Вспоминая Марию Кузьминичну Мать-Югру

 Прислано друзьями
 Вспоминая Марию Кузьминичну – Мать-Югру
Олег Яненагорский. Литературный дневник 16 марта 2026 г.

Александр Матаев прислал свои воспоминания о Марии Кузьминичны Волдиной-Вагатовой
Фото автора


Памяти Марии Кузьминичны Волдиной (Вагатовой)
ПОЧТИ ЧТО МАМА
………………..Сразу после печальной вести.
Я не могу писать сегодня прозой. Пусть будет текст почти что как стихи. Дружили мы, общались мало-мало, я заезжал, кормила, пили чай. А дочь её решила жить отдельно – в квартире пусто – даже ночевал. Ну вот; ушла – и плачу. Как же мало! Как пусто-то теперь, как грустно стало. Ведь мне её, как мамы, не хватало. А мамы и отца давно уж нет. И воздух я открытым ртом хватаю,  как рыба, вдруг лишённая воды. И дышишь – а дыханья не хватает. И почему-то снег в руке не тает. Сижу напротив белого листа я, странички светлой памяти листаю, и вроде помню всё, но вот не знаю – как через слёзы буквами писать. ……………………………..
………………..На третий день:
Ну вот и всё. Просохли вроде слёзы. И буквы стало видно наконец. Пора писать простой обычной прозой. Стихи и проза – кошка и собака. Тому, кто с прозой дружен – проза служит. Стихи – гуляют сами по себе. …………………………..
……………….Итак:
Мы познакомились с Марией Кузьминичной Волдиной почти 20 лет назад. В 2006-м году мы с Аллой Копьевой выступали в Кондинском краеведческом музее. Читали стихи, по-моему, я даже что-то пел… или нет?.. Теперь не припомню. Так получилось, что Мария Кузьминична в это же время приезжала в Кондинское. И у нас тогда получилось совместное выступление перед читателями моей второй родины. Скажу честно, я не знал тогда кто она, что она, не знал о её заслугах и её истинном месте в культурной жизни и истории нашего Округа. Ничего не знал. Но не проникнуться глубокой симпатией к этой маленькой, опрятной женщине в красивом национальном наряде, к её мягкой манере общения, добрейшему лицу и улыбке было невозможно. Откуда же мне было знать, какую роль она будет играть в моей жизни много лет спустя?
Выпустив в 2004-м и 2006-м годах две первые книжки стихов, я надолго выпал из литературной жизни Югры. Так получилось. То есть, было много чего: сотрудничество с детским литературным объединением «Юность», с урайскими музыкантами, создание литературно-музыкального объединения ОЛМО, сотрудничество с литобъединением «Кедр» г. Советский, творческие поездки на фестивали бардов по всей стране, организация бардовского фестиваля «Чумбардия» в Урае, сотрудничество с самарскими и сызранскими литераторами, участие в дюжине коллективных сборников, в том числе и за рубежом (на базе интернет-групп) – где угодно, но только не в среде основных литературных сил ХМАО. А потому – и встречаться с Марией Кузьминичной Волдиной мне нигде не доводилось.
И вот – в 2017 году я разрешился новой, третьей на тот момент, книжкой. К тому времени я познакомился, подружился и стал активно помогать молодой талантливой поэтессе из посёлка Мортка Олесе Журавлёвской. А когда писательская организация в 2018 году наконец-то организовала семинар для молодых литераторов, я уговорил Олесю туда поехать. Вместе. Мы и поехали.
Вот на этом-то семинаре мы и познакомились с Марией Кузьминичной заново. Они с Владимиром Волковцом на семинаре были «мэтрами», молодые – «молодыми», хотя некоторые были не так уж и молоды, а я – непонятно кем. «Полумэтром», что-ли? В «молодые» я уже никак не годился.
В результате обеда Волковцу расхотелось быть «мэтром», и он предложил, чтобы я помог Марии Кузьминичне в многотрудном деле разборов молодой поросли. Я согласился, Владимир Михайлович куда-то радостно исчез, и тут свершилось это чудо. Мы очень дружно и с полным взаимопониманием с Марией Кузьминичной разбирали творения «молодёжи», давали дельные советы, дополняя друг друга, и в результате так сдружились, что она потребовала непременно быть к ней в гости. Чай пить. Дала адрес – ничего не знаю, давай приходи.
С той поры сколько раз я у неё был в гостях – не знаю. Много. Особенно когда четыре года работал в ЯНАО и своей машиной ездил в Тарко-Сале и Урай через Ханты-Мансийск. Раз пять в год – точно. У меня тогда из родных – отец, мама, братья, отчим – никого уже не осталось. Круглый сирота. Одни потомки. Как же мне нужно было общение с мудрым, добрым, тёплым человеком – когда можно себе позволить быть почти ребёнком! Она и была для меня почти что мама. А с другой стороны – сама оставалась маленьким взрослым ребёнком – настолько чистая и доверчивая душа светилась в этих добрых глазах.
Отдельное чудо – это застолья за большим столом в большой кухне-столовой. Потому что «чай пить» всегда начинался кормёжкой до отвала. Если она заранее знала, что приеду – это всё… На стол немедленно ставилась огромная фарфоровая миска-«калташиха», наподобие средних размеров тазика, куда насыпался «с горкой» какой-нибудь шулюм, в котором бульон даже не разбавлял картошку, макарошки и огромные куски мяса (чаще оленины), и возражения не принимались. Будет сидеть напротив и не успокоится, пока всё не умнёшь. Правда, она ещё ежеминутно вскакивала, бежала к холодильнику (а у меня ведь вот ещё что есть) и тащила всё на стол.  Включая дежурную «чекушку» водки. И каждый раз искренне удивлялась, что я вообще не пью. Как так? – маленько-то…  Я возмущался:
- Ты куда ставишь? Я не пью же. За рулём ещё к тому же и вообще нельзя.
А она лукавила: - Муж говорил: одна же рюмка… а если одну выпить –  вообще никто не заметит.
Я - Не, нельзя. Ты хочешь, чтобы я заболел, помер, что ли? Я не хочу. Не-не-не, только не это.
А на столе уже стоял какой-нибудь салат, ломтиками нарезанная колбаса с сыром, разные виды хлеба-печенья-варенья, и огромный круглый туесок с «конфетками» для ребятишек и гостей. То есть, когда дело доходило до собственно чая, места под чай внутри организма почти не оставалось.
Особое место – это, конечно, разговоры. И за чаем, и по телефону. Бывало – и по часу по телефону говорили. Больше-то я говорил, потому что она умела так ловко вывести меня на россказни (что совсем и не трудно, я люблю поговорить), что я и заливался соловьём, а она слушала да поддакивала. Но когда удавалось расспросить саму – это было настолько интересно, что не грех бы и записать. Всё ведь не упомнишь.
Часть я попытаюсь восстановить в памяти.
Меня всегда интересовала история и этнография – и Мария Кузминична рассказывала мне сказки, про быт кочевой жизни, про детство своё, семью;
Как дед её лихачил на оленьей упряжке, вывернулся с нарт на повороте, ударился головой о корень дерева и ослеп. И её, маленькую девчонку, назначили деду в поводыри. Она его глазами была, а он ей рассказывал сказки, легенды, интересные истории, песни пел. А она запоминала. Что и определило дальнейшую судьбу обычной хантыйской девчонки.
Я расспрашивал её:
— У тебя отец или дед ослеп? С кем ты ходила там?
— Дед, папин папа.
— А он вообще, вот ты помнишь, из каких, из какого он рода? И  бабушку свою, да?
— Семь их братьев было, а их все родственники разошлись. Одна сестра была. А семь братьев – они постепенно уходили в разное время, я трёх застала.
— Вы на Казыме жили?
— На Казыме на Культбазе сначала, да.
— Ну, культбаза — это где озеро Нумто?
— Это культбаза ниже по течению получается.
— Вот, и дед тебе рассказывал эти всякие сказки? А сам откуда знал?
— А сам с детства. У нас традиций много было: за сказками засыпали. Укладывали вечером, когда уже надо обязательно спать, допоздна никого не держали.
А так у нас учили, что ночью спать для того, чтобы жить. Вставать надо рано. Нас будят мальчики помогать старшему поколению, поднимать деда и так далее. Не хочется вставать — Что это такое? На мороз нас и быстренько барахтаемся в снегу. Чем больше барахтаемся, тем теплее становится. Зайдёшь - там печка горит и тепло. А чтобы печку учились не трогать –  бабушки вот так палец прижмут к печке быстро, пока маленькие, совсем маленькие. И конечно, больно. Конечно, мы к печке не лезем после этого. Живём, значит, сами по себе, печка сама по себе.
— А вообще… Как жили? – и она подробно рассказывала про строгий порядок размещения и проживания в чуме, как грамотно распределялось пространство внутри, как свято соблюдались традиции, распорядок, взаимоотношения, иерархия возрастов, обязанности.
— У нас три чума было, шесть семей. И вот, значит, два пастуха главных стада вместе держали, отгонят. А мы идём на встречу, чтобы потом сесть и прокатиться до дома.
Мы, девчонки, тоже бежим. Там у Поповых мальчишки. Они уже матерям нарты будут запрягать, а тут, значит, какие-то девчонки. Зачем помощниц, когда будут помощники? Не берут нас. Мне так обидно показалось, а папа заметил. А что случилось, спрашивает? Я снова показываю, как артистка, как бабушка сказала рукой вот так (отмахнулась) «помощники». А я хотела, чтобы папа поругал меня, что я хуже мальчишек, что ли? А папа помолчал и потом говорить стал: - «Ты моя дочка. Ты для меня лучше лучших мальчишек и лучше лучших девчонок». Я так поняла, что я лучше всех, что не только для него, а вообще я лучше всех. (Смеётся). У нас зыряне были там и ханты.
— В одном стойбище? А вы как различались - по языку или что?
— Мы ханты и коми родственники, в общем.
— А коми, зыряне, коми-зыряне — они разные народности?
— Нет, одно и то же. Я у дедушки спрашивала: почему у нас язык с детства уже знает, как говорить? Я не понимала, почему так разговаривали, спрашивала, почему у нас котёл «путь», а у них почему рука «ёж»?
Дедушка подумал и говорит:
- Это очень просто. Языков очень много, потому что раньше земля была корнем огромного дерева. Вершина касалась неба. И ветки, представьте, огромные, на каждой ветке люди жили. И они не могли к друг другу залезть, потому что упасть можно и всё. И у каждого свой язык, свои ветки были. Вот потому что на разных ветках жили, и не могли разговаривать друг с другом. А тут, откуда ни возьмись, вода горячая потекла.— Этот огромный корень смыло, водой всё закрылось, то людей несёт, то люльки, то  вместе с оленем, несёт. Это боженька увидел и быстро решил создать землю, эту воду превратил в моря, океаны, речки, озёра. А люди остались, кто в лесу, кто вот как мы оказались, кто там у моря, кто в горах, со своими языками.
 - Я взрослым человеком стала искать где это написано - наверное, так никто не говорил. В Новосибирске на конференции даже спрашивала. Нигде не нашла.
— Что-то я ещё хотел интересное спросить? Бригада оленеводческая, она на основе семьи создавалась, да?
— Соединяли… сначала председатель выбирает пастухов, а у каждого пастуха семья.
— А они по какому принципу выбирали?
— По принципу добровольному: вообще одному скажут, с кем бы ты хотел там работать? Он скажет. Так вместе и жили. Бригада – три чума шесть семей у нас была.
В тот раз мне удалось даже сделать пару фотографий на телефон. Неказистые фото, но всё же… Жаль, что раньше не получалось.
А разговор продолжался. Про разные поколения в семье.
— В общем, это люди нашей семьи святые - самые старшие и те, которые на этом месте все были или будут уже для семьи святыми. Старшее поколение. У нас «старые» не разрешают говорить, а пожилые - Старшие, значит. Старшие и дети, святые люди. Потому что Старшие как корни дереву Жизнь. Поэтому всё, что хорошее, чтобы отдать, душу пополнить. А папы, мамы, которые сейчас, они Жизни Ведущие, ведут жизнь. — Потом, значит, они сами становятся Святыми, уходят. Я маленькая была, думаю, почему вот, это самое, хорошие традиции были? Сейчас уже все и бьют, и ругают, и матерки… А было запрещено, чтобы разговаривать сердито.
Вообще, если ошибся - можно сказать по-человечески, значит, что так нельзя. Смотри, что получается. Почему так вообще поступил? А ругать -  поругают друг друга, и всё… исправления пути нет.
До сих пор у нас в традицию вошло. Дочкам моим по 65 лет. Мы: Танечка, Раечка. Деды и бабушки оставили нам это, и мы так и не поменяли. Всё ещё Раечка, Танечка - все такие ласковые.
Вот, например, запомнилось мне об учёбе в Институте имени Герцена:
— При Институте Герцена есть Северное отделение - так и называется. Со всего Севера принимали. Факультеты все есть, на какие желаешь поступить. И там общежитием обеспечивали, кормили нас, и стипендии выдавали в зависимости от учёбы. Немного даже баловали, можно сказать. Бесплатно водили в театры, там лучшие артисты, выдающиеся люди. Встречи организовывали с нами, с северянами, там специальный зал был. Вот как баловали тогда. – Хвалила она студенческую свою жизнь при Советской власти.
А когда на 90-летие института её приглашали, так рассказывала:
— На самолёте туда летим, с пересадкой в Москве. Оказывается, прямой рейс есть Ханты-Мансийск - Санкт-Петербург. И, если раньше полетим, то два дня у нас совсем свободные там будут. Мы решили, что туда с пересадкой, а обратно на прямой.
Я сначала думала, людям буду мешать со своей скоростью ходьбы, особенно коленки, то там щёлкнет, то тут хрустнет, боль – сокрушалась она. — А ныть-то я не люблю, делаю вид, что у меня всё хорошо, выпендриваюсь. Подумала  - вдруг у меня не получится, лучше не поеду. А потом уговорили. И самой-то внутри хочется мне, я уговоры и послушала. Хочется посмотреть, всё-таки там проведено много времени, много видела. Когда на 50 лет приглашали института, очень интересно всё было.
Много чего она рассказывала интересного. Как направили учиться в Институт имени Герцена. Как сильно заболела через три месяца от ленинградского климата. Да и многие северяне заболевали. Как лечили её в военном госпитале. Как потом путёвку дали в санаторий в Карелии и лечили воздушными процедурами и физическими упражнениями на холоде: лыжи, финские санки, гимнастика. И ведь вылечили! Правда, потом посоветовали врачи сменить климат и перевестись на заочное отделение. Потому она и училась в институте аж семь лет. И окончила факультет педагогики и психологии.
Как работала в школе и журналистике, как создавала фольклорную школу. И работала в ней аж до 2021 года, когда понадобилась операция на глазах.
— Культурная школа, значит, я её придумывала и больше пятидесяти лет вела её на разные темы. Школа своя. И музыкальное искусство, и художественное, и какие только угодно, и в жанре песен, в жанре танцев, абсолютно всё. Как относиться к природе, к воде на основе всех традиций, обычаев, отношения к жизни, к людям, вот это цель была моя. И с удовольствием всех приглашали постоянно. Не выбирала, а именно живые аудитории работать придумали, составили программу, И вот они людей и в библиотеки приглашали, и культуры Управление, в общем, покоя не давали, и гостям надо рассказать, если к нам приехали. О природе, о традициях, обычаях.
Поэтому пользовались авторитетом, так-то всё хорошо было.
— У меня и ансамбль семейный был, и школа семейная. Иллюстрировали, значит, номерами живыми, если жанры песни шли. Или танцы. Публиковали сборничек даже, программа там. Абсолютно всю культуру, культуру в широком смысле слова, а не просто искусство только. И вообще роль языка в жизни любого народа. А потом и песня отдельно, танцы отдельно; сказочный фольклорный материал, загадки, пословицы, поговорки. И темы, значит: разные роли в жизни; первая часть человеческой натуры и прочее. Из ансамбля давно ребятишки же выросли, замуж повыходили. Сейчас с правнуками занимаюсь шахматами. Хотелось мне, чтобы передать всё, что у меня внутри было. Если семейный ансамбль не организую, они вообще знать ничего не будут.
Потом стала отказываться - они мне говорят: «Вы что, Мария Кузьминична, как так?» Я говорю: «Я плохо не хочу вести». Вдруг меня попросили, а я не могу идти, болею, не буду так. Пожалуйста.
В общем— я прекращаю свою эту работу, фольклорную школу закрываю свою родную. Вот такие вещи.
— А сейчас есть кому-нибудь вас заменить-то там? – спросил я.
— Сейчас полностью восстановить невозможно, потому что на родине процентов десять язык так остался. Уже всё, мы сжимаемся с языком. А больше сейчас, в общем, прикладное искусство идёт, рукоделие. И я радуюсь этому, что хотя бы один вид искусства остаётся. Вот с песнями тоже: мелодия песен, это тоже природный закон. Может быть, происходит слияние и влияние культур. Иногда хантыйские песни на русский лад поют ребятишки молодые. Иногда, слова меняются как им надо. Содержание поменяли, слова поменяли, картина меняется, но поют. Я думаю: «Ну, пока пойте, песня маленько поживёт». В общем, они не виноваты, потому что оторваны были от корней, сразу через интернат прошли и всё. Вот такие вещи.
Всё пересказать невозможно, да и зачем? Мы общались как родные, на «ты», абсолютно доверительно, но я всё равно постоянно сбивался на «Вы», а она сердилась. Называла меня «светлым человеком» - я делал вид, что сержусь. Хотя, конечно было очень приятно. Рассказывать о болячках, последние годы преследовавших её? О том, как едва не потеряла зрение? О том, как больно было ходить? О том, как отравилась порченым берёзовым соком (два раза реанимировали)? Знаю всё в подробностях, но зачем? Лучше добавлю я несколько штрихов к её живому портрету.
В квартире её на Дзержинского всегда были люди – гости, родственники. А ещё кошка и попугай. Сама любила гулять по улице, на людей смотреть, на природу, на небо. И когда нас настигла беда в виде «эпидемии COVID-19», пожилым людям совсем запретили выходить из дома. Дурь несусветная. Сразу куча разных контролёров на одну бедную бабушку: собесы-надзоры всякие, какие-то пионеры-волонтёры – не продохнуть. Тюрьма и только.
— Я-то хулиганю иногда – хитро поведала она мне. – Спущусь в подъезд, выгляну – нету никого. Я быстренько на лавочку – и сижу, дышу, смотрю на всё. Вечером их нету, ну и не видит никто. Нарушаю маленько…
— Тут как-то вышла – ребятишки во дворе на турниках занимаются. Ну, думаю, ладно. Дождалась, когда уйдут они, быстренько к маленькому турнику – подпрыгнула (!!!) и ухватилась. А подтянуться-то и не могу! Так обидно – я же молодая-то гимнастикой занималась. Много подтягивалась.
«Да уж. В 86-то лет! Дожить бы» - подумалось мне с теплотой.
В тот же день, попрощавшись, я пошёл вниз по лестнице. Она не выдержала, выскочила на лестничную площадку и кричит:
— Матайчик! (называла иногда ласково так) А я ещё вот тут занимаюсь! Гляди как умею! – и она быстренько вскарабкалась на три ступеньки чердачной лестницы на площадке её пятого этажа. И когда убедилась, что я её вижу, грациозно оттопырила в сторону ножку в цветном вязаном чулке:
- О-па!!!
В последнюю нашу прижизненную встречу она, как будто знала, одарила меня бесценным подарком и наказала всегда носить его при себе. Я не буду говорить, что это. Это ни к чему. А ещё она передала для моей ханты-мансийской внученьки Алиски Романовны рукодельную куклу-оберег. Сказала – пусть хранит её. Вечная моя за это благодарность.
Вообще, Мария Кузьминична была человек уникальный. Как она умудрилась сохранить до таких лет (89) такую ясность мысли, такую память, доброту, такое детское мироощущение – тайна великая. И в любое время, когда бы с ней не увиделся, она держала себя в полном порядке – всегда опрятно одетая, всегда на ней украшения, хотя бы минимум. Болезнь, не болезнь – всё равно. И очень женственная, красивая по природе.
По мне так, если бывают на Земле люди, воистину святые при жизни – она несомненно одна из них. И это говорю я, человек совершенно не религиозный. Когда ушла, я обострённо понял, как мне её не хватает.
Ведь она и впрямь была для меня почти что мама.
Она любила при прощании троекратно повторять:
«Света и добра, света и добра, света и добра!»
Ниже я привожу прямую цитату её:
— «И Боженька пусть слышит. У него там много, как говорится, добра и света необходимого для нормальной жизни. Пусть ребятишкам, жене твоей, тебе даст не жалея, живите долго такие светлые, добрые люди. Всего хорошего».

Я постарался сохранить живую лексику её, с любимыми словечками – как сам слышал.

Света и добра, света и добра, света и добра добрым людям.
Будем помнить.

14 марта 2026 года, г.Урай. Александр Матаев, член СПР