Сообщение Глава 16

Лебедь повернул ключ. Двигатель отозвался низким, утробным урчанием, и на приборной панели тускло проступили цифры — 04:20. Время первых. Магнитола было взвизгнула, пронзая тишину, но Лебедь мгновенно пресёк эту бесцеремонность, придавив кнопку пальцем. Анна посмотрела на него — в её взгляде застыл немой вопрос.
— Не хочу лишнего шума, — глухо пояснил Лебедь. — Лучше перебдеть.
Засада самоликвидировалась ещё вечером, но липкое чувство опаски не проходило; оно сидело где-то под рёбрами. Лебедь медленно вращал руль, озираясь по сторонам и вглядываясь в серые сумерки. Было тихо. Машина неторопливо пересекла двор и выбралась на проезжую часть. Ни одной живой души, ни единого огня чужих фар. Конечно, они могли вести их с воздуха или выставить пост дальше по шоссе, но Лебедь надеялся, что в такой час город спит и на них просто забили. В конце концов, будь приказ на их взятие настоящим, дверь бы вынесли вместе со стенами. Группа захвата ведь приезжала — потоптались, покурили пару часов в кулак и отчалили. Видать, кто-то там, наверху, решил не лезть на рожон.
Они завернули на заправку. Пока бензин с глухим бульконьем наполнял бак, Лебедь всматривался в светлеющее небо. Дронов не было. За ними могли следить через дорожные камеры, но сейчас это казалось чем-то далеким и неважным. На выездном кольце патруля не оказалось. Лебедь даже удивился: место было прикормленное, и повелители полосатых палок редко покидали его по доброй воле.
Когда колеса коснулись полотна федеральной трассы, Лебедь почувствовал, как напряжение в плечах наконец отпускает. Он погрузился в вязкие, как дорожный гудрон, мысли. Анна надела наушники и полулежала в кресле, созерцая мелькавший за стеклом мир. Дорога разрезала лес, и в неверном утреннем свете макушки мрачных сосен уже начали наливаться тяжелым золотом восходящего солнца.
Вскоре живой лес отступил, и его место занял горельник. Черные, обугленные скелеты сосен торчали из земли, точно кости павших исполинов, навевая уныние и тяжелые, как свинец, мысли. За последние двадцать лет жадные хозяева пилорам — чужаки, пришедшие из разоренных республик, — пустили под огонь все пригородные леса, оставив лишь жалкую зеленую кайму вокруг города. Двадцать весен подряд город задыхался. Ветер приносил гарь, и утренний смог забивал легкие, пока удушливый кашель не вырывал из самой грудной глубины сгустки черной, графитовой слизи. Сперва люди роптали. Они еще не знали, что мэр и губернатор кормятся с этого пепелища; они верили, что глумлению над землей придет конец. Но годы шли, и страх сменился тупой покорностью. Теперь они принимали пожары как неизбежную кару и втайне молили лишь об одном: чтобы лес поскорее допилили до последнего пня, избавив их от этой ежегодной пытки.
Через четверть часа машина вырвалась из прокопченного марева, и взору открылась степь, зажавшая шоссе в тиски. Когда-то здесь были пахотные поля, пестревшие жизнью. Лебедь помнил слепящую желтизну горчицы и тяжелое золото пшеницы; помнил синь неведомых культур и черные лики подсолнухов в коронах из ярких лепестков. Раньше он любил эту дорогу, любил смотреть, как земля рожает и празднует. Но вот уже два десятка лет плуг не касался этих почв. Поля превратились в выжженную солнцем прерию, где лишь изредка проглядывали островки чахлой зелени — кривые березки да тополя, отчаянно цеплявшиеся за жизнь в этом неуютном, сохнущем мире.
Пейзаж за окном застыл в таком беспросветном унынии, что Лебедь еще глубже ушел в себя. Он не сразу приметил, что машина идет ровно и ходко, а разбитый тракт под колесами обернулся вполне сносным шоссе. Старое полотно срезали, уложив взамен гладкий асфальт. Исчезли коварные провалы и выбоины, которые еще года три назад вытряхивали из путников душу. Тогда здесь не разгонишься больше восьмидесяти, а на иных участках и сорок километров в час казались безумством. Теперь же мотор пел ровно, и можно было прибавить газу сверх всяких правил, не опасаясь, что первый же ухаб разнесет подвеску в щепки.
Давненько он не забирался в эти края. Сколько же им потребовалось времени, чтобы просто закатать землю в приличный панцирь? Лебедь прикинул в уме: почти тридцать лет. Тридцать лет непомерной «десятины» — налогов, акцизов и штрафов — понадобилось этому государству, чтобы выровнять один короткий отрезок федеральной трассы. Две полосы, узкие и тесные; когда два грузовика шли навстречу друг другу, они жались к краям, цепляя обочину и с сухим треском выбивая гравий из-под колес.
А ведь всё, из чего строят дороги, лежало здесь же, под ногами. Не нужно было везти заморские товары. Песок и щебень давал родной край, а нефть текла из соседнего. Стальные жилы нефтепроводов и газовых магистралей насквозь прошили область, питая чужие земли. Был когда-то и свой нефтеперерабатывающий комбинат, но лет десять назад его двери заколотили, а цистерны вывезли — по причинам, которые никто не потрудился объяснить тем, кто на нем работал.
Колесо с глухим ударом рухнуло в выбоину, пробитую тяжелыми лесовозами в податливом, размякшем от зноя асфальте. Машину яростно тряхнуло. Новое шоссе было лишь тонкой коркой над старыми бедами — они никуда не делись, они просто ждали своего часа. Анна, уже успевшая задремать, вскинулась и завертела головой, пытаясь сквозь сонную одурь понять, где они и что стряслось.
— Мы уже выбрались из области? — пролепетала она, вытягивая наушники. Голос её был слабым и детским.
— Нет, Зая, мы только-только отъехали, — отозвался Лебедь, не сводя глаз с дороги. — Спи, если спится.
— Не хочу. — Она потянулась всем телом, расправляя затекшие мышцы. — Чего музыку не включаешь? Или хоть книги свои запустил бы, если боялся меня разбудить.
— Да так... задумался немного.
— О чём? — Она повернулась к нему, и в её глазах зажегся пытливый, колючий огонек.
Её всегда пугала и злила эта его отстраненность. Когда Лебедь молчал, Анне казалось, что он уходит в тесные коридоры своих мыслей, куда ей нет входа. В самой глубине души, там, где живет слепая и жадная любовь, ей отчаянно хотелось вычистить его голову от всякого постороннего вздора, чтобы в его мыслях, как в чистом зеркале, отражалась только она — и больше никто в целом свете.
— Да так, ерунда всякая. Ничего интересного, — Лебедь попытался отмахнуться, но наткнулся на её тяжелый, недоверчивый взгляд. — Вот, думаю, дорогу наконец починили.
В этот самый миг колесо снова рухнуло в выбоину, и машину основательно встряхнуло, точно напоказ.
— Ничего себе починили! — звонко расхохоталась Анна. — Что же тут раньше-то было?
— Поверь, Зая, раньше было ку-уда хуже, — Лебедь невесело усмехнулся. Он протянул руку к магнитоле, но Анна мягко перехватила его пальцы.
— Не надо. Не включай пока, — она ласково сощурилась. — Давай просто поговорим.
— Дорога дальняя, еще наговоримся, — привычно запротестовал он, но, видя её мягкую улыбку, сдался. — Ну, раз тебе так хочется... Погода сегодня — лучше не придумаешь.
Погода и впрямь была чудо как хороша. Воздух сделался густым и сладким от степных трав. Небо наливалось глубокой синью, а белые барашки облаков замерли в вышине, обещая покой. Солнце, еще не успевшее подняться в зенит и набрать злую силу, нежно пригревало, пробираясь золотыми пальцами в сумрачное чрево машины через открытое окно. Анна подставила лицо ветру, зажмурившись от удовольствия. Встречный поток играл её волосами — то ласково перебирал пряди, то неистово трепал их во все стороны. Лебедь смотрел на неё, и внутри у него что-то переворачивалось. Его восхищала эта её детская, жадная способность радоваться жизни вопреки всему. Он нехотя отрывал взгляд от её лица, чтобы проверить дорогу, и тут же возвращал его назад. Тяжелые думы, терзавшие его с рассвета, отступили, забились в темные углы. Сейчас в нем жило только одно — странное, хрупкое чувство лада с этим миром, рожденное из тепла женщины, сидящей рядом.
Дух Лебедя парил где-то в вышине, преисполненный неуместного здесь счастья, пока колесо не рухнуло в очередную рытвину. Удар был крепкий, он вытряхнул их из облаков и вернул на грешную землю. Анна вмиг растеряла мечтательность. Она привычным жестом выудила из пачки две сигареты. Прикурила первую, вложила в губы Лебедю, затем поднесла огонь ко второй. Затянувшись, она развернулась в кресле, подогнув ногу под себя, и позволила ветру забрать её волосы в открытое окно. Поток подхватил их, взметнул вверх золотым нимбом, ярко вспыхнувшим в солнечных лучах. Лебедь глянул на неё и не выдержал — прыснул от смеха.
— Что? — нарочито строго спросила Анна, но тут же сама зашлась в смехе.
Просмеявшись, она тряхнула головой, поймала растрепанные пряди и, скрутив их в тугой канат, перебросила через плечо. Щелкнула кнопка магнитолы, и салон наполнил хриплый голос Честера, поющего что-то о Рае. Анна уткнулась в телефон. Машина неслась вперед, с каждой милей сокращая расстояние, отделявшее их от цели.
Спустя время она убавила звук, и музыка стала лишь далеким фоном.
— Так я ничего и не поняла, — отрывисто бросила она.
— О чём ты, милая?
— Ни-че-го... — протянула она нараспев, выдержав театральную паузу. — Про всё это наше царство-государство.
— И что же тебе неясно?
— Я вообще не вижу никакой разницы, — отрезала Анна. — Ты мне толком ничего не объяснил, а в сети всё написано так заумно, что язык сломаешь. Пишут, что царство — это просто вид государства, и разница только в том, что в одном президент, а в другом — царь. Если посмотреть на нашего бессменного, то выходит, мы давным-давно в царстве живем. Тогда из-за чего весь сыр-бор?
— Не думал, что тебя это так зацепит, — Лебедь чуть крепче сжал руль.
— Ты сам меня заинтриговал. Твердишь, что есть какие-то важные, коренные различия, а я в упор их не вижу.
— Ну хорошо. Давай тогда начнем с того, что там пишут. Ты-то прочитала, а я — нет. Озвучь мне, будь добра.
Анна перелистнула страницу на экране телефона.
— Тут несколько определений, я тебе их по очереди зачитаю. Есть подробные, есть краткие. С какого начать?
— Валяй с самого длинного.
— Тогда слушай, это от ИИ: «Государство — это особая, суверенная политическая организация общества, обладающая верховной властью на определенной территории, специальным аппаратом управления и принуждения, а также исключительным правом издавать законы и взимать налоги. Оно обеспечивает целостность общества, социальный порядок и защищает интересы граждан».
— Моё государство меня бережёт: сначала посадит, потом стережёт, — пробормотал Лебедь себе под нос. Он тут же виновато глянул на неё: — Извини, само выскочило. Старая присказка. А что там про царство?
Анна хихикнула и принялась читать дальше, водя пальцем по экрану: — «Царство — это многозначный термин, означающий монархическое государство, управляемое царем, или высший ранг в биологической классификации, например, царство животных. Также используется в переносном смысле для обозначения области господства чего-либо — царство льдов или, в контексте религии — рай».
— Вот видишь, с наскока и не разберешь, — Лебедь кивнул на дорогу. — Особенно если учесть, что они и царство, и государство называют одним словом. Подсказка зарыта в аналогии: «область господства». Но если человек не в теме, он по этим верхушкам разницы не учует. А она есть, и глубокая, как пропасть. Давай следующее.
— Про царство больше ничего дельного... — озадаченно пробормотала Анна. — Так, слушай вот это: «Государство — это политическая организация господствующего класса страны во главе с правительством и его органами, имеющими задачей защиту интересов этого класса и подавление его классовых противников...»
— О! — воодушевился Лебедь. — Вот это уже ближе к реальности. Это пахнет правдой. Тут стоит зацепиться за «господствующий класс». Если кто-то думает, что речь о народе, то он глубоко заблуждается. Господствующий класс — это не народ, это элита, которая этим самым народом рулит. А «подавление его классовых противников» — это как раз про уничтожение недовольных слоёв населения.
— И последнее, — подытожила Анна. — «Государство — это высшая ступень самоорганизации общества». Больше ничего внятного я не нашла.
— А вот это они врут: государство — паразит на теле общества, — возмутился Лебедь. — Ну да, для обычного работяги никакой разницы из этих книжных истин не вытекает. Что царь, что президент — тот же хер, только в другую руку переложенный. Кстати, а про самого царя что пишут? Кто он такой по их версии?
— «Царь — основной титул монархов Русского государства с 1547 года...» — Анна зачитала справку. — «...когда им стал Иван Грозный. С 1721 года Петр Первый был объявлен Императором Всероссийским. Впоследствии этот титул стал основным, но слово "царь" продолжало повсеместно использоваться, в особенности на Западе, и входило в полный титул монарха как составная часть».
— Абсолютная ложь. Выходит, повсеместно термин «царство» используют как синоним «государства». И это, Зая, умышленная подмена смыслов. На самом деле они — антонимы. У них нутро абсолютно разное, эти слова имеют абсолютно противоположные значения.
— В смысле — противоположные? Это как? — Анна нахмурилась. — Царство — это что, по-твоему, не государство?
— Нет, не государство. Царство и государство — это две взаимоисключающие формы правления. Как две разные масти. Либо одна, либо другая. Как женские сиськи: либо они натуральные, либо вставные.
— Ну и какие лучше? — Анна звонко рассмеялась.
— А это кому как нравится. Право выбора. Мне вот натуральные больше по душе, — Лебедь тоже улыбнулся и, на мгновение отпустив руль, накрыл ладонью её грудь. — А кому-то и силикон в самый раз.
— Дурак, — Анна легонько шлёпнула его по руке, но руку не убрала. — Не отвлекайся от дороги.
— Так вот, — Лебедь мягко сжал пальцы и продолжил: — Главная разница — в том, как эта власть рождается. В царстве власть идет снизу, от народа, и правителя выбирают живым голосом. А в государстве власть тебе навязывают сверху. Её либо передают по наследству, как засаленный пиджак, либо её захватывают самозванцы со стороны.
Анна замерла, недоверчиво глядя на него.
— Погоди, Зай, ты же всё перепутал. Это в государстве народ выбирает президента на участках, а цари как раз передают трон по наследству.
— Нет, милая, ничего я не перепутал. Включи голову: как народ может выбирать того, кого он в глаза не видел и за руку не держал? И уж тем более — как он может проверить, что там насчитали в этих их закрытых коробках?
— Ну да, все же понимают: голосования эти липовые, для галочки, — Анна пожала плечами. — Кого надо, того и поставят у руля, наше мнение тут роли не играет. А в царстве что, разве иначе?
— В царстве, — Лебедь выдержал паузу, — ты не имеешь права отдавать голос за человека, которого не знаешь лично. И уж тем более простому пахарю не след выбирать царя. Он в этом деле некомпетентен. А нас сейчас всех уравняли, причесали под одну гребенку. Ты сама вдумайся: как голос бродяги-пропойцы может весить столько же, сколько голос академика? Один со своей-то жизнью совладать не в силах, а ему доверяют влиять на судьбу страны. Смех, да и только. — Лебедь горько усмехнулся. — А знаешь, зачем это сделали? Исключительно для того, чтобы впарить нам иллюзию, будто мы на что-то влияем.
— Согласна, — кивнула Анна. — Но как тогда выбирают царя?
— Через ступени, снизу вверх. Это многоуровневое голосование, и начинается оно с самой малой ячейки — семьи. Она и есть царство в миниатюре. Причем семьей считаются только те, у кого есть дети. Само слово «семья» от слова «семя» происходит, от продолжения рода. Нет детей, нет продолжения — нет и семьи. Так вот, в семье выбирают главу. Обыкновенно это мужчина, хотя всякое бывает. Вот тебе и президент своего малого круга. Остальные — народ. Они держат круг служения, исполняя его волю, а он несет на плечах круг ответственности — следит, чтобы все были сыты и в тепле. Это и есть русский крест: когда каждый стоит на своем месте и тянет свою лямку. Мы об этом еще потолкуем, это долгий разговор.
— Давай дальше, не отвлекайся. Как там до царя доходит?
— Семьи срастаются в род, — Лебедь говорил уверенно, будто читал по невидимой книге, развернутой над капотом. — Ведь ближе кровных родственников никого быть не может. Главы семей выбирают главу рода. Один человек ведет за собой все семьи. Потом главы родов выбирают того, кто встанет над племенем, и так далее — до самого верха, до царя. Думаю, принцип тебе понятен?
— В общих чертах понятно, — отозвалась Анна, глядя, как мимо пролетают бесконечные рекламные щиты.
— Самое важное здесь вот что: каждый выбирает только в меру своей сообразительности и только того, кого знает лично, как свои пять пальцев. И голос должен быть единогласным. Если хоть один против — будут сидеть и толковать, пока не придут к общему мнению. Глава избирается среди равных себе на каждом этапе голосования. При таком раскладе, сама понимаешь, чужак во власть не пролезет. Это не нынешние времена, когда по телевизору покажут парочку холеных рож, наплетут с три короба, а люди идут и ставят крестики от балды. И главное — ты всегда знаешь, с кого спросить. Если беда не решается — перевыборы, и делу край. А не так, как сейчас: чиновников тьма, а на кого жаловаться — бог весть. Остается только зубами скрипеть на кухне да надеяться, что когда-нибудь всё само собой устроится.
Оба на время замолчали. Лишь в динамиках Честер хрипло зачитывал «Режим тишины».
— О, я знаю здесь одно славное озерко, — нарушил тишину Лебедь. — Не хочешь окунуться?
— Очень хочу, — Анна улыбнулась, и в её улыбке промелькнула тихая, затаенная грусть.