Осенний свет

Города вообще плохо подходят для жизни.
Но некоторые из них хотя бы позволяют собрать себя заново.

Москва ядовита. Отравлена.

Шлюхи, наркокурьеры с жёлтыми сумками Яндекса и какая-то отвратительная, удушающая пустота.

Москва — Третий Рим. 
Москва — новый Вавилон.

Иногда кажется, что теории заговора — не бред сумасшедшего, а просто криво сформулированное ощущение искусственности. 
Матрица, рептилоиды, розовый налог — лишь разные имена одной и той же декорации.

Пустой центр. 
Бетонные коробки, похожие на сцены без актёров.

Стоит сбиться с привычного маршрута — и реальность треснет по швам.

Один тычок в кирпичную кладку на Лубянке — и не станет ни Роскомнадзора, ни ОМОНа, ни ФСБ, ни общественных палат, ни госуслуг, ни прочего аккуратного реквизита.

И страны тоже не будет.

Мы просто снова будем купаться в лучах империи. 
Кто-то — под палящим солнцем в поле с сапой. 
Кто-то — умирая от чахотки на крымской вилле под аккомпанемент забродивших виноградников.

Кому особенно повезёт — тот встретит набор шёлковых платков с кровью из гниющего тела где-нибудь под Ниццей.

Там смерть — не стыд, не страх и не поражение. 
Там это просто финальная сцена приключения по имени жизнь.

О Боже. 
Кто бы не хотел умереть где-нибудь возле Канн с бокалом просекко?

Трава зеленее. 
Солнце желтее. 
И боль почему-то снова вернулась в начало координат.

Осень 2025.

Нет, не успел.

2026… 
Или всё же нет? 
Точно не успею?

И мои начищенные мартинсы ступают на венскую булыжную мостовую.

Камень тёплый после утреннего солнца. 
Где-то рядом звенит трамвай. 
И звук его уходит вдоль улицы, как нота, которую никто не торопится гасить.

Вена пышна. 
Вена парадна.

Она собрала в себе такой духовно-культурный багаж человечества, что, я уверен: существуй модель сингулярности творческого наследия — её непременно поместили бы где-нибудь возле собора Святого Стефана.

Топ. 
Топ. 
Кап. 
Кап.

С водостоков лениво падает вода.

Утренний воздух пахнет кофе, старым камнем и влажной листвой.

Здесь вам не Петербург.

Здесь дворцы не умирали. 
Здесь не стихал Моцарт. 
Здесь не раскулачивали до последней крошки хлеба.

Эх, мажоры. 
Вам бы хоть раз ощутить на себе вес коммунячьего сапога.

Нахлобучиваю шляпу.

Эта старинная, густая тьма дышит на меня из подвальных окон, из скверов, из маленьких фонтанчиков за скромными кофейнями.

Она пахнет сыростью камня, табаком и чем-то старым, почти библиотечным.

О, я так стар и мудр в свои двадцать шесть.

И, кажется, здесь это почти в почёте.

Дует ветер.

Запахиваю бархатное смоляное пальто, поправляю серебряные эполеты и увядающую фиолетовую розу в лацкане.

Венская тьма не иссушает, в отличие от московской. 
Она не требует энергии, как прожорливый вампирский младенец.

Напротив — она собирает твою сложность в едином центре тяжести.

Складывает из осколков идентичности нечто похожее на эго. 
На субъект. 
На автономность.

Я почти бегу по утренним, залитым солнцем улицам.

Свет скользит по карнизам, по медным статуям, по окнам старых домов.

И от жужжащей в ушах свободы хочется восторженно выть.

Здесь, без опоры, без поддержки, без семьи, без друзей, без любви, без родины — я наконец жив.

Дурная, тошнотворная похоть почти не беспокоит.

На каждом шагу — величавые демоны и духи, зовущие плясать вальс под Шуберта, а после коротать ночи на кушетке у клуба фанатов дядюшки Фрейда с бокалом виски.

Уведомления во ВКонтакте не умолкают.

Глупый я снова не убрал звук. 
Ах, как жаль.

Вваливаюсь в съёмные апартаменты. 
Сажусь на широкий подоконник с кофе.

Внизу медленно просыпается улица.

Трамваи шуршат рельсами. 
Кто-то выставляет стулья у двери маленького кафе.

Вена полна противоречий: технологии вперемешку с органными концертами, старые профессора с ноутбуками и весёлые дедушки в павлиньих перьях.

Вена жестока.

Она проверяет на прочность. 
Лепит, лепит, лепит из тебя-недоумка нечто достойное её музеев, галерей, театров и консерваторий.

Москва — Азия. 
Вена — Европа.

Оранжево-жёлто-красные листья падают оземь.

Как акции в моём портфеле. 
Как мои подростковые надежды на освобождение от тотального, иссушающего одиночества.

Боль на самом деле никуда не ушла.

Она просто осела щёлочными хлопьями на дне пробирки.

Вена не идеальна.

Но здесь проще. 
Или… по крайней мере возможно быть вне времени.

Пока остальной мир медленно катится в диджитальные Тартарары.