Вступительный взнос

1.
В квартире было душно. А точнее сказать душно было везде. Этим летом ни один вентилятор не спасал, а производители кондиционеров обогатились на несколько поколений вперед. Был конец июля, последнее облако на небе видели пару месяцев назад.

Окна были раскрыты настежь, но даже редкий ветерок не мог попасть в квартиру. Мама принципиально не меняла тяжеленные массивные шторы. Они идеально вписывались в интерьер, говорила она, с такими высокими потолками другие шторы будут смотреться безвкусно. Сергей не понимал, ему просто было душно.

За столом сидели вчетвером. Отец во главе, как и всегда, мать рядом подкладывает ему еду, хотя он не просит. Брат напротив, жует не глядя в тарелку, двигает челюстью по часовой стрелке, как будто у него нет зубов. Сергей сидел с краю и ковырял остывавшего сибаса, которого он ненавидел с детства всей душой. Он не любил эти обеды в гостиной. Вся квартира кроме его комнаты провоняла старинными книгами, как в архиве, запах клея и бумаги буквально въелся во все предметы интерьера. К тому же огромная люстра, висевшая над обеденным столом, как думал Сергей, однажды все-таки устанет освещать их семейные ужины и свалится прямо на стол от стыда.

– Сергей, – отец отложил вилку. – Ты читал очерки?
– Читал, – не поднимая глаз.
– И?
– Что «и»?

Отец любил делать долгие паузы. Что в своих книгах, что в жизни. Когда отец делал паузу все понимали, сейчас будет разговор.

– Мог бы поделиться впечатлениями, – отец говорил спокойно, даже немного ласково. Но это было хуже всего. Когда он орал, можно было хотя бы огрызаться. А когда ласково, только молчать и слушать. – Или хотя бы спасибо сказать, что я тебе их подсунул. Там, между прочим, важные мысли, такие что упускает современная молодежь.
– Нормальные очерки, – сказал Сергей.
– Нормальные, – как в замедленной съемке повторил отец, усмехнувшись и посмотрев на мать.
– Сергей, – влезла она. – А как твое эссе? Ты говорил, что хочешь написать о современной драматургии. Мы бы посмотрели, может, в журнал отправили?
– Не написал.
– Но ты же говорил…
– Не написал, – повторил он. – И не хочу писать.
Брат поднял свои крысиные глазки с тарелки, ухмыльнулся.
– Конечно, не хочешь, работать вообще никто не хочет. Легко на папиной шее сидеть и делать вид, что ты ищешь себя.
– Закрой рот, – сказал Сергей.
– Сергей! – отец стукнул по столу. Мать вздрогнула, тарелки и столовые приборы звякнули.
– Не хочу его слушать, – Сергей посмотрел на отца. – Я учусь, я подрабатываю, просто не за письменным столом.
– А где же?
Сергей молчал.
– Он в театральный кружок ходит, – сказал брат, улыбнувшись так, что кожа собралась со всего лица на лысеющий лоб, – Я видел куда он бегает, с такими же неудачниками сценки репетирует.
– Это правда? – сказал отец.
– Правда.
Отец рассмеялся так, что кусок сибаса выпрыгнул изо рта обратно в тарелку.
– Ты хочешь стать актером?
– Да.
– Актером, – повторил отец. – То есть скакать по сцене как обезьяна. Кривляться перед людьми, которым плевать на тебя, отплясывать перед люмпенами в ДК, которые от делать нечего купили билеты по скидке.
Сергей молчал.
– Это не профессия, – добавил отец. – Это хобби.
– А у тебя профессия? – Сергей посмотрел на брата. – Ты вообще что-то написал сам? Без папиной правки? Без маминой редактуры?
– Ах ты щенок, – сказал краснеющий брат.
– Хватит! – отец рявкнул. Мать прижала руки к груди.
Над гостиной нависла тишина. С улицы было слышно, как лают собаки, сигналят раздраженные и истекающие потом водители автобусов.
– Сергей, – отец заговорил спокойнее. – У тебя есть голова, у тебя есть деньги, ты можешь поступить куда угодно, писать о чем угодно. Ты можешь стать кем угодно. Я не запрещаю. Но актер, это несерьезно, это путь в никуда.

Сергей встал. Его раздражало, когда отец говорил, что он может стать кем угодно только не… О чем бы ты не рассказал ему, это сразу переводилось в разряд «что угодно только не это».

– Сядь, – сказал отец.

В этот раз Сергей не сел, отодвинул стул, положил салфетку на стол, пошел в свою комнату. Достал старый школьный портфель, небрежно кинул туда все самое необходимое, пару футболок, штаны, нижнее белье.

– Сергей! – мать вскочила. – Ну куда ты собрался? Ты чего? Прошу, останься
– Не хочу, я устал от этого всего, – сказал он, уже надевая кеды.
Он уже открывал дверь, когда в спину прилетело:
– Ну давай удачки тебе, попробуешь хоть пожить самостоятельно. Беги на свои кривляния. Вот увидишь, папа, прибежит и недели не пройдет.

Сергей не хотел хлопать дверью, но так получилось, что все-таки хлопнул. На лестнице было чуть прохладнее. Шаги гулко отдавались в пустом подъезде, где-то на втором этаже играла музыка. Вышел во двор, жара немного уже спала, но воздух все еще был липким и тяжелым. Закурил. Посмотрел на окна, свет горел в гостиной. Ужин испорчен, но вряд ли они выйдут из-за стола пока не доедят. На душе было пусто и легко. Как будто скинул мешок, который таскал много лет и теперь можно идти налегке.

Прошло несколько дней без отвратительно длинных штор и очерков. Сережа уже начал привыкать к тому, что по утрам никто не стучит в дверь и не спрашивает, скоро ли будет готово очередное эссе. Снимал он однушку в спальном районе, на солнечной стороне. По утрам там было не продохнуть, солнце пекло так, что яичницу можно было жарить прямо на подоконнике, но Сережа не жаловался.

В театральном кружке пахло старым деревянным полом и потом. Старые кресла, продавленные до пружин, кулисы с дырами, за которыми кто-то вечно шептался. Сцена была маленькая, с облупившейся краской, но Сережа любил это место. Здесь не спрашивали, кто твой отец и что ты пишешь, здесь просто играли.

На сцене репетировали «Макбета». Парень в трениках, изображавший шотландского короля, так старательно хмурил брови, что его сосредоточенность казалось передалась даже стульям. Девушка в углу шептала монолог леди Макбет, и постоянно терла руки друг об друга.  Сережа сидел в третьем ряду и смотрел на это с улыбкой.

– Ну ты даешь, – тяжело выдохнув, Костя плюхнулся рядом.
Они познакомились здесь же, полгода назад, когда оба пришли записываться.
– Чего я даю? – Сережа покосился на друга.
– Ну это… – Костя понизил голос, хотя вокруг никто не слушал. – Ты реально ушел из дома? Прям насовсем?
– Реально.
– Вот это да, красавчик. Ну, зато теперь не будешь бегать сюда дворами – Костя смотрел с искренним восхищением, как будто Сережа признался, что прыгнул с моста и выжил.
– Достали.
– А деньги где брать будешь? – спросил он тихо, покосившись на сцену, где призрак Банко садился на трон. – Родители же, наверное, не дадут? Или у тебя там заначка была?
– Отец счета не заблокировал еще, – Сережа пожал плечами. – Может, думает, что я неделю протяну и приползу обратно.
– А ты?
– А я не приползу, на первое время хватит, а там видно будет.
Костя хмыкнул, помолчал недолго. Потом вдруг оживился, хлопнул себя по коленке.
– Слышь, Серый! Ты слышал про Вертинского?
– Про кого?
– Да ты че, серьезно? – Костя аж подпрыгнул на стуле. – Родион Вертинский! Легенда! Он в город приезжает, кастинг будет. В драматическом театре. Набирает молодых актеров для новой постановки.
– И что? На что ты намекаешь?
– И то! – Костя зашептал, хотя говорил и так тихо. – Говорят, если он тебя берет к себе, то все, считай ты на первых полосах. После его спектаклей люди рыдают, в церковь идут грехи отмаливать, разводятся даже. Короче, мощно.
– И ты думаешь, у нас есть шанс? – Сергей усмехнулся. – Мы же тут, в этой дыре.
– А че такого? Попытка не пытка же? Вертинскому, говорят, плевать на корочки, кто ты, откуда, главное, чтобы в тебе искра была
– А если пролетим? – задумчиво сказал Сережа.
– А если нет? – Костя посмотрел на него серьезно. – Ты же сам говорил, что хочешь показать им всем. Сыграешь в его постановке и все твои увидят. Представь лицо батеньки, когда он утром за чашкой кофе и яйцом в крутую читает утреннюю газету?
– Когда прослушивание?
– Через три дня, – Костя аж засветился. – Я уже записался, ты тоже идешь, вдвоем и веселее будет. Ну че, идем?
Сергей посмотрел на сцену. Макбет раскланивался перед пустым залом, ему никто не аплодировал, но он был счастлив.
– Идем, – сказал Сережа.

Костя хлопнул его по плечу так, что у Сережи чуть лопатка не вылетела. Костя никогда не рассчитывал силу.

– Вот это по-нашему! А пока надо отметить твое новоселье!

2

Утром было еще хуже, чем вчера. Воздух стоял плотный, как кисель. Сережа вышел из дома за час до начала прослушивания, но уже через пять минут рубашка прилипла к спине. Солнце плавило асфальт и казалось, что даже тени не спасают, они были такими же горячими, как и все вокруг.

У драматического театра собралось человек пятьдесят. Кто-то сидел на ступеньках, кто-то стоял, прижимаясь к стене в надежде на хоть какую-то прохладу. Сережа нашел Костю сразу, он был выше остальных, стоял в середине очереди, обмахиваясь панамкой, и казалось вот-вот потеряет сознание.

– Ты чего такой красный? – спросил Сережа, подходя.
– Я с шести утра тут, – выдохнул Костя. – Думал, чем раньше, тем лучше. А оно вон как.
– А чего, очередь еще не начала двигаться?
– Сказали ровно в девять начнут, ни минутой раньше.

Сережа огляделся, очередь была пестрая: кто-то помоложе, кто-то постарше, какие-то странные типы в черном и несколько человек с серьезными лицами, явно из театральных училищ.

– Ну и духота, – сказал Сережа, снимая кепку и вытирая лоб.
– Не говори, – Костя кивнул на дверь. – Там кондиционеры, наверное, жду не дождусь, когда запустят.
Они простояли еще минут двадцать. Солнце поднималось все выше и тени становились короче.
– Слышь, Серый, – Костя вдруг ткнул его локтем. – Глянь.

Сережа обернулся. Сзади, метрах в десяти, стояла девушка. Симпатичная, в легком сарафане, с темными волосами, собранными в небрежный пучок. Она обмахивалась папкой для документов и смотрела куда-то в сторону. Рядом с ней двое. Мужчина и женщина, уже немолодые, оба с напряженными лицами. Женщина то и дело поправляла девушке волосы. Мужчина оглядывал очередь так, будто сидел в засаде и не должен был никого пропустить.

– Смотри, с родителями пришла что ли? – удивился Сережа.
– Ага, – Костя хмыкнул. – Видать, проводить пришли.
Девушка поймала их взгляд и чуть заметно улыбнулась. Сережа невольно улыбнулся в ответ. Через минуту она сама подошла к ним.
– Привет, – сказала она. – Вы тоже на прослушивание?
– Ну а куда еще, не просто же так тут варимся, – Костя расплылся в улыбке.
– Я – Оля, – она протянула руку сначала Косте, потом Сереже. Ладонь у нее была прохладная, несмотря на жару.
– А че с родителями? – Костя кивнул назад. – Группа поддержки?
– Они думают, что я без них пропаду – Оля улыбнулась. У нее была хорошая улыбка, не натянутая, живая. – А вы откуда? Из училища?
– Из кружка, – сказал Сережа. – В ДК.
– О, – Оля посмотрела с интересом. – И как там?
– Нормально, – пожал плечами Сережа. – Макбета репетируем. Парень в трениках играет.
– А я из юридического, – сказала она. – веселого мало.
– В смысле? – не понял Костя.
– Ну, в смысле, учусь на юриста. Родители отправили, а я хотела на дизайнера, но там платно, дорого. Вот и – она махнула рукой. – Решила хоть тут попробовать, вдруг получится.
– Получится, – уверенно сказал Костя. – Ты вон какая… ну, симпатичная. И говоришь нормально, голос красивый, глянь на остальных.
Он кивнул на парня в черном, с прической как у Муфасы и в круглых очках, который что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь на пятках.  Оля снова улыбнулась.
– А вы чего пришли? За мечтой?
– Серега у нас театрал не по рождению, а по призванию. Ну а я вот вообще на автомеханика в техникуме учусь, но мне мама всегда говорила, что я красивый как Ален Делон, вот и подумал, что почему бы и нет.
– У твоей мамы глаз алмаз, – чуть кокетливо улыбнувшись сказала Оля. – Правда похож.

В этот момент дверь театра открылась, и из нее вышел человек в черном костюме. Он посмотрел на очередь равнодушным взглядом и сказал:

– Заходите. Ожидайте в холле. Без сопровождающих, только те кто на прослушивание. Вызывать будем по одному. После прослушивания никому не расходится. Кастинг группа будет готова объявить результаты сразу после завершения.
Очередь загудела.
– Ну, – Костя потер руки. – Погнали.

Оля обернулась на родителей. Те стояли, не сводя с нее глаз.

– Идите домой мама, – крикнула Оля. – я позвоню как закончу!

Очередь двигалась медленно. Каждые пять-десять минут дверь открывалась, из нее выходил кто-то из вызванных – и лица у всех были разные. Кто-то сиял, кто-то был бледный и расстроенный. Костя успел переговорить с тремя вышедшими, пока Сережа и Оля ждали в стороне.

– Говорят, странно все, – сказал он, возвращаясь. – Смотрят в глаза пристально, вопросы задают дурацкие. Один парень сказал, что его попросили разуться и пройтись босиком. Типа пластику смотрят.
– Разуться? – удивилась Оля.
– Ага. А другую девушку заставили читать одно и то же пять раз с разной интонацией. Она говорит, что к концу уже сама не понимала, что читает.

Олю вызвали через час. Она обернулась на них, чуть заметно улыбнулась и скрылась за дверью. Вышла минут через пятнадцать. Спокойная, слишком спокойная. По выражению лица было не понять как все прошло.

– Ну как? – спросил Сережа.
– Странно, – сказала она тихо. – Заставили ходить задом наперед, потом попросили показать, как я по-пластунски ползаю.
– В смысле? – Костя выпучил глаза.
– Сказали, что смотрят. Для роли так надо. Не знаю, – она пожала плечами.
– А Вертинский там был? – спросил Сережа.
– Был. Старик такой, сморщенный, как сушеный гриб. Сидит в углу, молчит, только смотрит.
– Ну че, Серый, ты следующий.

Его провели через длинный коридор, мимо закрытых дверей и завели в небольшой зал. Там стояли стулья, несколько человек сидели в полутьме. Свет падал только на небольшой пятачок в центре – видимо, туда нужно было выходить.

– Станьте там, – сказал сопровождающий и вышел.

Сережа вышел на свет. Стало видно тех, кто сидел в темноте. Их было трое. В центре – старик, сморщенный, высохший, с кожей, которая висела на нем как старая одежда. Глаза глубоко запали. Что-то было в нем что от него сложно было отвести взгляд. Справа от него женщина. Худая, красивая, с азиатскими чертами лица, одета и строго, и сексуально одновременно. Слева лысый мужчина, крупный, с тяжелой челюстью.

– Читай, – голос старика был низким и прокуренным.

Сережа начал. Он читал отрывок из «Гамлета», который готовил еще в кружке. Старался, вкладывал душу, но ему показалось что его не особо слушают, а скорее разглядывают.

– Разденься, – сказал старик, перебив его на полуслове.
– Что?
– Разденься. До гола.

Сережа замер. Краем глаза он увидел, как женщина чуть заметно улыбнулась. Лысый даже не шелохнулся.

– Это обязательно? – спросил Сережа. Голос чуть дрогнул.
– Если хочешь быть актером – да, – старик говорил спокойно и ласково. – Если нет, дверь за тобой.

Сережа постоял секунду и начал раздеваться. Сначала рубашка, потом штаны. Он стоял посреди зала, голый, под взглядами троих, и чувствовал себя обезьяной в зоопарке.

– Повернись, – сказала женщина.

Сережа повернулся.

– Хорошо, – сказал старик. – Одевайся.

Сережа одевался дрожащими руками. Никто не говорил ни слова. Когда он застегнул последнюю пуговицу, старик кивнул.

– Прекрасно. Превосходно. Прелестно. Я думаю, у нас кандидат на главную роль. Подойди пожалуйста.

У Сережи было такое чувство что кровь из всего организма прилила к голове. Плевать на все. Он станет актером. Вблизи старик был еще страшнее, кожа в глубоких морщинах, глаза такие черные, что казалось, что в них нет зрачков. Но когда он заговорил, голос был нежным и успокаивающим.

– Ты хочешь быть актером?
– Да.
– Хорошо. У меня есть для тебя роль. Но есть условие.
– Какое?

Старик достал нож. Острый, что казалось он разрезает воздух. Ручка была инкрустирована драгоценными камнями. Вертинский вложил его в руку Сереже.

– Ты должен отрезать себе палец. Всего лишь одну фалангу мизинца на левой руке.
– Чего я должен сделать? – не веря своим ушам сказал Сережа.
– Это инициация, можно сказать вступительный взнос – продолжал старик. – Путь в большой театр. Я чувствую в тебе огромный потенциал. Но ты должен быть готов отдать все. Я тоже прошел через это и ни разу не пожалел.

Сережа поднял глаза. Вертинский показал свою левую руку на которой не хватало одной фаланги мизинца. Женщина улыбалась во весь рот. Лысым шевелил челюстями.

– Сделай это Сережа, у тебя большое будущее в театре, я это вижу. Ой. Извини. Или мне лучше называть тебя Сергей?

Сережа посмотрел на мизинец, на старика. Тот ждал спокойно, без давления. Сережа посмотрел на свою руку и увидел вместо нее лицо отца, которое кривится в усмешке «актеришка». Рука сжала нож крепче. Сережа положил левую руку на край стола. Приставил нож к суставу, чуть ниже ногтя.

Лезвие скользнуло мягко. Слишком мягко для ножа. Женщина глубоко вздохнула, даже издала чуть слышимый стон. Сережа сначала почувствовал, как будто он подставил руку под кран с горячей водой. В ушах раздался странный, влажный звук «чвак», похожий на то, как если бы поварской тесак вошел в кусок сырого мяса. Он поднял руку. Последняя фаланга, ее не было. На ее месте торчала белая, неестественно чистая кость, и из глубины раны, из этого жуткого обрубка, вдруг толчками ударила алая кровь. Вокруг стало слишком тихо, только в ушах нарастал противный звон. Потом пришла боль. Сначала руку словно сунули в ледяную воду, а затем миллион игл взорвались внутри. Каждый удар сердца отдавал в руку дикой пульсацией. Но самым неприятным было то, что казалось, что отрезанный палец все еще здесь, и его сжимают в раскаленных тисках. На столе остался маленький кусочек плоти.

Женщина встала со стула, подошла к Сереже и осторожно, но достаточно ловко перевязала ему руку. Ее руки казались холодными, потому что Сережу волнами бросало в жар.

– Руку в карман, никому не показывай, ни с кем не говори, иди домой. – сказала она.
– Ты молодец, – сказал старик. – Ты прошел.

Сережа вышел. В коридоре было холодно. Он шел, не чувствуя ног. В кармане пульсировала боль. Он сделал это. Плевать на боль. Плевать на мизинец. Он прошел. Он в большом театре.
 
3

Из театра не звонили третьи сутки. Сережа просыпался и первым делом смотрел на руку. Культя за ночь успевала отдохнуть, боль уходила глубоко внутрь и в первые секунды после пробуждения казалось, что пальцы на месте, все пять. Он даже чувствовал, как мизинец чешется, как по нему бежит ток крови. Потом взгляд падал на замотанный бинтом обрубок. Он садился на кровати и ждал пока это ощущение не пройдет. Повязку менял утром, когда солнце уже пекло в окно и комната превращалась в духовку. Разматывал бинт медленно, боясь дернуть. Последний слой всегда прилипал. Сережа лил перекись прямо на марлю, шипело, пузырилось, пахло больницей. Когда бинт отходил, открывалась рана. Она уже не кровоточила. В первый день там была жуткая красная дыра с белым костяным обрывком внутри, теперь дыра стянулась, подсохла. Она была похожа на спекшуюся землю после пожара.  К врачу не ходил, не хотел отвечать на неудобные вопросы. Он сам знал, если не трогать, если не мочить, если менять повязки и не прикасаться, все заживет. На четвертый день он впервые решился выйти в магазин, сунул руку в карман. В кармане было тесно, больно, рука не помещалась целиком, пришлось держать культей немного вперед. В очереди за хлебом его кто-то толкнул, и он вздрогнул так, что чуть не закричал. Боль ударила от кисти до локтя, рассыпалась искрами в плече. Дома сел на пол у двери и просидел так минут двадцать, глядя в одну точку. Он не знал, сколько еще ждать звонка из театра. Может, позвонят завтра, может через неделю. А вдруг Вертинский забыл про него, как только за ним закрылась дверь. Но когда Сережа смотрел на свою руку, на эту черную корку, которая с каждым днем становилась все суше и темнее, он понимал. обратной дороги нет. Палец обратно не прирастет. Значит, остается только ждать.

Телефон зазвонил на седьмой день, Сережа сидел на кухне, крутил в пальцах пачку сигарет, пил остывший зеленый чай. На улице было душно, парило как перед грозой, которая никак не начнется.  Телефон задергался на столе, пополз к краю. Номер был незнакомый.

– Да.
– Сережа? – голос мужской, немного высоковатый, как у подростка. – Завтра в десять утра в театре. Репетиции начинаются.

Утром он приехал на час раньше.  В театре было прохладно, что сразу приносило непередаваемое облегчение. В холле уже толпились знакомые лица с кастинга, кто-то сидел на подоконниках, кто-то стоял кучками и перешептывался.

– Серый! – крикнул Костя и рванул к нему. – Ты пришел! Ты это... как ты?
– Нормально, – сказал Сережа.
– Нормально? Ты палец отрезал, блин! Как это нормально? Зачем он заставил тебя это сделать? В чем смысл?
– Не знаю. Но все нормально, заживает.
– Заживает... – Костя покачал головой. – Ты псих, Серега. А Вертинский еще больший псих. Ты мне когда рассказал меня потом до ночи мутило. Как представлю.
– Главное, что я прошел. И ты прошел.

Костя хотел еще что-то сказать, но в этот момент к ним подошла Оля. Она выглядела очень довольной, даже счастливой.

– Привет, – сказала она. – Ну что, ребят, прошли.
Оля посмотрела на Сережу.
– Как рука?
– Нормально, – повторил он.
– Ну и хорошо, – улыбнулась она, с такой легкостью как будто говорила о царапине или синяке на коленке
– Слушайте, – Костя понизил голос. – А вы не думали, ну, что это все вообще такое? Палец там, эти задания. Это же ненормально, да? Я про такое никогда не слышал.
– А кто слышал? – Оля пожала плечами. – Вертинский – легенда. Легендам многое прощается.
– Всем здравствуйте, – звонким голосом прервала разговор внезапно появившаяся женщина с прослушивания. – Меня зовут Кира. Я помощница Родиона Витальевича. С сегодняшнего дня начинаются репетиции. Правила простые: не опаздывать, не спорить, слушать постановщика.

Она прошла вдоль толпы, раздавая каждому тонкие папки. Когда подошла к Сереже и Косте задержалась на пару секунд дольше, чем к остальных. Глянула на них, слегка улыбнулась и пошла дальше. Сережа открыл папку, внутри было несколько листов, исписанных с двух сторон. Ни названия пьесы, ни имен персонажей. Только реплики. Он пролистал, имени персонажа не увидел, только сверху в правом углу было подписано его имя.

– Сегодня первый прогон, – сказала Кира, встав в центре холла. – Все на сцену. Будем смотреть, что у вас есть.

В зале было темно. Софиты светили в лицо так, что глаза слепли, и тех, кто сидел в партере, почти не было видно. Только тени, несколько силуэтов в первых рядах. Сережа вышел на сцену вместе с остальными, они стояли полукругом, не зная, куда деть руки, и ждали. Из темноты раздался голос Вертинского:

– Начинайте.

Никто не двинулся.

– Я сказал – начинайте, – повторил старик. – Текст у вас есть, читайте.

Кто-то раскрыл папку, кто-то за ним. Зазвучали голоса, сначала робко, потом громче и увереннее. Но слова были странные, обрывочные, никак не складывались в общую картину. Один говорил одно, другой другое, и это не соединялось, а висело в воздухе.

– Нет! – голос Вертинского хлестнул, как пощечина. – Не так, все не так, еще раз.

Они начали снова. Сережа читал свои реплики, стараясь не смотреть в темноту зала. Голос звучал ровно, но внутри все дрожало от волнения.

– Стоп. – Вертинский поднялся из кресла. Теперь его силуэт был виден – высокий, худой, сгорбленный. – Вы что, языки проглотили? Где ваши эмоции? Где жизнь? Это театр, а не похоронное бюро.

Он прошелся вдоль сцены, вглядываясь в лица.

– Ты, – ткнул пальцем в парня с испуганными глазами. – Ты вообще спишь? Проснись. Ты, – повернулся к девушке в углу. – Голос, голос давай, не шепчи.

Дошел до Сережи. Остановился. Посмотрел долгим, тяжелым взглядом.

– А ты... ты молодец. Хорошо. Продолжай в том же духе.

Сережа выдохнул от неожиданной похвалы. Костя, стоявший рядом, покосился.

– Еще раз, – сказал Вертинский, возвращаясь в кресло. – С начала. И чтобы у меня все горело внутри от вашей игры.

Они репетировали часа три, а может и больше, Сережа потерял счет времени. Несколько раз начинали сначала, Вертинский то злился, то замолкал надолго, и тогда в зале повисала такая тишина, что слышно было, как скрипит его  кожаное кресло. К концу все вымотались. Глаза слипались, в голове шумело. Когда Кира наконец сказала «на сегодня все», народ повалил со сцены.

Костя подошел к Сереже. Лицо у него было мокрое, волосы взлохмаченные, но глаза горели.

– Слышал? – зашептал он. – Он тебя похвалил, прямо при всех.

Подошла Оля. Она выглядела уставшей, но довольной.

– Ну что, актеры, – сказала она, положив руку на плечо Косте – Первый блин вроде не комом. Идем отдыхать, до завтра.

Кира подняла руку.

– Стойте. Не все. – От ее голоса хотелось замереть на месте.
Она назвала где-то восемь имен, среди которых были Сережа, Костя и Оля. Они переглянулись.

– По одному, – добавила Кира. – Сережа, ты первый.

В кабинете Вертинского пахло табаком. Сам Вертинский сидел в кресле, сгорбившись, смотрел на свои бумаги. Когда Сережа вошел, он медленно поднял голову.

– Садись. Ты хорошо сегодня работал, я не ошибся в тебе, но есть одна проблема, даже не проблема, а так – Вертинский посмотрел на него долгим взглядом. – Щеки.
– Что?
– Щеки у тебя пухлые. Детские еще. Для роли нужно другое лицо. Острое, жесткое. Понимаешь?

Вертинский достал из ящика коробочку без надписей, перемотанную резинкой.

– Это специальное средство, секрет всех актеров. Поможет убрать лишнее. Пить перед едой вечером, по одной ампуле.

Сережа взял коробочку, внутри стеклянные ампулы с прозрачной жидкостью, уложенные ровными рядами.
– Это что такое? – спросил он.
– Это театр, Сережа. Все безопасно, проверено уже тысячами актеров. Думаешь как за пол года к роли худеют или набирают мышцы? – сказал Вертинский с доброй улыбкой.

Сережа решил подождать друзей на улице. Уже был вечер. Дневная духота немного отступила, чтобы перегруппироваться и напасть на город на следующий день. Он выкурил пару сигарет подряд и думал о своих щеках. Костя и Оля вышли одновременно.  Сережа заметил, что они держатся за руки.

– Ну вот и все, можно по домам – сказал Костя.
– Что он вам сказал? - спросил Сережа.
– Сказал, что у меня кожа на лице не того цвета и не такая гладкая, не совсем подходит моему персонажу. Представляешь мазь какую то выдал? А Косте сказал, что он толстоватый – возмущаясь сказала Оля.
– У тебя красивая кожа. Вот ведь не угодишь человеку. – ответил Сережа.
– Вертинский не был бы легендой если бы не был таким придирчивым. Да я и сам хотел пару кило сбросить, вот теперь даже проще будет. – сказал Костя.
– Ладно, – сказал Сережа. – Завтра новый день.

Они разошлись. Дома Сережа долго сидел на кухне, глядя на коробочку с ампулами. За окном было темно, в соседней квартире играла музыка.  Он открыл коробочку, достал одну ампулу, отломил кончик, вылил в стакан с водой. Жидкость была прозрачной и без запаха. Он поднес стакан к губам и выпил залпом. Вкуса не было, только легкая горечь на языке, которая быстро прошла.

4

Прошло около двух недель, дни превратились в рутину, утром – в театр, репетиции, вечером – домой, ужин, сон, так по кругу. Сегодня Сережа стоял под душем и заметил волосы на руках, они облепили пальцы, прилипли к мылу, забили слив. Он посмотрел на них озадаченно, у него всегда были крепкие и густые волосы. «Видимо все дело в стрессе», подумал Сережа.  Он ополоснул голову еще раз, смыл остатки. Выпавшие волосы не сильно волновали его, потому что внутри было другое чувство. Он поймал себя на том, что напевает в душе и собираясь в театр, улыбается своим мыслям, вечером, лежа на диване, прокручивает в голове сцены и чувствует, что у него получается. Это именно та жизнь, о которой он мечтал. Вертинский хвалил его почти каждый день. Не всегда при всех, когда они оставались вдвоем, говорил: «Ты растешь, Сережа, я в тебе не ошибся». От этих слов хотелось работать еще больше. В театре Костя перехватил его в коридоре.

– Слышь, Серый, – зашептал он, оглядываясь по сторонам. – Ты глянь.

Он задрал футболку. Живот плоский, проступили кубики пресса, ребра тоже обнажились.

– Ни фига себе, – сказал Сережа.
– Семь кило, – Костя ухмыльнулся. – За неделю, представляешь? Эти пилюли реально работают. Я жрать стал меньше всякого, никаких снеков и фастфуда, да и не хочется вообще.
– Ты как? – спросил Сережа. – Нормально себя чувствуешь? Столько скинуть за такой срок.
– Лучше, чем когда-либо! – Костя хлопнул его по плечу и побежал на сцену.

Сережа посмотрел ему вслед. Костя бежал легко, почти летел над полом, будто и не было в нем никогда этих лишних килограммов. В гримерке он столкнулся с Олей. Она сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение с такой улыбкой, будто видела там что-то невероятное.

– Оля, ты как? – спросил Сережа.
– Замечательно, – пропела она. – Все замечательно.
Она повернулась к нему. Лицо у нее было гладкое, чистое, без единого прыщика.
– Ты чего такая счастливая?
– А почему бы нет? – она рассмеялась. – Мы в театре, Сережа. У лучшего режиссера в стране, у нас получается. Разве это не счастье?


Прошло еще несколько недель изнуряющих репетиций. Все постепенно шло к премьере.  Утром одного дня Сережа встал с дивана и замер. На ноге, чуть выше колена, расплылось темно-фиолетовое пятно размером с кулак. Он тронул пальцем – больно, синяк. Сережа задрал футболку. На ребрах еще один, желто-зеленый по краям, будто старый, но он его не помнил. На плече россыпь мелких, как будто кто-то щипал его.

В театре, как всегда, было прохладно. Сережа шел по коридору и думал о синяках, когда Костя вылетел из-за угла и чуть не сбил его с ног.

– Серый, здорова! Ну что идем? Сегодня важная сцена. Мы с тобой вдвоем.

Костя стал еще худее чем был раньше. Он и раньше не был сильно толстым. Пузо у него не торчало, второго подбородка не было. Он просто был высоким, большим и широкоплечим. Про таких обычно говорят «в теле». Сейчас же штаны висели на нем как на вешалке, ключицы впали, румяные когда-то щеки потеряли свой цвет. Руки стали худыми, кожа на них казалась сухой.

– Слушай, ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Сережа. – Когда ты ел в последний раз, вид у тебя…
– Замечательно, – не дослушав сказал Костя. – Мне Кира сказала что я выгляжу все лучше и лучше, а жрать мне вообще не хочется. Реальный кайф. Я никогда так легко себя не чувствовал.
– Кость, я тут кое-что заметил странное. – полушепотом сказал Сережа. – ты видел в городе хоть одну рекламу нашей пьесы? Название? Дату? Билеты в продаже?
– Неа. Так оно и понятно. Кира сказала, что это будет эксклюзивное событие, только для легенд театра, критиков, актеров, режиссеров. Даже журналистов звать не будут.

Сережа пошел за сцену, где встретился с Олей. Она смотрелась в зеркало. Оля тоже изменилась за последние время. На ее лице не было ни одной складки, ни мимических морщин, которые появляются, когда хмуришься или улыбаешься, ни мелких, ни даже тех, что у всех есть вокруг глаз. Кожа была гладкая, натянутая, неестественно чистая, как у фарфоровой куклы, которые стоят в серванте и которые нельзя трогать.

– Оля? Привет. – позвал он.
– Привет, Сережа, – пропела она с улыбкой. Но ее щеки не двинулись, только губы растянулись, а все остальное лицо осталось неподвижным. – Ты сегодня рано.
– Ты как? – спросил он.
– Замечательно. Все замечательно.

Она отвернулась к своему зеркалу и погладила щеки и нос кончиками пальцев. Гладила долго, осторожно, будто проверяла, не отклеиваются ли.

Сережа вышел в коридор и врезался плечом в парня, который шел мимо. Парень вскрикнул и прижал руки к груди. Руки у него были замотаны бинтами до самых локтей. Бинты старые, грязные, и сквозь них проступали темные влажные пятна.

– Ты чего? – спросил Сережа.
– Порезался, – парень улыбнулся. Улыбка была счастливая, как у Кости. – На репетиции стекло разбил.
– Что-то я не помню такого. А давно?
– Три дня назад.

Сережа посмотрел на бинты. Сквозь марлю сочилось что-то желтое и густое. Пахло от парня как в отделении гнойной хирургии.

– Ты их когда менял в последний раз?
– Некогда, – парень пожал плечами и пошел дальше.

Репетиция началась как обычно. Вертинский сидел в темноте, его силуэт маячил в глубине зала, неразличимый. Кира стояла у кулис, сложив руки на приоткрытой груди. Лысый и несколько других ассистентов Вертинского стояли в углу как статуи даже.

– Сережа, Костя, на сцену, – голос Вертинского разрезал тишину.
Они вышли, софиты как обычно били в лицо, так что казалось зал тонул во тьме.
– Сцена драки. Сережа, бей.

Сережа размахнулся и со всех силы прошел в паре сантиметров от лица Кости.

– Бей, я сказал. По лицу. Настоящий удар. Это театр, мальчик, тут нет спецэффектов как в дешевом кино. Зритель чувствует подделку.
Сережа посмотрел на Костю. Тот стоял расслабленный, смотрел на него пустыми глазами, в которых плавали отблески софитов.
– Давай, Серый, – сказал Костя. – Я выдержу. Я же сильный.
Сережа ударил. Слабо, скорее толкнул ладонью.
– Еще – сказал Вертинский спокойным голосом.
Сережа ударил сильнее. Кулаком. Костя отшатнулся, но устоял.
– Еще.

Удар. Костя схватился за щеку. На губе выступила кровь, тонкая струйка потекла к подбородку. Он вытер ее рукой и улыбнулся. Кровь размазалась по зубам.

– Еще, – повторил Вертинский.

Сережа ударил снова. И снова. Он перестал считать. Кулак болел, рука опухла, но он бил. Костя стоял, шатаясь, лицо распухало на глазах, глаз заплыл, губа рассеклась, но Костя улыбался.

– Хватит, – сказал Вертинский. – Достаточно. На сегодня свободны.

После репетиции Сережа сидел на подоконнике в коридоре и тупо смотрел в одну точку. Рука болела, костяшки были сбиты в кровь. Он не знал, зачем он это делал, даже не мог вспомнить, о чем думал в этот момент. Было стыдно, когда он вспоминал лицо Кости. Как он мог так поступить со своим другом. Было чувство что репетиция вообще стерлась из памяти, как будто Сережа стоял где-то рядом. Кира вышла из подсобки с аптечкой. Подошла к Косте, который стоял у стены и ждал. Она взяла его за подбородок, повернула к себе разбитое лицо. Костя замер, закрыл глаза. Она обрабатывала его раны медленно. Приблизилась к нему так близко, что казалось касается губами его уха. Она прижалась к Косте всем своим идеальным, как будто выточенным из мрамора телом и проводила ваткой по разбитой губе, Костя вздрагивал, но не открывал глаз. Она улыбалась ему, как улыбаются любовнику и шептала что-то. Он кивал, не открывая глаз.

– Кость, – позвал Сережа.

Костя не отреагировал, как будто не слышал. Кира подняла голову, посмотрела на Сережу долгим, тяжелым взглядом, облизнула губы и снова вернулась к Косте. Сережа спрыгнул с подоконника и пошел к выходу. Он шел и чувствовал спиной ее взгляд.

Дома он долго стоял под душем. Слив уже по обыкновению был забит выпавшими волосами, и вода уходила плохо. Он замечал все новые синяки, на спине, на пояснице, на шее. Они расползались по телу, как плесень. Сережа не помнил, откуда они. Выключил воду, вытерся, подошел к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел чужой человек. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами. Сережа провел рукой по лицу. Кожа была сухая, горячая, как у больного. «Что за дрянью меня напичкал этот старик?» – подумал Сережа.

5.

Сережа проснулся и сразу понял, что-то не так. Он полежал несколько секунд, прислушиваясь к себе. Голова была чистая, легкая, впервые за долгое время. Сережа сел на кровати и посмотрел на тумбочку. Коробка с ампулами стояла там, где он ее оставил три дня назад, больше он их не пил, просто перестал.  В тот вечер, после разговора с Костей и Олей, он пришел домой, достал ампулу, отломил кончик, смотрел на прозрачную жидкость, на свое отражение в ней, и думал о Костиных глазах. О том, как тот говорил «реальный кайф» и при этом таял на глазах. О том, как Оля гладила свои щеки. Содержимое ампулы тогда впервые отправилось в раковину. На следующий вечер повторил то же самое.  Три ампулы ушли в трубу, остальные лежали в коробке. Сегодня утром он чувствовал себя почти нормально. Надо сказать Косте, подумал Сережа. Надо, пока не поздно.

В театре Сережа прошел в гримерку, бросил сумку, вышел в коридор. Обычно в это время Костя уже торчал где-нибудь у входа или болтался за кулисами. Сегодня его не было. Сережа обошел все здание, заглянул в пустой зал. зал, за кулисы – пусто, в буфет – никого.

– Костю не видели? – спросил он у осветителя, который возился с софитами.
– А? Кого?
– Костю. Ну, высокий такой, худой уже стал, раньше покрупнее был.
– А, этот, – осветитель пожал плечами. – Не, не в курсе.
Сережа пошел к гримеркам. Постучал в ту, где обычно сидела Оля.
– Войдите, – уже по обыкновению пропела она.

Оля сидела перед зеркалом. Все так же смотрела на свое отражение, поглаживала лицо. Сегодня она была в кофте с длинными рукавами, но когда Сережа вошел, она повернулась, и он заметил края рукавов, под ними проступало что-то красное.

– Оля, привет.
– Привет, Сережа, – улыбнулась она. Лицо не двинулось, только губы растянулись.
– Ты Костю не видела?
– Костю? – она задумалась, будто вспоминала, кто это. – А, Костю. Нет. Не видела.
– Он не приходил сегодня?
– Наверное, нет, – она снова отвернулась к зеркалу.
– Оля, – сказал он тихо. – Что у тебя с руками?
Она не ответила. Продолжала смотреть в зеркало.
– Оля.

Она не поворачивалась. Только гладила свое лицо и улыбалась той же неподвижной улыбкой. Сережа шагнул к ней и осторожно тронул за плечо. Она дернулась, отдернула руки, и он успел увидеть. Под манжетами, на запястьях россыпь мелких язв. Красных, влажных, с белым налетом по краям. Как будто ее жгли сигаретами, много раз подряд. На ее руках не было ногтей, остались лишь небольшие углубления на пальцах.

– Оля, что это?

Она спрятала руки под стол, поправила рукава и снова уставилась в зеркало.

– Все замечательно, – пропела она уже по обыкновению. – Все замечательно.

Сережа постоял еще минуту в оцепенении, а потом вышел. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь. Сережа прислонился к стене. Костя исчез, Оля стала куклой. А он не пил лекарство уже несколько дней и чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние недели. Что-то здесь было не так, но он не знал, что с этим делать.

Кости не было четыре дня. На пятый день, перед самой финальной репетицией он появился. Сережа стоял у кулис, когда Костя вышел из темноты коридора. Сначала он даже не узнал его. Подумал, какой-то чужой актер, новый, хотя новых уже давно не брали. Костя был похож на себя только ростом. Все остальное было чужим. Лицо осунулось так, что черты потерялись. Скулы торчали, как у мумии, глазницы ввалились, кожа обтягивала череп так плотно, что казалось, еще немного и лопнет. Он шел медленно, как будто никуда не спешил.

– Кость? – позвал Сережа.

Костя остановился, повернул голову. Глаза у него не двигались. Смотрели в одну точку, но при этом будто видели все сразу.

– А, Серый, – сказал Костя. Голос был ровный, тихий, без интонаций. – Привет.
– Ты где был? Что с тобой?
– На индивидуальных занятиях, – Костя улыбнулся. Улыбка была правильная, симметричная, но губы двигались отдельно от лица. – Все хорошо. Я готов.

Последнее время все разговаривали так, как будто у них были заготовлены объяснение на любую странность. Как будто это Сережи не было в театре четыре дня, как будто это он сидел и не видел ничего вокруг кроме своего отражения. Сережа схватил его за руку, кожа была горячая, и под пальцами он почувствовал что-то странное, как будто кости стали тоньше, легче.

– Кость, послушай. Я перестал пить эту дрянь, ту, что Вертинский дал, мне стало лучше. Ты слышишь? Надо…
– Сережа, – перебил его голос сзади.

Он обернулся. Кира стояла в двух шагах, улыбалась своей обычной улыбкой, от которой хотелось отойти подальше.

– Тебя ждут, – сказала она. – Все уже на сцене.

Она взяла Костю под руку, и тот послушно пошел за ней, даже не оглянувшись.

– Кость! – крикнул Сережа.

В зале было темно. Софиты светили в лицо, как и всегда. Сережа вышел на сцену и встал на свое место. Рядом стояли другие актеры. Вертинский сидел в темноте, его силуэт угадывался по легкому движению.

– Начинайте, – сказал он.

Репетиция пошла как обычно. Те же слова, те же движения. Сережа работал на автомате, краем глаза следя за Костей. Тот двигался идеально как механизм. В какой-то момент Оля шагнула в центр сцены и замерла.

Сначала Сережа подумал, что она забыла текст, такое бывало. Но она стояла слишком долго. Потом подняла руки к лицу.

– Оля? – позвал кто-то.

Она повернулась, и Сережа увидел.

Лицо у нее поехало вниз. Не в переносном смысле, а буквально. Кожа на щеке поползла, как будто восковую фигуру поставили на солнце в сорокоградусную жару. Она свисала, открывая под собой влажные и красные мышцы.

– Оля! – крикнул Сережа.

Она открыла рот, ее крик был похож, как будто человек кричит под водой. Она схватилась за лицо руками, и кожа полезла еще быстрее, лохмотьями, кусками, обнажая мясо, которое должно быть под кожей. Кто-то из актеров закричал, кто-то отшатнулся к кулисам.

– Не останавливаться! – голос Вертинского хлестнул из темноты. – Репетируем!

Оля упала на колени. Кожа свисала с лица, как будто ее сняли, но не до конца. Она тянулась к подбородку, к шее, обнажая все новые участки, красные, мокрые, с белыми прожилками.

– Встань! – заорал Вертинский. – Плохая актриса! Отвратительная! Встань, я сказал!

Оля не вставала. Она лежала на боку, и последнее, что Сережа увидел – ее глаза. Они были стеклянными, безжизненными, смотрели в никуда.

– Унесите ее, – сказал Вертинский спокойно, как будто ничего не случилось. – Она уволена.

Двое ассистентов вышли из-за кулис, подняли тело и потащили куда-то в темноту. На полу осталась только лужа и несколько клочьев кожи. Сережа стоял и смотрел на это и мог отвести взгляд. Вертинский поднялся из кресла и медленно пошел к сцене. Сережа смотрел на него, на этого старика, который только что убил человека, и ему было плевать.

На глаза ему бросилась левая рука Вертинского. Та самая, на которой он показывал шрам, когда говорил, что тоже прошел инициацию. Все пальцы были на месте, все пять, включая мизинец. Сережа смотрел на эту руку, и в голове у него что-то щелкнуло. Не мысль, не понимание, просто щелчок, после которого внутри стало пусто и холодно. Он развернулся и побежал.

Сцена, кулисы, коридор, лестница, он не помнил, как вылетел на улицу. Воздух ударил в лицо горячий, липкий, но это был воздух. Уличный, не как в театре, не как будто из склепа.  Он остановился у фонаря, уперся руками в колени и долго дышал.

Завтра премьера.

6

Сережа просидел на лавочке чуть поодаль, но близко у театра до самого утра. Сигареты закончились еще в 4 часа. Голова пыталась переварить то, что случилось на репетиции. Оля. Ее лицо. Кожа, сползающая как воск.

Он думал о Косте, о том, как тот улыбался, о том, как Кира уводила его, и Костя даже не обернулся. Он думал об Оле, о ее руках, которые она прятала под рукавами, о ее лице, о том, что она умерла, о ее родителях.

И о том, что сегодня премьера. Он встал и пошел к театру. Уже светало, солнце поднималось над крышами, обещая очередной душный день. Он не будет выступать, нужно просто вытащить Костю оттуда. Плевать он хотел на большой театр. И плевать на легенду Вертинского. Сережа решил что нужно во что бы то ни стало вытащить Костю из лап этих чудовищ. Нельзя просто бросить его там после того что он видел, после того что случилось с Олей. План был простой, осторожно зайти, ни с кем не говорить, взять Костю и, даже если до этого дойдет, силой вытащить его оттуда. Со вчерашнего вечера никто из актеров не выходил из дверей театра. Сережа опасался худшего. Он прошел через холл, мимо пустой стойки, мимо закрытых дверей. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Он свернул к служебному входу. Дверь была приоткрыта. Сережа толкнул ее и наткнулся на них. Двое ассистентов. Лысый и еще один.

– Сережа, – сказал лысый. – Мы тебя ждали.
– Я не буду выступать. Я пришел за Костей.
– Костя уже на месте, – сказал второй. – И ты тоже будешь.

Они шагнули вперед. Сережа рванул к выходу, но лысый оказался быстрее. Рука, тяжелая как бетон, легла ему на плечо. Пальцы впились в кожу так, что он вскрикнул.

– Не дергайся, – сказал лысый. – Сначала к Родиону Витальевичу. Он хочет с тобой поговорить.

Вертинский сидел в кресле, сгорбившись, смотрел на Сережу долгим, тяжелым взглядом. Свет падал так, что половина лица оставалась в тени, и было непонятно, улыбается он или нет.

– Садись, – сказал он.
– Я не буду выступать.
Вертинский усмехнулся. Усмешка была старая, усталая, без капли веселья.
– Конечно, не будешь. Ты и не мог. Никогда не мог.
– Что?
– Ты слышал. – Вертинский подался вперед. – Ты лишь доказал, что твой папа был прав, все это время, только представлю, как он смеется сейчас, так сразу на душе приятно.
Сережа замер.
– Что вы несете?
– Посмотри на себя. – Вертинский развел руками. – Ты здесь в моем театре, без пальца, без друзей, без будущего. И зачем? Прибежал спасать друга? Эдакий одинокий стрелок. Ничтожество.
Сережа молчал. В голове было пусто.
– Ты ничтожество, Сергей. – Повторил он. Голос был мягким, почти ласковым. – Таким родился, таким и сдохнешь. Единственное, на что ты годишься – это быть расходным материалом.

Он махнул рукой ассистентам.

– Уведите его. Пусть посмотрит на своих друзей перед премьерой.

Они поволокли его по коридорам. Сережа не сопротивлялся. Ноги сами переставлялись, голова была ватной, в ушах стоял звон. Он был еще слаб, хоть и не принимал эти проклятые ампулы.

Они вышли на сцену. Софиты горели в полную силу, заливая все белым светом. В центре неподвижно, как статуи стояли актеры. В первом ряду стоял Костя. Он был похож на скелет, обтянутый кожей. Но он стоял ровно, как солдат на параде.

– Костя, – позвал Сережа.

Костя не отозвался. Сережа рванул к нему, но ассистенты держали крепко.

– Костя! Это я! Сережа!

Никакой реакции.
Вертинский вышел из-за кулис. Но это был уже не тот Вертинский, который сидел в своем кабинете. Он был гораздо моложе, морщин на лице почти не было, спина была ровной, отчего он казался теперь намного выше всех остальных на сцене. Заиграл оркестр. Вертинский объявил:

– Дамы и господа! Добро пожаловать на премьеру моего нового, долгожданного спектакля.

Глаза только привыкли к светящимся софитам. Сережа увидел, что зрительный зал полон. В нем сидела самая разношерстная публика. Одни были в старинных костюмах. Несколько женщин без одежды. Кто-то злорадно улыбался. Некоторые были лысыми с торчащими как у эльфов ушами. Но у абсолютно всех был один взгляд. Взгляд голодного хищника. Сережа смотрел на зал и не мог пошевелиться. Они смотрели в ответ. Сотни глаз, голодных, жадных, нечеловеческих. Кто-то облизывался, кто-то шевелил длинными, раздвоенными языками. Женщина в первом ряду, совершенно голая, провела рукой по своей груди и улыбнулась Сереже так, что у него внутри все похолодело.

– Начинайте, – сказал Вертинский.

Оркестр заиграл громче. Актеры на сцене задвигались. Они двигались как куклы, одинаково, синхронно, неестественно, как на репетициях. Костя среди них, его тощее тело дергалось в такт музыке, голова поворачивалась то вправо, то влево. Сережа рванулся, но ассистенты держали крепко.

– Пустите!
– Смотри, – сказал лысый ему на ухо. – Не отводи взгляд.

Первым был зритель в переднем ряду. Он дернулся, выгнулся дугой, и кожа на его спине лопнула. Из-под нее полезло что-то черное, мокрое, блестящее. Оно росло, расправлялось, выталкивая человеческое тело наружу, как куколку. Он закричал, но крик быстро превратился в хрип, потом в шипение. Из его рта полезли клыки. Длинные, желтые, в три ряда. Глаза выкатились, лопнули, и на их месте зажглись два желтых огня. Кожа слезала с него лоскутами, открывая под собой не мясо, а что-то другое, чешуйчатое, склизкое, шевелящееся. Руки вывернулись в локтях в другую сторону, пальцы срослись, превратились в когтистые лапы. Он выскочил на сцену и зарычал. Из пасти полетели густые желтые слюни.

Остальные зрители тоже начали меняться. Один из них на сцене подошел к девушке актрисе, схватил ее за голову, рванул так легко как будто это была пробка в бутылке вина. Хруст. Кровь брызнула в стороны, заливая сцену, летя в первые ряды.  Сережа закричал, но его крик потонул в оркестре, в аплодисментах, в хрусте костей и чавкающих звуках, от которых выворачивало наизнанку.

Один за другим зрители лопались, выворачивались, превращались в тварей. Кто-то становился похож на огромную ящерицу, кто-то на насекомое с человеческими руками. Их тела вытягивались, кожа лопалась на спинах, выпуская наружу шипы, щупальца, новые конечности. Женщина в первом ряду разинула рот так широко, что челюсть вывихнулась и повисла на какой-то ниточке, а из глотки полезло что-то длинное, розовое, с иглами на конце.

Сережа смотрел, как Костю хватают двое. Как его тощее тело поднимают в воздух. Как тварь с желтыми глазами впивается ему в живот и тянет наружу внутренности. Костя не кричал.

Кровь заливала сцену, куски мяса летели в оркестр. Кто-то еще пытался бежать, но их хватали, рвали, жрали. Хруст, чавканье, влажные звуки.

Ассистенты Вертинского ослабили хватку. Было видно, что они тоже вожделеют поучаствовать в пире. Лысым разжал руки и пуская длинные тугие слюни пошел на сцену. Сережа упал на колени. Рванул к кулисам, не оглядываясь. Сзади слышались крики, хруст, чавканье, но он бежал. Лестница. Коридор. Дверь. Улица. Он бежал, пока не кончились силы. Потом шел. Потом снова бежал.

Отделение полиции встретило его желтым светом и запахом дешевого кофе.

– Там... – выдохнул Сережа, хватаясь за стойку. – В театре... люди... их едят!
Дежурный поднял глаза. Посмотрел на него. На его грязную одежду, на замотанную руку, на синяки под глазами.
– Чего?
– Там... монстры... они превращаются... жрут людей!
Дежурный вздохнул. Повернулся к коллеге.
– Опять наркоман.
– Я не наркоман! – закричал Сережа. – Там люди умирают!
– Слушай, парень, иди проспись. У нас тут дел по горло, а ты со своими сказками.
– Это не сказки!
– Конечно, – дежурный усмехнулся. – В театре людей едят. Прямо на сцене. А зрители хлопают. Иди, иди отсюда, пока мы тебя не задержали.

Сережа хотел еще что-то сказать, но понял, что бесполезно. Он вышел на улицу. Он шел долго. Остановился у какого-то здания, поднял голову. ДК. Тот самый, где они с Костей смеялись с Макбета в трениках, где Костя впервые сказал ему про кастинг, где они мечтали. Дверь была открыта. Сережа зашел внутрь, было пусто. Только пыль, старые афиши, запах деревянного пола, который он помнил. В холле висело большое зеркало во весь рост, Сережа подошел к нему.

Из зеркала смотрел чужой человек. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами. Кожа серая, обтягивает скулы. Волосы редкие, торчат в разные стороны. Руки в синяках, культя обмотана грязным бинтом.

Он постоял еще минуту. Развернулся и пошел к выходу.