападение:

— Здесь вы и встретите свою смерть.

Глава XIV
Слова существа повисли в воздухе, но в его словах угрозы не чувствовалось. Архипротолич застыл в полёте, костяные пальцы сжались на рукояти каменного клинка. Рэнгор, чьё фиолетовое пламя уже готово было выжечь всё вокруг и обрушить свою мощь на трон, замер — в голосе того, кто восседал в пепле, не было ни жажды разрушения Чернобога, ни слепой ярости болезни, и не было знакомой всепожирающей жажды. Был монолитный барьер, состоящий из окаменевшей скорби, в которой отразилась их собственная, ещё не остывшая боль.

В тот же миг тьма сомкнулась над ними. Вместо тронного зала возникла сфера, чьи границы искривляли всё, затягивая всех внутрь, как вода в бездонную воронку. Чёрная сфера опустилась и погрузила окружающий мир под купол бездны. Пространство изогнулось, свет гнулся под тяжестью невидимой массы, сжимая окружающий воздух, а время застывало, словно оказалось в ловушке на паутине в лапах паука. Материя вокруг начала сползать к центру сферы, расползаясь в монохромную пыль. В центре возник образ — костяного дракона, вырастающий из трона. Дракон был не менее величественен чем купол и рёбра его были шипами, а челюсти имели каменные клыки.

Рэнгор не колебался. Фиолетовое пламя его вспыхнуло, обратившись в огненного змея, что врезался в костяной лик и обратил его в пепел. Архипротолич поднял меч и воздвиг над собой стаю из потоков горящих черепов — духов, пожравших тьму и обративших её в пепел воспоминаний, заполняя вакуум безмолвия немым визгом забытых душ. Долго силы боролись друг с другом, не оставляя камня на камне. Мощь титанов прослеживалась в каждом движении и вскоре купол начал трескаться. Противостояние не прекращалось, были слышны крики и скрежет призраков, трещины стали тянуться дальше и больше, наполняя сжимающийся воздух звуками крошащегося стекла. Гневный рёв Рэнгора слился с устрашающими возгласами призраков Саймона Дарка, и мощь существ начала расширять сжатое давление, нагревая повреждения. Лапы костяного дракона потянулись к незваным гостям, но Саймон Дарк разрубил их мечом, хотя для этого необходимо было придать чудовищно много усилий. Дракон потерял равновесие и закружился спиралью по очертания купола, растворившись у её верхней точки. Вихрь потоков не ослаблял и два существа вот-вот могли последовать за драконом...

Тогда Спящий Король медленно сложил ладони. Купол рассеялся и свет вновь вернулся к своей изначальной форме. Внезапное нападение прекратилось, Саймон Дарк опустил руки из боевой стойки, но боевой гнев Рэнгора не унялся сразу.

— Странно, — проскрипел он, и его голос теперь звучал иначе, без угрозы, с холодным интересом, а в его костяном лике читалось признание, —— Любопытно.

Спящий Король не двинулся с места. Он лишь медленно поднял голову, и потревоженный пепел его царства взвился вихрем. Частицы копоти и праха заколебался воздух, выстраиваясь в призрачные образы. Так Спящий король решил мимолётно поведать о своей истории. Вот — процветающее королевство под ласковым солнцем, каменные стены, увитые зеленью. Вот — мудрый правитель на троне из светлого дуба, склонившийся над свитком, а рядом — девочка с венком из полевых цветов, чей смех был тише звона колокольчика. И вот — книга. Тёмная, неопрятная, чьи страницы шевелились сами по себе, шепча разные наречия и втягивая в себя свет и краски окружающего мира, пока всё вокруг не стало серым, а образ короля не покрылся известью и не оброс костями. Затем из его образа вырвался огненный дракон, разносящий смерчи и разрушения. Так, местный правитель обрёл власть и силу, а его мир пал под его желанием возвысить свою колыбель. Приблизившись к фигуре, Саймон Дарк рассмотрел внимательнее место. Трон правителя был высечен из камня, а у его основания и в полу прослеживались очертания разных скелетов. Их было много, разной формы и возрастов, плотно сложенных и запрессованных под конструкцией трона, словно трофей. И эти скелеты тянулись обширным пластом, будто конца и края не было им.

— Перед собой, вы видите не того врага, что ищите, — проскрипел Король, и его голос звучал как трение плит в глубине склепа. — Вы видели мои силы. Моя любовь, моя мудрость, моё королевство - всё стало бессмысленным дуновением ветра. Книга, или то, что жило в ней, была лишь инструментом, направленной на мои собственные сомнения. Она попала в мой мир намеренно и показала мне многое. Затем она стала частью меня, — Король медленно опустил голову и пепел развеялся, как и призрачные видения.

Он замолк, и в тишине, натянутой между тремя сущностями, зазвучало лишь потрескивание его собственного каменного тела. Рэнгор опустился на землю, фиолетовое пламя вокруг него угасло до тлеющих искр. Его угловатая фигура ссутулилась, будто под тяжестью воспоминаний. Архипротолич плавно опустился рядом с Рэнгором, синее свечение в его глазнице ровно мерцало. Спящий король молчал долгие мгновения и в его речи ощущалось утомление, а слова его казались загадками.

— Теперь, какое знаменательное посещение произошло, — заговорил он, его мысленный голос стал тише шелеста страниц. — Распад материи. Прекращение времени. Смерть духа. Мы - разрозненны, блуждающие осколки разбитого сияния. Каждый из нас двигался по своему пути. Я погрузился в грёзы, но мой сон был не бегством, — произнёс он, и в его голосе прозвучала горечь, отточенная веками одиночества. — Это было накопление потенциала и я чувствовал, как нечто во мне растёт. Влияние книги пробудило во мне то, чем я стал.

Архипротолич замер. В его костяной груди, где когда-то билось сердце, вспыхнуло понимание. Он опустился на ближайший обелиск, вслушиваясь в слова Спящего короля. Тишина легла между тремя сущностями — между космическим скелетом, пылающим духом трансмутации и королём из костей и пепла.

— Я видел мир, в котором судьба распорядилась с жизнью не по воле тех, кем были заложены законы мироздания. Где от жизни остался лишь прах, и эхом разнеслись предсмертные крики. Я видел, как умирает ребёнок, — ответил Архипротолич без тени скорби. — И понял: настоящее — единственное, что мы можем коснуться. Прошлое станет лишь пеплом, а будущее не станет важнее, чем дым. Но в этом мгновении восприятия времени предстаёт выбор. И в выборе — свобода от временных преград, от законов собственных предрассудков. — костяные пальцы Архипротолича сложились в подобие мыслительного жеста. Спящий Король склонил голову.

— Ты говоришь простыми словами важные наблюдения. Возможно, мудрость не в глубине мысли, а в ясности взгляда. Но законы не исчезают, они лишь отступают перед иной гармонией. Ты ищешь смысл в конечности, странник. Я ищу его в самой бесконечности небытия, – Спящий Король склонил голову, погружаясь в свои размышления.

Рэнгор, до сих пор молчавший, глухо проворчал.

— Смысл… Я тысячу лет был смыслом для горы. Я был в объятиях ее проклятия, был ее сердцем и болезнью. Я знаю, какого это просидеть вечность в заточении и не дождаться своего конца. Ты, Король, говоришь о магии смерти как об искусстве. Он, — великан кивнул в сторону Архипротолича, — говорит о ней как о мести. Но подумайте, наша сила имеет больше возможностей.

Король внимательно выслушал Рэнгора. Осознание того, как горный узник проникся своим заточением, проявилось в нём что-то отдалённое напоминающее уважение. Спящий король устало опустил голову, будто рассматривал сквозь костяной лик скелетов под ногами. Поразмыслив и предположив о происхождении этих устращающих последствий, Архипротолич решил поинтересоваться.

— Помимо книги, и всех этих бедных людей, которые оказались частью твоей силы... Находил ли ты другие предметы, что дали тебе нынешнее могущество и мощь? Не находил ли ты артефакты, что питали силой твой мир, природу и силы для всего живого?

Спящий король поднял свою голову. Будь у него глаза, Архипротолич хотел бы посмотреть в них, ибо не было ясно, скорбит ли правитель, гордится своими деяниями, или принимает то, что сотворил.

— Всё, что нашёл когда-то - осталось забытым. Не важно, что это было, не важно, чьим, и не важно, чему оно служило. Всё не имело смысла, так как его изначально не было вложено. Лишь отобрав всё с силой, мы обретаем понимание, какова цена нашего существования, — он вновь опустил голову и тень скрывала его лик, — Оставьте меня. Смиренное молчание научило меня терпению, но не общению. Мои мысли, подобно реке подо льдом, текут медленно. Мне нужно время, чтобы вновь обрести тишину внутри.

Они покинули тронный зал, оставив короля в его вековом одиночестве. Молчание Саймона Дарка и Рэнгора слилось с молчанием мира — глубоким, бездонным, пропитанным пеплом забвения. Товарищи отправились бродить по мертвому миру. Здесь не было следов катастрофы – лишь совершенный, пугающий своей завершенностью покой. Мир не смог защититься от выбора своего правителя. И это был самый страшный выбор из всех.

Первым они миновали города. То, что издали казалось целыми строениями, вблизи оказалось грудами чёрного, спекшегося камня. Башни из чёрного турмалина лежали поверженными, их острые шпили вонзились в землю, словно кинутые богами копья. Стены рассыпались в прах под ногами путников. Ветер гулял сквозь пустые оконные проёмы, не находя живого уха для своей песни. На площадях валялись обломки статуй — лица их стёрлись временем, руки протягивались к небу в немом вопросе, оставшемся без ответа

– Он не оставил им шанса, – сказал Архипротолич, рассматривая окружающие руины, – Он не дал покоя. Выставил лишь приговор, исполненный тихо, без какой-либо надежды на иной исход. Безнадёжно было воспринимать его действия как зло, но никто его не мог бы понять...

Рэнгор тяжело перемещался по руинам, и его пламя, пытавшееся коснуться обломков, лишь на мгновение подсвечивало их жуткую геометрию — углы, лишённые смысла, арки, ведущие в никуда. Его собственное дыхание отдавались в тишине глухим, одиноким эхом.

Далее лежали леса. Деревья стояли чёрными костями, ветви их тянулись к небу, словно моля о дожде, что никогда не придёт, а под ногами хрустела пыль от распавшейся коры. Рэнгор провёл ладонью по стволу — и тот рассыпался в прах.

— Напоминает мне, как и у меня умирал мой мир, — пророкотал он, глядя на остатки древа в своих пальцах. — Природа увядала, когда не оставалось возможности поддерживать жизнь. Люди покидали мои владения, и в конце концов вымерли. И когда последний шаг затих в горных тоннелях, я остался один, оставаясь Сердцем горы, проклятием земли.

Они дошли до берега мёртвого моря. Впадина, где некогда плескались воды, теперь была покрыта соляной коркой, треснувшей на тысячи базальтовых колонн. Когда море вскипело, из-под коры берега хлынула лава, смешавшись с солёными водами. Природа не смогла защититься от возникших пожаров. Рядом с морем оказались места добычи разных пород и ресурсов, их Рэнгор заприметил очень быстро.

— Твой мир... — начал Рэнгор у входа шахты, где тьма низвергалась в недра, подобно ране в теле земли. — Каким он был до того, как Чернобог коснулся его?

Архипротолич задумался над ответом. Когда он родился, болезни и хворь уже существовали ранее. Но его родители часто рассказывали о приятных вещах, что существовали ранее.

— Он был симфонией, плохо исполненной чужими инструментами, — ответил он тихо. — Люди пели песни о любви, но их голоса дрожали от страха перед концом всего. Строили храмы, но молились бессмысленным фантазиям. Сеяли вкусный хлеб и возводили города, красоты которых были необыкновенными. Всё в моём доме было почти прекрасно. Но Чернобог явился и своей дланью выскребал наружу то, что гнило, пока болезнь не окутало всё вокруг. И тогда симфония начала терять свой тембр, ноты жизни сменились на басовый крик ужаса, пока шум не стал целью жизни. Мой мир был замучен, и его истерзали до тех пор, пока не лопнули все струны. Последний звук был хрустом ломающегося основания музыкального инструмента.

Рэнгор молчал, пытаясь подобрать слова, и пламя вокруг него потускнело. Его кристаллический глаз, дрожащий и дёргающийся над костяными очертаниями, смотрел на Архипротолича с мучительным размышлением.

— Я не понимаю симфоний, — признался он наконец, — И не знаю на каких струнах должен был звучать мир. Но хруст я понимаю. Это был звук моей горы, медленно давящей на меня. Звук моего собственного конца, который всё не наступал.

— Лишь бы не погружаться в тот хаос, в коем оказался Чернобог, —  грустно заключил Саймон Дарк, направляясь дальше от рудников и обратно.

— Ты осознал в чём разница? Чем ты отличаешься от этого недоразумения? 

Прежде чем дать ответ, Архипротолич подбирал правильные слова, чтобы сформировать нужную мысль. Такое сложное сравнение должно было быть явным, без плавающей и прозрачной границы. И такое сравнение действительно было.

— Смерть как естественный порядок или смерть как насильственный хаос - вот в чём мы отличаемся от него. Различие между "заставить принять смерть" и "управлять смертью" наверняка очень весомое, и у этого различия глубокая пропасть.

---

После своего путешествия, товарищи обнаружили короля на прежнем месте. Спящий Король ждал их, восседая в центре вселенского безмолвия, которое он сам и создал.

— Вы многое повидали, благодаря своей трагедии и вне границ своих миров, — сказал он без предисловий. — Теперь я собираюсь погрузиться в тайный замысел этой необходимости...

— Веретено Судеб не случайно направило меня сюда, — перебил монолог Саймон Дарк. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Оно направило меня, чтобы я нашёл источник силы, — Архипротолич начал перебирать всё, что узрел и изучил на своём пути, — Три искажённых отражения одного аспекта... Но в нас есть нечто большее. Если поразмыслить, у каждого из нас имеется особый дар. В тебе, Рэнгор — трансмутация материи, способность переплавлять форму. В вас, Ваше величество — власть над циклом жизни и смерти на планетарном масштабе, память утраченного покоя. Во мне — поглощение и переработка душевной энергии. Разрозненные по отдельности, мы — угроза балансу. Но сплетённые воедино...

— ...мы станем тем, чего предвидел Совет, — закончил Спящий король, — Чем больше будут появляться подобных нам, тем не стабильнее окажется это пространство. 

Рэнгор тяжело поднялся. Его гигантская, угловатая фигура дышала и засияла новым отблеском.

— Значит, мы… объединяемся? — спросил он, и в его голосе звучало недоверие, смешанное со жгучим, тысячелетним желанием наконец ударить по истинному источнику своих мук. 

— Мы заключаем договор, — уточнил Архипротолич.

— Но нужно большее, — Спящий король задумался. После многих веков пребывания в покое, он сможет проявить своё величие, — Могущество не получится разделить между тремя образами. Не возможно потушить солнце, наполнив светом пустоту.

Наступила тяжёлая пауза. Архипротолич поднял голову, и взгляд его устремился ввысь, сквозь трещины в небесном своде, к тёмным звёздам, чей свет давно угас. В пепельное небо мёртвого мира. Там, в вышине, среди неподвижных, угасших звёзд этой реальности, он искал что-то. Какой знак мог дать разрушенное небо?

И в этот миг, прежде чем кто-либо успел проговорить что-то ещё, пространство между ними изогнулось и вздрогнуло, как шёлковая ткань под невидимой рукой, образовав идеальную, мерцающую складку. Из этой складки реальности ступила фигура, сотканная из самих понятий связи и перехода. Её облик сопротивлялся определению: то это была женщина в струящемся одеянии из звёздной пыли и статических разрядов, то — сгусток чистой, пульсирующей геометрии, то просто всепроникающее присутствие, заполнявшее собой расстояние между ними, делая его одновременно бесконечным и ничтожным.

— Я есть Ультра, — прозвучало в их сознании. Её голос был ощущением, возникающим одновременно в сознании всех троих. — Я - Ткачиха Космических Связей, и явилась я по зову ваших сомнений.

Рэнгор инстинктивно отступил, его пламя вспыхнуло защитной волной. Спящий Король лишь склонил голову с отстранённым, учёным любопытством. Архипротолич стоял неподвижно, рассматривая завораживающий свет. Пускай ему трудно было воспринимать то, что предстало перед ними, Саймон Дарк узнал в этих очертаниях лёгкое колыхание света, что было на Совете Прото-существ, в основании тела Эфги'ахтора.

— Глашатай Веретена судеб был встревожен, — продолжила Ультра, её «голос» был спокоен, но в нём чувствовалась космическая тяжесть, её слова звучали как музыка сфер, вплетённая в ткань бытия. — Веретено показало новые скреплённые узлы, что ранее были разорванные, полные боли. Их опоясывает тончайшая нить, которая может либо стянуть всё в прочнейший канат, либо запутать всё в смертельный узел, нарушая гармонию. Всё вокруг колышется, любой нестабильный порыв сил может распутать узор наших трудов.

Она сделала паузу, протягивая руку. В её ладони возник образ Веретена, менявший свои очертания быстро и мимолётно, узлы скапливались в разных местах, собираясь в спирали. Саймон Дарк узнал в этом облике то навождение, что он видел после смерти, перед тем как Чернобог призвал его. Она развеяла эту переливающуюся картинку одним лёгким дунавением своего дыхания.

— Что ты предлагаешь? — мысленно спросил Архипротолич.

— Стабильное решение, — ответила Ультра. — Вы нашли решение, но ваши энергии конфликтуют. Вместе вы — порождение истинного разрушения, что за мгновение ока может погубить всё. Вам нужно собрать силы в единый сосуд, что будет подавлять диссонанс и направлять вашу объединённую мощь в единое русло. Сосуд, способный держать связь между вами, требующий образа, который станет мостом между вашей космической сущностью и формой, способной взаимодействовать с Веретеном.

— Нам необходимо создать существо? — проревел Рэнгор, и в его голосе зазвучало недоверие.

— Она станет связующим между вашей природой и остальной реальностью., — поправила Ультра. — Она унаследует частицу каждого из вас — вашу скорбь, вашу мудрость, вашу ярость, но её воля будет её собственной. Таков закон Аркана, который я воплощаю: истинная связь возможна только между свободными сущностями. Поэтому, нужен союз.

Спящий Король медленно поднялся с трона. Саймона Дарка посетила мысль удивления, ибо ему казалось, что тело короля стало частью его возложенного места.

— Интересный парадокс, — проскрипел он. — Чтобы обрести контроль над нашей разрушительной силой, мы должны добровольно отдать часть её в руки нового, независимого сознания. Довольно рискованное решение. Но стоит попробовать. 

— Вся Вселенная сейчас — один сплошной риск, — парировал Архипротолич. — Я согласен воспользоваться таким шансом. Что скажешь, Рэнгор?

Исполинская сущность долго смотрела на сплетающиеся нити света вокруг Ультры, затем перевела взгляд в сторону неба, пытаясь углядеть там развалины своего собственного заточения, парящие в далёкой пустоте. 

— Я тысячу лет был камнем, — выдохнул он, и фиолетовое пламя вокруг него вспыхнуло ровно и решительно. — Так что, долой всё, что было причинено руками моего врага, — ответ удовлетворил Ультру и она кивнула.

— Тогда начнём. — её форма замерла, а затем начала распускаться. Из неё потянулись тончайшие нити чистого света, золотисто-синие, переливающиеся, как северное сияние. Они обвили троих товарищей, не касаясь их тел. — Дайте форму своей воле, — прозвучало в умах могучих существ.

Архипротолич поднял руки. Из его костяных пальцев, из самой сердцевины холодного пламени в его груди, потянулись нити инея синего света — многоликая воля, квинтэссенция миллионов поглощённых, но не растерянных душ. Это была память, подкреплённая целью.

Рэнгор выдохнул своё нагретое дыхание, словно дракон выдохнул пламя, сгусток фиолетовой энергии, живого, бушующего потока трансмутации. Оно смешалось с нитями Саймона, не погасив их, придавая абстрактной воле возможность воздействовать на материю. В этом дыхании была сила, склонная к созиданию.

Фигура Спящего короля с хрустом вытянулась в полный рост. Он протянул свои каменные ладони. Из них полился дым, густая тьма —  плотная тень, законы распада, собранные в жёсткие, незыблемые потоки. Эта тень обволокла сплетающиеся энергии, не давая им разорваться, налагая на необузданную мощь строгую выдержку и дисциплину. Это был закон, нерушимый рукой чудотворца.

И тогда Ультра, как величайший мастер, пришла в движение. Её золотисто-синие нити закружились с непостижимой скоростью и изяществом, находили узы между синим холодом, фиолетовым пламенем и чёрной тенью, сплетая их в сложнейший организм. Её пальцы двигались в невидимом ритме, сплетая нити в узор, который не мог вместить ни один разум.

В центре сплетения начало расти сияние. Слепящее, белое, лишённое формы. Затем оно стало сжиматься, уплотняться, принимая очертания. Сначала — контур стройной женской фигуры. Потом — черты лица: высокие скулы, прямой нос, губы, сомкнутые в тонкую, невозмутимую линию. Волосы, словно сотканные из самой мглы и звёздной пыли, упали на плечи. Одеяние возникло само — лёгкое, струящееся, в котором угадывались и тени Спящего Короля, и отблески пламени Рэнгора, и холодное сияние Архипротолича.

Сияние угасло и перед ними предстала она. Её глаза открылись. Они были глубокими, как космическая бездна, но в их глубине горел ровный, неугасимый свет — знакомый каждому из троих создателей. В них читалась мудрость, подкреплённая бездной пережитой боли, и непоколебимое спокойствие силы, знающей свою природу и свои границы. Она осмотрела своих создателей, и её взгляд был не инфантильным, не вопрошающим.

— Я есть Лия, — сказала она. Голос её был тихим, но абсолютно ясным, звучащим в самой тишине, древним, как шёпот ветра сквозь руины. Она коснулась своего лба и протянула руку, тем самым показывая жест своего статуса. — Хранительница равновесия, ставшая связью духов своих создателей.

Она повернулась и безошибочно указала рукой в пустоту, за пределы мёртвого царства Спящего Короля. Там, в чёрной ткани космоса, в бесконечной тьме, вспыхивали далёкие, но чудовищные вспышки, агония борьбы звёзд. Ультра вспорхнула над Лией и воспроизвела перед остальными момент битвы. Могущественное сияние огня Эфги'ахтора сталкивалось с тьмой разных миров, а сквозь битву пробивался гнилостный и торжествующий смех Чернобога.

— Совет держит оборону, — сказала Лия, и в её голосе не было ни страха, ни волнения. — Но его нити рвутся. Чернобог перерезает связи, пожирает прошлое, чтобы убить будущее. Лишая их связи с Веретеном, он лишает силы Совета. Если Веретено погибнет — погибнет память всех миров, включая тех, кого мы потеряли. Вселенная забудет, чем она была. И в этой пустоте воцарится лишь один, вечный, ненасытный мрак.

Архипротолич выпрямился во весь свой немалый рост. Отныне он был не скитальцем-мстителем. Его костяная фигура казалась хрупкой перед лицом космической бури, но в ней была сталь, закалённая в пепле родного мира.

— Тогда мы выступаем, — произнёс он, и в его мысленном голосе зазвучала сталь. — Испытание, что было мне поручено, успешно пройдено. Силы объединены и новая цель ясна. Пора положить конец самой болезни, теперь вчетвером.

Ультра, наблюдающая за ними, кивнула. Пространство вокруг пятёрки сущностей снова заколебалось. Золотисто-синие нити, исходящие от неё, сплелись в сияющий тоннель, уходящий в самую гущу космической бури. 

— Путь предстоит долгий, и будет он пролегать через разорванные миры и искажённое время, — предупредила она. — И в конце его вас ждёт битва и выбор. Решение, которое определит конец этого мира.

Она шагнула в тоннель первой. За ней, не колеблясь, последовала Лия Дарк — её присутствие мгновенно изменило динамику окружения, чьё спокойное присутствие уже гасило случайные всполохи ярости Рэнгора и делало холодный расчёт Саймона ещё острее. Затем двинулся сам Архипротолич, ведомый непоколебимой волей. Рэнгор, сжав свои кулаки и готовясь перед неумолимой битвой, бросил последний взгляд в сторону руин, где был заточен, и шагнул дальше. Последним невозмутимо вошёл Спящий Король, и каменные плиты под его ногами окончательно рассыпались, будто освобождая его от последней привязки к мёртвому прошлому.

Туннель сомкнулся за ними. Три древние тени и одна, новая, рождённая из их соединения, слились в единый поток целеустремлённой мощи и неслись навстречу апокалипсису. А впереди, в разрывах реальности, уже виднелись грандиозные, непостижимые фигуры Прото-Существ, сражающиеся с чем-то, что пожирало надежду. Последнее, что увидел Архипротолич перед погружением в свет, был взгляд Лии — глубокий, как бескрайний космос.

И впервые за вечность он понял: больше он не один.

Глава XV
Тоннель из золотисто-синих нитей раскрылся, выпуская пучки энергии и тела путешественников. Проведённое время в компании с Ультрой оставило двоякое ощущение противоречивого времени. Должно быть, именно такой мощью владели истинные прото-сущности. Миг перехода обернулся падением в бездну, в абсолютную пустоту, где тишина обрушилась на них с силой удара - чудовищная, давящая немота, в которой застывало само время. Архипротолич почувствовал, как кости его черепа вибрируют от этой тишины — не слухом, ибо слуху не за что было зацепиться, а самой сущностью, привыкшей к шороху распада и шепоту праха. Лия Дарк сжала пальцы. Несмотря на своё бесстрашие, она пыталась уловить хоть один отголосок жизни в этой пугающей пустоте. Рэнгор замер, и его фиолетовое пламя над головой затрепетало, сжавшись в тесный ореол, а вокруг тела закружились слабые огоньки — инстинктивная защита от всепоглощающей немоты.

Ультра, чьи нити ещё миг назад сплетали реальность в танце вечного становления, теперь тревожно пульсировала ощущением, пробегающим по нервам товарищей. Её ритм ускорялся, выталкивая четвёрку вперёд, словно невидимая рука подталкивала их к неведомой цели.

— Спешите, пока не стало слишком поздно. — и она рванулась вперёд, не дожидаясь ответа, другие слова в этой пустоте были бессильны.

Они двинулись сквозь безвоздушную мглу, и каждый шаг был немыслим в этой среде, где не существовало опоры. Но воля Ультры несла их, как листья в реке времени. Впереди, в глубине бездны, начали мерцать первые признаки бури.

Прежде чем взор их мог уловить очертания космической битвы, из складки пустоты возникли двое Прото-существ.

Элларис медленно раздвигал руины, стараясь не навредить осколками свои руки. В нескольких ладонях виднелись бледные серые пряди, их было трудно различить в толстых пальцах. Рядом парил Драглактор и возникало ощущение, будто он нервничал - его очертания менялись с каждым мигом, как будто сама память отказывалась запечатлеть его истинную форму.

— Вы пришли раньше, чем я надеялся, — произнёс Элларис, и в его голосе звучала скорбь, — Веретено Судеб ослабло. Его нити истончились до прозрачности. Я слышу его голос — тихий, как шёпот умирающей звезды.

Он протянул руку. В ладони его возникла статуэтка — трёхметровый бородатый идол, чьи черты напоминали старца, выточенного из необработанного гематита, грубо обработанного, но сохранявшего свою ископаемую структуру.

— Совет подготовил сосуд. Но запечатать его может лишь тот, кто понимает цену смерти. Мы рассматриваем этот манёвр как единственный выход, последняя попытка что-либо сделать. Мы бросили все свои силы против Чернобога, но быть может, его победит лишь его же творение.

Архипротолич протянул костяные пальцы, но не коснулся идола. Его дрожащий в глазнице глаз долго и неуверенно рассматривал очертания предмета, и ослабленный вид сущностей, породившие всё вокруг. В какой крайности все они находятся, что исход сражения оказался в руках одинокого жалкого ремесленника.

— Я не искал этой битвы. Мой путь вёл через сумрак и тени. И совершенно не к распрям тех, кого ранее я был не в состоянии постичь.

Драглактор издал звук, похожий на разносящийся сквозь слёзы смех.

— Разве не таков путь всех великих судеб? Мы плывём по реке, полагая, что выбираем берега. А река сама решает, где нам сойти на берег — у цветущих лугов или у обрыва над пропастью. Многие судьбы не предрешены, Архипротолич. Или нам лишь кажется, что неожиданности не пересекутся вовсе... Пока они не сойдутся там, где меньше всего желаешь. Мы создали палача. А теперь возлогаем в руки чужака исправлять то, что не решились исправить сами. — Драглактор повернулся к Архипротоличу. — Но оправдаешь ли ты сам себя в этой битве?

В этот миг Спящий король, до того молчаливый, медленно повернул голову. Его заросшее костяными пластами лицо не отводило взор в сторону Драглактора — в этом движении ощущалось, будто правитель узнал голос Нестабильного иллюзиониста. Будто из глубин вечного сна всплыло имя, забытое ещё до его рождения.

Ультра вдруг рванулась вперёд, её нити засветились тревожным золотом. Её голос стал отражаться эхом, а тело принимало форму стрелы.

— Эфги'ахтор зовёт! — пронеслись слова Ультры в сознании всех присутствующих. — Мой создатель слабеет!

И она исчезла, унося за собой часть заряженного света. Лия Дарк не успела что-либо сказать вслед, но обвила молниями статуэтку. Теперь идол, сошедший с пальцев Глашатая, парил вместе с ними.

---

Архипротолич оказался среди космической мглы, как и его товарищи, и перед ними разверзлась картина, достойная песен о конце времён. Перед их взором сверкали огни, не похожие на земные. Звёзды вспыхивали и гасли в такт ударам космических сущностей, искры реальности переливались всеми цветами, которых не знала палитра смертных художников — цветами предвечной тьмы и зарождающегося света, оттенками боли и отблеска творения. Человеческий глаз, даже защищённый магией, не выдержал бы этого зрелища и обратился бы в пепел от попытки уловить оттенок, существующий за гранью восприятия, разум содрогнулся бы, пытаясь вместить одновременно и бесконечную пустоту, и переполняющую её бурю сил. Здесь были и оттенки угасающих надежд, цвета рвущихся душ, всполохи ярости богов и трещины тёмной материи, светящиеся болью утраченных законов. Но взор Архипротолича — взор того, кто видел распад миров и танец праха — принял эту картину во всей её ужасающей красоте. Спящий Король лишь склонил голову, будто выслушивая в этой пустоте отголосок собственного мёртвого царства.

— Это не просто битва, — прошелестел Спящий король. — Это конец песни, которую пели миры с самого зарождения. Это агония, что простирается к дальним краям неминуемого.

В бездне пульсировали титанические силы. Эфги'ахтор, пламенный архитектор миров, обрушил на врага реки огня, чьи волны испаряли звёздную пыль. Ультра вместе с Лаф, сеятельницей жизни, сплелатали из ботанических растений щиты и укрепления, преграждающие движению нападавшего. Абигорд, хранитель времени, замедлял мгновения вокруг атак Чернобога, обращая его удары в ленивые вихри. Но даже их действий было недостаточно, и поле битвы вокруг трещало по швам.

Чернобог — или Чиндорт, таковым было его истинное имя — своим присутствием являлся как язва на теле мироздания. Его облик постоянно менялся, адаптируясь к разным условиям битвы, порой становился плотной едкой туманностью, из которой вырывались толпы вурдалаков, а куски их поверженных тел сливались в единую плоть. Из его сущности быстро и моментально тянулись острые пальцы, перерезающие нити Веретена — и с каждой перерезанной нитью гасла звезда в далёкой галактике. Его две пары красных глаз светились алым светом, и ничто не пугало сейчас так, как этот взгляд. Участники и защитники Совета не останавливались и отбивали большую часть резких и манёвренных действий налётчика.

Не далеко от разъярённой битвы, на парящих и крупных мировых осколках, кипела другая битва. Геройды — избранники Прото-существ — сражались с другими сущностями, которых привёл Чернобог. Рыцари в доспехах, чьи плащи пылали разными знамёнами и искрились от золотых узоров, рубили клинками и давили молотами стаи вурдалаков. Чародеи, вознося посохи и скипетры к яростному небу, насылали вихри, смерчи, молнии, обращая нечисть в прах. И не было числа и края агрессивным ожесточённым бойцам Чернобога, чьи силы безустанно подавляли и отражали удары призванных людей и других представителей разных диковинных и благородных рас. Но каждый павший геройд был равен тысячи павшим монстрам, а те мгновенно восставали в рядах врага — сущности, искажённые Скверной, питались силами Чернобога. И звенели цепи и разрубленная кольчуга под мощными ударами когтистых и гигантских лап. И звучал боевой рог, наполняя духом долга и стойкости всех, кто защищал будущее своих миров и домов.

— Нас слишком мало, — пророкотал Рэнгор, и его фиолетовое пламя дрожало от ярости. — Он кормится нашими потерями.

— Тогда остановим его, — ответил Архипротолич.

Лия Дарк кивнула. Её руки поднялись, и руины миров начали вертеться в кружащем танце, ускоряя свой полёт вокруг сражения. Саймон Дарк развернул свои костяные руки, как веер плыл он среди каменных развалин и обрушенных укреплений. Его величественная фигура, застывшая в позе древнего жреца, казалась высеченной статуей, возникшей из самой памяти о смерти. Глазница его вспыхнула неровным сиянием, переливающимся в зловещий изумрудно-зелёный оттенок, и от этого света тени вокруг ожили собственной жизнью. Руки его сложились в древние знаки, пальцы вычерчивали в пустоте руны. И из пепла павших миров поднялись не только скелеты разных существ и призраки древних воинов, но и банши, чьи вопли разрывали тишину космоса невидимыми клинками, и туманные духи, вьющиеся спиралями вокруг живых, дабы охранять их от когтей Скверны. Они не атаковали живых геройдов и обратили клинки против вурдалаков Чернобога. Мёртвые сражались бок-о-бок с живыми в буйном танце, лишённом отчаяния и сожаления — ибо отчаяние принадлежит жизни, а мёртвые знают лишь долг. Их движения были резкими и дёргаными, лишёнными инерции живой плоти. Когда удар энергией Чернобога отрывал скелету руку или ногу, тот не падал. Отрубленные конечности продолжали ползти к врагу, пальцы вцеплялись в броню вурдалаков, пытаясь удержать добычу. Из переломов вырывался лишь холодный пар. Они дрались не ради выживания, а ради выполнения приказа. Скелет-лучник, лишённый нижней половины тела, продолжал натягивать тетиву костяными пальцами, выпуская стрелы из чистой некротической энергии, пока его череп не был разбит ударом молота. Они были идеальными солдатами, не знающими страха, боли и усталости.

Чернобог заметил их. Из его туманной плоти вырвался клич, его слова окружили слух товарищей, а движения направились прочь от Прото-существ.

— Совет. Посылает. Мне. Игрушки. Изрядно. Скудно.

Лия Дарк, паря над толпой, подняла руки к бездне. Её пальцы как лезвия, вычерчивали в пустоте узоры древней магии. Из её ладоней вырвались яростные лучи звёздного пламени, вырванные из сердец умирающих солнц. Светлые вспышки озаряли тьму, обращая вурдалаков в пепел одним касанием. Она насыщала пустоту электрическим вихрем — молнии пронзали ряды монстров, оставляя за собой трещины в камне. Стрелы из чистой энергии, рождённые её волей, пролетали сквозь толпы врагов, неся смерть каждому, кого касались. Рядом с ней собрались другие маги — чародеи из разных миров — и их силы сплелись в единый поток: один укреплял щиты рыцарей невидимой бронёй, другой исцелял раны живых светом, третий обращал сущность вурдалаков против них самих, заставляя пожирать друг друга. И Лия Дарк стояла в центре этого вихря магии, будто верховная колдунья, чья мощь могла превзойти многих архимагов.

Когда Чернобог обрушился на них, сбросив туманную пелену и представ в боевом, диком обличии, из глубин космоса вырвались крылатые тени — белые драконы, обращённые в извращённых драко-личей. Их чешуя, некогда сиявшая чистотой лунного света, потемнела до пепельно-серого, глаза горели багровым огнём предательства. Огромные, с челюстями, способными раздробить планету, они встали между своим господином и нападающими, извергая струи ледяного пламени, что замораживало не тела, но саму душу.

Рэнгор принял удар первым — его фиолетовое пламя вспыхнуло стеной, но тьма Чернобога поглотила огонь, обратив его в ледяной пепел. Тогда гигантский испалин поднял над головой свои кулаки, дабы обрушить их с силой падения подобным разрушениям скал и гор, но Чиндорт отвернулся от него, приняв защитную позу. Архипротолич взмахнул мечом из чёрного камня, синие нити инея, возникшие от сил Лии, обвили клинок, замораживая рёбра меча и делая его остриё острым, как мысль о конце времён. Но Чернобог лишь рассмеялся, защитившись от резкого выпада Саймона Дарка и увернувшись от мощного удара Рэнгора.

Один из драко-личей, величайший из них — с крыльями, затмевающими звёзды, обрушился на Архипротолича. Его рёв разорвал тишину космоса, и из пасти вырвался вихрь ледяной смерти. Но Саймон Дарк не отступил. Он встал перед чудовищем. Его сущность была обширнее, в нём была сама суть некромантии, древнее право владыки мёртвых и его голос пронзил разум драко-лича:

— Склонись, раздели свою мощь со мной. Прояви смирение ко мне, ибо я прародитель мёртвых существ. Я - Архипротолич, первый из некромантов, чья воля сильнее цепей смерти. Клянись мне или обратись в прах.

Дракон застыл. Его багровые глаза дрогнули, но Скверна держала его крепко. Архипротолич простёр костяную руку, и вокруг начали возникать призраки всех драконов, павших в этой войне — их души, не нашедшие покоя. Они обвили драко-лича, шепча ему имена, забытые даже самим драконом. И тогда сущность дракона дрогнула. Архипротолич, чья мощь превосходила саму природу нежити, вступил в его разум — как повелитель, взошедший на пристол, но держащий в своих руках вместа знаков власти разум драко-лича. И дракон вздрогнул, его крылья опустились. Багровый огонь в глазах погас, уступив место тусклому серебру — цвету луны. Он склонил голову перед Архипротоличем.

— Я слушаюсь, Владыка Праха, — пророкотал он, и его голос был полон скорби и облегчения.

Тогда Архипротолич указал костяным перстом на стаю пепельных драконов, огнём защищающих спину Чернобога. Из пасти Драко-лича, некогда извергавшей ледяное пламя предательства, вырвался вихрь иной природы: чёрная некромантическая буря, сплетённая из душ павших драконов и пронизанная ледяными молниями. Он ринулся в стаю бывших собратьев как воин, как палач, пришедший вершить суд над изгнанными из памяти мёртвых.

Первый удар пришёлся ближайших и ярых пепельных драконов. Чёрный вихрь ворвался им в пасть, разрывая изнутри: чешуя лопалась, обнажая гниющую плоть, рёбра трещали, превращаясь в прах, а крылья обрывались, оставляя за собой шлейф пепла. Один из драконов попытался ответить струёй ледяного огня, но некромантическая буря поглотила его пламя и обратила против самого источника — огонь вспыхнул в глазницах защитника Чиндорта, выжигая изнутри остатки разума. Третий, четвёртый, десятый — они пали один за другим, не в силах более сражаться и противостоять. Драко-лич Архипротолича не знал пощады. Клыки впивались в шеи собратьев, разрывая позвонки, когти вспарывали брюхо, высыпая внутренности, костяной хвост с силой хлыста сокрушал черепа, превращая их в облака костной пыли. Когда Чернобог стал открыт для битвы и оказался беззащитен, драко-лич замер над полем боя, его дыхание вырывалось клубами чёрного пара. В глазницах его пылало тусклое серебро — цвет луны, цвет покоя после долгой войны.

Чернобог, наблюдая гибель своих крылатых слуг, мимолётно усомнился — впервые за вечность в его сознании мелькнула тень сомнения: неужели эта битва придёт к другому концу? Отбросив эти сомнения, руки Чернобога обволокли драко-лича, сжимая с хрустом в крепких объятиях могучее костяное тело. И в тот же момент, крылатый воин оказался раздроблен, а в руках Чернобога произошла вспышка - так высвободилась душа драко-лича, вырванная из его разорвавшегося тела. С яростным воплем безумия, Чернобог напал на Саймона Дарка.

Битва не стихала. Лия Дарк парила над толпами, направляя яркие потоки звёздной энергии на наиболее плотные скопления вурдалаков. Но вдруг из вихря сражения вылетел меч Архипротолича — отбитый ударом Чернобога, он вращался в пустоте, и его лезвие, широкое, как континент, стало новым полем боя. Рыцари и вурдалаки, увлечённые яростью схватки, продолжили битву прямо на поверхности клинка — их клинки высекали искры, похожие на рождение новых звёзд. Лия Дарк наблюдала за этой миниатюрной войной на гигантском мече, но взгляд её был прикован к главной схватке. На короткий миг образовалась пустота, в которой стоял единственный скелет, с ржавым мечом и тяжёлым щитом. Его костяная голова высматривала противника, а затем медленно поднялась вверх. Яркие вспышки битвы между сущностями смерти окрашивали череп и кости в ярко-алые, синие и фиолетовые оттенки. Скелет постучал мечом об щит, словно ментально поддерживал свой боевой дух, и побежал к ближайшим союзникам, направляя меч остриём вперёд для колющего удара.

Архипротолич, Рэнгор и Чернобог разрывали космос вокруг себя. Каждый их удар создавал волны искажения, рвущие ткань реальности. Рядом с местом битвы оказался мир — маленький, с голубыми океанами и белыми облаками. Саймон Дарк успел заметить на одном из континентов огоньки городов. Он рванулся туда, пытаясь закрыть планету собой, попытался отвести битву в сторону, дабы защитить невинных. Но силы его не хватило. Один мир взорвался от туманного удара Чернобога, второй рассыпался в пыль от удара Рэнгора, третий был разбит из-за резкого толчка, из-за которого Саймон Дарк и влетел в безметежное обиталище. И вновь, и вновь миры гасли, как свечи на ветру. Саймон Дарк чувствовал, как миры за его спиной переставали существовать.

Чернобог, смеясь издевательски, обратился к своим противникам:

— Вы. Бьётесь. Каждый. Удар. Рождает. Новые. Блюда. Для. Моего. Пира. Но. Красота. Смерти. Не. Спасает. Я — Чиндорт. Палач. прото-существ. И нет. Во вселенной. Силы. Что. Способна. Сломить. Меня.

Рэнгор обрушил на него град ударов — кулаки его пылали фиолетовым огнём, каждый удар был сильнее прежнего, как падение астероида. Но Чернобог стоял неподвижно, не шелохнувшись, лишь усмехаясь:

— Бей. Твой. Огонь. Лишь. Миг. Того. Что. Я. Гасил. Когда. Миры. Были. Молоды. Ты. искра. Я. вечная. ночь.

Архипротолич вонзил меч в тело врага, но лезвие прошло сквозь туман, не причинив вреда. Чернобог протянул руку и коснулся грудины Саймона Дарка, вновь отбрасывая в сторону.

Спящий король не оставался в стороне. Он также участвовал в битве, наблюдая за ней и пробуя разные атаки. Его фигура парила неподвижно, а над костяной короной собиралась сфера. Она светилась бирюзовым свечением и несколько раз выпускала резкий поток накопившегося энергии от окружающего света и руин. Кончик луча трижды пронзил ткань одеяния Чернобога и трижды в теле врага зияла дыра пустоты, сквозь которую было видно яркую агонию и всепожирающий ужас.

Когда Чернобог вновь бросился в атаку, обрушив на Рэнгора осколки очередного мира, Спящий король направился вперёд.

И тогда произошёл переломный момент. Из его тела вырвался свет — яркий, глубокий, как свет древних звёзд. В воздухе возник образ: величественный, с глазами, полными смирения и мудрости. Это был Инхкгрихт, древнее и погибшее прото-существо. Саймон Дарк никогда не видел его ранее, не знал о нём ничего и не слышал о его существовании от Совета Прото-существ. Но явление образа этого немыслимого силуэта породило в его разуме чужие воспоминания.

Но не только образ образовался во время сражения. В сознании Архипротолича прозвучал голос — тихий, такой же знакомый, и такой же чужой одновременно. Этот голос прозвучал как шипящая змея, заставляя остановить битву, так как его звучание обволокло разум всех участников сражения.

«Чиндорт. Моё творение. Как долго... Как долго тебя терзают эти муки?»

Чернобог замер. Его искривлённая форма содрогнулась, руки и пальцы обмякли, как ветви под тяжестью снега.

— Нет... Это. Не. Может. Быть. Явью... Происки. И. Иллюзия. Драглактора... — прошептал он, но в голосе уже не было уверенности.

«Ты назвал меня отцом, когда я дал тебе имя. Ты проливал слёзы из падающих звёзд, когда первый мир пал под твоей рукой. Не от радости разрушения, а от боли за утраченную красоту. Разве я учил тебя ненависти?»

Чернобог опустился, ссутулился, схватившись руками за свой лик.

— Я... Я. Не. Желал. Этого... Не. Хотел... — выдохнул он. — Я. Желал. Твоей. Гордости...

В этот миг Архипротолич бросился вперёд. Возвращённый в битву каменный меч вонзился в центр отвлечённой фигуры — туда, где могло быть слабое место в теле Чернобога. Лия Дарк подняла руки, и вызывая хворь и проказу, впустила в рану острый магический удар, расширяя её, словно плющ пророс в силуэте ненавистного существа.

Архипротолич отпустил рукоять, оставляя оружие в зияющей ране. Он поднял руки и из его груди вырвался холодный свет. Повторяя ощущения и напряжение своего духа, он повторил действия произошедшего Некрогеддона, произнося слова, которые были необходимы для ритуала:

«Прах к праху. Тень к тени. Время к времени. Пусть разложение станет порядком, а смерть — законом. Пусть всё, что было, вернётся к истоку — то, что необходимо, свершится здесь и сейчас.»

Это был не тот Некрогеддон, что уничтожил его мир в гневе. Это был его перерождённый ритуал, подкреплённый как огнём мести, так и холодным чувством принятия. И тогда началось Великое Отступление. По ткани реальности пробежала волна — не разрушения, но исцеления. Энергия мёртвых миров и накопленная мощь в его сущности хлынули в рану Чернобога, сковывая путами и выпуская тонкие нити в окружающее пространство, освобождая всё и всех от укрепившегося влияния. В галактиках, где звёзды гасли под пальцами Чернобога, вспыхнули новые огни — не прежние, но обещание будущих. Трещины в Веретене Судеб затянулись тонкими нитями памяти, сплетёнными из слёз павших и надежды выживших. Даже пепел павших миров начал мерцать.

Силуэт Чиндорта сжимался, обращаясь в вибрирующий комок. С воплем, полным не боли, Чернобог скрутился в воронку и погрузился в статуэтку. Глаза идола засветились тусклым багрянцем, а из уст вырвался неразборчивый последний шёпот. Теперь, все его деяния стали лишь чудовищной легендой, частью гнетущего мифа. 

Но от неё исходила чудовищная разрушительная, и в то же время потенциальная мощь. Энергия, которую не вышло вернуть Веретену Судеб, но можно было приспособить иначе. В тот же миг армия Чернобога рассеялась. Вурдалаки обратились бегством, а бесформенные прислужники развеялись пылью в предсмертном крике. Геройды, израненные и опустошённые, пали на колени, изнеможённые и ослабшие. Этот финал был долгожданным, но победа не приносила радости и настроения для пиршества. На осколках миров, где ещё мгновение назад кипела битва, воцарилась тишина — тяжёлая, как пепел на языке. Рыцарь в разбитых доспехах опустился на колени перед телом товарища, чьё знамя ещё трепетало над ним, не желая признавать смерть хозяина. Его пальцы, ещё помнящие тепло рукояти меча, коснулись остывшего лица — и впервые за долгие годы войны он заплакал. Не от боли раны, но от осознания: он выжил, а тот, кто делил с ним хлеб и страх — нет.

Чародейка, чьи заклинания обращали вурдалаков в пепел, теперь сидела на краю расколотого камня, обхватив колени руками. Свет её посоха погас, и в глазах не было триумфа — только пустота, куда ушла часть её души с каждым произнесённым заклинанием. Она видела, как пепел врагов смешивается с пеплом друзей — и в этой смеси невозможно было различить кто кем был.

Один из Кристальных воинов поднял глаза к бездне и прошептал древнюю песнь горечи: «Мы вернули камни, но потеряли сияние». Его молот, покрытый рунами предков, лежал рядом разбитыми осколками — как груз памяти. Сколько их пало? Сто? Тысяча? Или все — ведь каждый павший унёс с собой часть мира, что уже не вернуть.

Даже драконы склонили свои головы близко к земле, таков был древний жест прощания с павшими собратьями. Последний их дом был разрушен в этой войне, и некуда было им податься...

___

Совет Прото-существ собрался вокруг статуэтки, и в их глазах читалась не триумф, но скорбь. Слишком много миров пало. Слишком много душ растворилось в небытии.

— Веретено ослабло, — произнёс Элларис. — Его нити истончились. Без подпитки энергии мёртвых миров оно угаснет — и вместе с ним память всего сущего.

Лаф первой коснулась статуэтки — её пальцы, некогда сплетавшие леса и цветущие долины, дрожали. Из её глаз, полных живой зелени, катились слёзы, превращаясь в мох, покрывая поверхность на холодном камне идола.

— Сколько жизней... — прошептала она. — Сколько песен, не спетых до конца. Сколько детей, не увидевших рассвета... Там, где дети должны были смеяться над бабочками... там, где деревья должны были тянуться к солнцу столетиями... теперь этого ничего нет. Сколько цветов не расцвело? Сколько рек не донесли свои воды до моря? Сколько любовей не успели стать словами?.. — Она замолчала, и в этой паузе повисла вся тяжесть утраченного будущего. Архипротолич почувствовал, как в грудной клетке что-то треснуло — не кость, а то, что он носил внутри с момента своего последнего преображения.

Эфги'ахтор опустил голову. Его пламя, некогда пылавшее в сердцах новых миров, мерцало тускло, как угли после пожара.

— Я зажигал в серцах миров надежду, — произнёс он, и в его голосе звучал гул остывающих звёзд. — Каждый континент — мой замысел. А сегодня... сегодня я видел, как миры безвозвратно рассыпались. Это ранит глубже любого удара. И я не смог их уберечь. Даже огонь творения не в силах согреть то, чего больше нет.

Абигорд, хранитель времени, молчал дольше других. Его глаза смотрели не на статуэтку, а сквозь неё — в те мгновения, что были стёрты, что были вырваны из ткани бытия навсегда.

— Время помнит всё, — наконец заговорил он, и его слова падали медленно, как песчинки в опрокинутых песочных часах. — Оно помнит первый вздох новорождённого. Помнило бы и его последний... если бы ему дали дожить до него. Но сегодня время потеряло мгновения. Не замедлило их. Не ускорило. И даже я... я не могу вернуть их. Время не прощает утрат. Оно лишь хранит их как раны в собственном сознании.

Элларис долго смотрел на тускло светящиеся глаза идола — на багрянец, что пульсировал под каменной корой, как сердце угосало в гробу.

— Мы победили, — сказал он, и в этом слове не было торжества, — Но победа ли это, когда цена — память целых миров? Веретено Судеб истончилось, и даже когда мы сплетём новые... они не будут содержать память тех существ, что были с нами. Как шрам никогда не станет прежней кожей. — Он повернулся к Архипротоличу, и в его взгляде не было ни благодарности, ни осуждения — лишь тяжесть выбора, который предстоит сделать.

— Ты не являешься равным из нас. Ты рождён в мире смертных, ты познал боль утраты, которую мы лишь наблюдаем извне. Но именно поэтому... именно поэтому ты понимаешь цену смерти иначе. Для нас смерть — переход. Для тебя она была проклятием. Но смог ли ты обуздать её, воплотив в себе как мудрость?

— Мы не можем взять это бремя, — нарушил речь Эфги'ахтор. — Наша природа — творить, а не хоронить. Это не наш путь. Мы есть начало всего. А здесь... здесь нужен тот, кто соберёт конец, замкнув круг.

Элларис кивнул и его взгляд вернулся к Архипротоличу

— Ты стал тем, кем не хотел быть, чтобы понять то, чего мы не в силах постичь. Примешь ли ты бремя как награду, как титул или как вечную скорбь - твоим дальнейшим исходом окажется местом подле нас.

И тогда Саймон Дарк поднял руку. Долго рассматривая простирающиеся разрушения, возникало желание собрать подобие могилы. Когда ему дали право высказаться, он

— Я предлагаю создать карманное измерение, где осколки павших миров будут собираться, а их энергия — перерабатываться для Веретена. Но это место будет не только для руин, но и для тех, кому суждено было окончить свой путь иначе...

Совет молчал, размышляя о такой вещи. битвы. Эфги'ахтор сжал кулаки — пламя в них вспыхнуло раз, и погасло. Абигорд медленно кивнул — как знак согласия, так и в знак признания необходимости.

— Это вполне приемлемо и будет уместно, — наконец произнёс Элларис. — Но опасно. И тем не менее... Да будет так. Ты — Хранитель Смерти. И да не повторится то, что случилось с Чернобогом — ибо даже творения могут обратиться против творцов, если забыть, ради чего они созданы.

И началось великое преображение. Прото-существа, драконы, сама четвёрка — все поднимали осколки миров, как скорбящие собирают прах умерших. Горы из чёрного камня Спящего короля легли основой. Рудники Рэнгора стали просторами новой земли. Нити Ультры сплели пространство в единую ткань. А статуэтка с запечатанным Чернобогом заняла центр — его искажённая энергия, укрощённая Некрогеддоном, стала источник целостности места, дабы оно не распалось и крепло.

Так возникла Долина Нежити — место, где смерть не являлось конецом, и было переход в испытание другого вида, сложнее испытания жизни. Где души блуждающих путников находили покой или новую жизнь. Где энергия мёртвых миров возвращалась к Веретену, питая новые миры.

Но Архипротолич никогда не ступит в эти земли...

Эпилог
В том самом месте, где прошла битва, образовалось Междомирье. Это не было конкретным местом, и оно не возникало и не пропадало в определённом времени. И это место специально сокрыто от смертных глаз, покрытое некоторыми крупными каменными глыбами. Здесь, среди каменных плит, что плавали в безмолвной пустоте, восседал Архипротолич.

Его костяная фигура, медленно парящая или восседающая среди камней, казалась тенью, отброшенной самим Веретеном Судеб. Перед ним проходили те, чьи жизни оборвались преждевременно: воины с ещё тёплыми мечами в руках, матери, умершие за своих детей, мудрецы, не успевшие закончить последнюю мысль. Когда эти измученные представали перед Саймоном Дарком, то он лишь касался их лба костяным пальцем или приветственно возглашал свою речь и те уходили в поток, ведущий к новому рождению или к вечному покою - точно никто не мог бы сказать, что ждало за серыми тяжёлыми вратами, ведущие в мёртвые земли. Такова была его служба. Таково было возложенное бремя.

Однажды, в тишине погрузившись в свои размышления, Архипротолич представлял, как по рассказам Совета Прото-существ являлось похожее место, не замышлял его как пристанище для мёртвых. Раньше, в незапамятные времена, они собирали осколки павших миров лишь для того, чтобы счищать с них удачные образы и элементы воссозданные с разных элементов жизни, и потом Веретено могло переработать их энергию. То место было древним садом, над которым кропотливо занимались и ухаживали, до тех пор, пока не появился Чернобог и не начал распространять Скверну, что была рождена в этом саду. Но теперь это место обрело иное предназначение.

Но за этим бытом возникла тоска. Она была тяжестью в костях, которой не должно было быть у существа без плоти. Где-то за гранью его восприятия, в измерении, недоступном даже его взору, находились они: Рэнгор, чьё фиолетовое пламя теперь питало свет местных небес, Спящий король, наконец обретший покой и возвёл покои в Некрополисе, и Лия Дарк, поддерживающая магические потоки среди лесов и болот. Они были там, и каждый нашёл своё место. А он остался здесь, без права сойти с этого поста.

Слова Совета звучали в его сознании, как эхо в пустом коридоре: «Ты не из нашей природы. Ты — порождение чужой агрессии. Твоя сущность несовместима с тем, что ты создал». И он осознавал, что скорее всего это правда. Его присутствие в том месте, что он сам воздвиг, нарушило всё, за что так долго и упорно боролись остальные. Его сила, рождённая из разрушения, отравила бы источник, созданный для возрождения.

Но тогда он вспомнил слова Эллариса, произнесённые позже, когда Веретено окрепло и донесло весть до Глашатая: «Ты станешь величественным существом среди мёртвых».

Эти слава не давали покоя. Ведь имелось ввиду то, что он обязан был присутствовать среди всех этих душ, которые могли вновь переродиться, или стать скелетами и упырями, призраками и духами, наполняющие всё пространство. И он мог ими владеть, воссоединившись как с общим народом. Истина открылась ему не как озарение, но как неизбежность — та самая, что Веретено всегда видело вперёд. Он не должен был пребывать в том месте, но мог одновременно своим сознанием пребывать и вершить новую судьбу, что ему была всё же дозволена.

Архипротолич поднял руки, наполняя их в последний раз некротической силой. Из глубин своей сущности, он извлёк искру, что смогла обрести форму, отдалённо напоминающую его самого. И эта форма сохранила многие воспоминания: о его страхах, его любви, его раскаянии. Но эти мысли погрузились очень глубоко, дабы создание смогло принять иное предназначение. Перед ним на каменной плите Междумирья возникло тело скелета в одеяниях — худой, измождённый, с полным потерянным осознанием нынешнего восприятия времени и пространства. Тело существовало в том смысле, каким живёт сознание жителя Междумирья.

Архипротолич наклонился к нему и голос прозвучал мелодично и тихо, словно ручей пробивал себе путь, открывая родниковый источник:

— Ты станешь хранить память о тех бесценных днях, что были дороги мне. Ты будешь напоминать всем вокруг, ради чего оказались и существуют. Ты будешь править и владеть землями, отдавая в дань миру то, что необходимо.

Существо не ответило. Оно не могло понять слов, слишком древних для не очнувшегося разума. Но в его глазницах мелькнул свет — предчувствие к познанию, которое расцветёт лишь через моменты, когда оно пройдёт страдания и откровения, предназначенные только ему.

Архипротолич поднял руку — и пространство расступилось в сторону отворяющихся ворот. Он проводил своё творение в путь, так же как и других отправлял и будет отправлять. То, что лишено космической тяжести и бремени, отделённое от запретного образа. И после такого ритуала, Архипротолич вновь остался одиноким. Пастухом душ, никогда не ступавшим на землю, которую создал.

Так, без памяти и воспоминаний, ступил на мёртвые земли клон создателя Долины Нежити, ревенант Саймон Дарк.