Не по крови

               
               
Генри Мария Лисова.
Не по крови.




             Повесть.(рассказ)


16+.



Аннотация:
В разгар войны советские солдаты находят в сарае смертельно истощенного врага. Но он не один — на руках у него молчаливый младенец. Этот образ стирает границу между «своим» и «чужим», заставляя бойцов сделать немыслимый для военного времени выбор. Это история о том, как даже в кромешном аду человечность может стать самым тяжёлым и самым важным оружием.








   "Не по крови, а по душе.”










Пролог.

           Вчера история у нас тут одна произошла.. Собаки немца гоняли. Откуда он тут так близко и почему один — сидим головы ломаем.
                —————
               Слышим: собаки лай подняли, рычат, бегают. И он молчит, да бежит. Его Степаныч заметил. Говорит:“—Худющий, как скелет„. Мы переглянулись. Скелет.. Может галлюцинации? Но лай был настойчивым.
                Так вот.. Загнали они его значит в сарай. Вроде тишина настала. Редко бывает, кто-то тявкает. А он молчит, ни пискнул. Я уж говорю:"Братцы, надо сходить проверить". Может и нет там ничего. Может Степаныч ошибся и не немец там вовсе, а птица какая-нибудь.
                Ну, вот и нашёл его.. Полуживого. С младенцем на руках. В свертке на руках — младенец.. Притих от страха. Глаза свои зелёные округлил. Жмётся к груди папаши, так жалобно..
                —————
                Я стою, значит, за спинами — пытаюсь понять, что да как, почему и как. Глаза на него поднимаю. А они грустные-грустные, слезами наполненные. Голубые с вкраплением зеленого. Лицо в целом не выразительное: худое, бледное, нос с горбинкой и родинка под левым глазом. Но глаза.. Их обрамляли пушистые, светлые ресницы. Вроде ничего так.. Вот..
                Младенец на руках у него тоже молчит, как папаша. Жмет его к груди, а кто ближе подойти пытается — волком смотрит, уже наготове напасть.
                Мы стояли, смотрели на него.  Степаныч сначала говорит:“Давайте пристрелим гадину, чтобы не мучились„.. А мне так..Так жаль их обоих стало. Говорю:“ Нет, нельзя. Мы ж не звери, как фрицы эти„. Постояли, посмотрели на него. А он сидит, весь грязный, тощий. Младенец закряхтел, когда папаша попытался встать.
              Отойдя в сторону для совещания, было принято нами решение — забрать. К себе несмотря ни на что. Вот и забрали..


Глава 1.
               Привели мы его в блиндаж, значит. Усадили на ящик у печурки. Пусть греются, мало ли замерзли. Он всё так же молчал, ребёнка к себе прижимал. Кто ближе подойдет — волком смотрит.  Практически не шевелился, только губы дрожали. Я заглянул в его глаза, а они.. Грустные-грустные. Полные слез и отчаяния. Мы смотрели на него во все глаза. Он даже не дышал, так казалось. Лицо у него невыразительное, не запоминающееся. Голубые глаза с вкраплением зеленого. И пушистые ресницы. Как лебяжий пух.  А руки.. Дрожат, искусаны сильно. Видно собаки покусали, пока бежал или в сарае сидел.  Сверточек с ребенком маленький, хрупенький. Само дите розовощекое, круглолицее. Голодное, видно как тянет ручки к ротику. Показывает…Кушать.
                Дали ему хлеба, тушенки. Он сначала сидел смирно,к еде не прикасался. Боится. Потом Степаныч, тот самый, что пристрелить его хотел, подошёл, зло зыркнул. Потом сунул свою ложку в руки. И, стукнув кулаком об стол, говорит:“Жри говорю! Сам не ешь, да хоть о детенке позаботиться. Или ты его слезами кормить удумал?„. Немец пошевелился. Кивнул медленно, взяв ложку. Он ел жадно, быстро. Но крошки складывал младенцу в рот. 
               Степаныч аж слезу смахнул. Видели, как он подошёл к своему месту и, поглядев еще раз на немца, нагнулся. В его руках оказалось трофейное немецкое одеяло. Подумал немного. Но пока отложил, рано..
                Когда доел и покормил ребенка, немец остался сидеть на месте. К этому времени на улице смеркалось. Постепенно наступала ночь. Он не ложился, сидел. Дремал сидя, ребёнка прикрывал своим телом. Мы видели как младенец сладко засопел, кулачок в рот вложил. Слушаем, как это чудо сопит, на душе спокойно..
               
                ——————

                Наутро он всё же свалился в глубокий сон. Но быстро проснулся, когда младенец зашевелился. Придавило его немного, чуть не захныкал. Гляжу на него, а он того по голове гладит, успокаивает. Потом потянулся к пазухе. И достал оттуда — медальон. В руках повертел, а потом положил на скамейку.
                Насторожились, сами не зная почему. А он задумался, словно вспомнил что-то и вдруг:
                “ Жена„ — сказал он одно слово с сильным акцентом.
                И все. Больше ни звука. Только глаза.. Пустые, как проруби. В них плескалась такая тоска, что затягивала. Поняли мы всё. И почему один, и почему с ребёнком на руках, а почему так близко.. Не солдат он уже был. Отец. Простой, такой же как и мы все. Как любой, кто сидит тут.
                Тут Степаныч кивнул, я увидел, как переменились его глаза. Взял одеяло. Подошёл осторожно, всё-таки уважает его желание защитить ребёнка. Быстро набросил одеяло на плечи. “Грейтесь.. — буркнул он— А то дите зябнет„.
Глава 2.
                Прошло около месяца. Мы и глазом моргнуть не успели.
                Немец уже долго у нас сидит. Начал по-тихому шевелиться. Выйдет на пару минут, ребёнка санитарке в руки отдаст. И бегом. Не механизм он, человек. Возвращается, глазами водит по лицам, дите ищет.
                А санитарка, Машка, сюсюкается с ним. Играет, кормит. Дите лепечет, смеется по-детски. Папаша стоит, наблюдает. Кажется, подойти боится. Спугнуть эту картину. Печально очень.. Но всё таки подходит, осторожно, как к раненому зверю. Хотя сам как зверёк: руки заживать начали, а в глазах всё та же тоска.
                Мы пытались выведать у него, что случилось. Сами подходили, ждали. Или когда он сам приближался. Только, ничего не выходило из этого. У нас вон, Иванко по-немецки шпарит. В школе учил, пригодился. Иванко у нас самый юный. Пошёл на войну за братом.. Но.. Не хорошо,в общем у него. Он к немцу и так, и сяк. Тот только мычал, изредка тяжело вздыхая.
                Иванко отступил. Дал тому времени.

                —————

                В конце четвёртой недели, в редко спокойное утро, мы проснулись от шуршания. Немец шуршал, поглядывая на спящих людей. Потом, видимо найдя то, что хотел, сел обратно. То был небольшой кусочек хлеба. Крохотный. Им даже мышь не наесться. Он взял свою флягу, капнул воды на хлеб. Размочил. И медленно начал кормить ребёнка. Тут-то Иванко и подошёл.
                — Как тебя звать-то?, —Иванко подсел на ящик рядом. Помолчал,помявшись. — А то всё "немец" да "немец".
                Немец вздрогнул всем телом. Мы на него уставились украдкой. Ждали.. Глаз на него он не поднимал.
                — Erich... Erich Hoffmann.., — голос у него был сиплый, с хрипотцой.  Говорил он тяжело, будто забыл каково это..
Перевод с нем.яз: «Эрик Хоффман».
                — А я Иванко.., — кивнул наш. — Слушай, Эрих, а один ты как?..
                В ответ тишина. Уж подумал, что тот не захочет отвечать. Но тут он повернулся к Иванко.
                — Allein?, — вдруг сказал он. —Frau. — он запнулся, подбирая слово. — Жена. Русская. Kind... — кивнул на сверток. — Всё.
Перевод с нем.яз: «Один? Женщина. Ребёнок»
                Он глотал окончания. Слова коверкал. Еще и акцент. Но я понимал, что он говорил.
                Будто заметив изменения, Иванко отступил. Не стал больше спрашивать. Да и что там спрашивать? Если всё понятно и без слов.


Глава 3.
                Задувал ветер, неся с собой неприятные вести. Я поежился. Полы шинели били по ногам, как живые. За моей спиной был вход в блиндаж.
                В блиндаже, как я знал, сейчас Эрих кормил дочь, прижимая к груди. Наверняка они мерзли. Но Степаныч следил за ними...
                Тут с востока потянуло таким холодом собачьим, что я затрещал зубами. И, следом за ветром, прибежал Иванко. Бледный, как от болезни.
                — Там едут.. , — выдохнул он, тыча пальцем в сторону дороги.
                Нахмурив брови, готовились встречать гостей..

  —————

                То приехали штабные. На чёрных начищенных авто. Вышли из машины двое людей в чистых шинелях. Я аж подумал, что они только сшиты были. И от этого почувствовал тошноту..
               Они окинули нас взглядом. Стоят. Решают, что делать будут. Тут к нам быстро подошёл командир. Он быстро наклонился к нам и шепнул:" —Не знаю, откуда пронюхали, братцы... Надо не дать его забрать. Наш он, хоть и не по крови, а по душе ".
                Штабные подошли вальяжно. Встали перед нами, а мы.. Стоим, неровным рядом.
                И тут мы не заметили.. Только легкое шуршание донеслось до уха.
                Эрих выглянул из блиндажа, бледный от страха. До этого печальные проруби его,загорелись. В них проснулся древний, как мир, страх. К груди прижимает свёрток с младенцем. Мы не ожидали такого. Всё его тело мигом напряглось. Слишком долго сжатая пружина, вот-вот лопнет или вскочит ввысь.
                Прижав ребенка к груди, он побежал в сторону леса. Вроде, откуда он прибежал месяца два. Бежал резво. Так только, немного прихрамывал.  Но тут. Даже ахнуть не успели. Ноги подвели его и он упал на бок. Дите в сверточке законючило, кулачки показало. Папаша встать не может, лежит. На небо с мольбой смотрит.. С дитём ничего не случилось. А вот папаша...
                Резко штабные повернули головы. А мы? Мы подбежали к нему: кто заслонил, кто проверял состояние. Командир смотрел на нас, и в его глазах стояла влага гордости. Сначала мы Эриха не трогали, не пытались поднять.  Дали ему ещё какое-то время отлежаться, а потом.. Дрожащей рукой он потянулся к Степанычу, стоящему ближе всех к нему. Ухватился рукой за полы шинели, попытался сам встать. Да земля не держит.. Степаныч ловко подхватил его под подмышки. Дождался, когда Эрих устойчиво устроится и отпустил, в одно мгновение погладил по плечу.
                — Вы, братцы, пройдемте с нами, — сказал Степаныч, не поворачиваясь к ним лицом.
               Я повернулся к ним. Выглядели они изрядно шокированными. До смеха глупо, я б сказал..
                — Ну, — штабной запнулся. Поглядел на нас, — Пойдемте, посмотрим, что за птица
                Даже ветер перестал выть. Отступил в ожидании..
Глава 4.

                Зашли в блиндаж. Эрих хромал еще сильнее, Степаныч придерживал его. Следом за нами шли штабные. Их сапоги, отражающие небо, ступали осторожно.
                В блиндаже мы усадили немца в привычный угол. Дите на руках начало успокаиваться, замолкает. Тепло обвило нас после собачьего холода. Стало приятно. Я глянул на немца, он молчит, чуть заметно дрожит. Совсем мелко... А дитя тянулось к его лицу. Хотя само чуть дрожало.
                — А почему у фашиста младенец? Где мать?, — поинтересовался младший, сложив руки на груди. Эрих, уловив интонацию, сжался, закрыв ребёнка собой.
                Степаныч вызвался поговорить с штабными, командир ему кивнул, дав своё молчаливое согласие.
                — Знаете, товарищи, мы ж его.. , — начал Степаныч. — Не просто так забрали. Судьба у него не легка.. — постепенно так он и рассказал. И про русскую жену, и про дитя, что ему оставили, и про сослуживца, который убил её. Всё рассказал. — Бросили его. Не свой, не наш. Сам по себе —  человек.
               Штабные слушали внимательно, лица суровые. Густые брови того, что постарше сошлись галкой. Молодой же, хмыкнул с удивлением. Ждали, что скажут. Когда Степаныч закончил, я смахнул слезу, отвернувшись. Не видя лица штабных, я слышал, как один прокашлялся. Потом послышался голос.
                — Ну-с, товарищи бойцы.. , — звучал голос неуверенно. — Вижу, вы к нему привязались..— старший запнулся. И тут встрял младший:
                — А если сдаст вас?
                Наши души рухнули в пятки. Этот вопрос. Мы не были к нему готовы..
               — Тогда и умрём. Зато людьми. А не животными, — сказал Степаныч. Повернули к нему головы. Он — прав. Мы одобрительно закивали.
                Те, поглядев на нас с изумлением, отступили в сторону. Слышим, а они шепчутся. Уловил только пару фраз:" — Так что делать то будем? ", "— Они сумасшедшие!". Они, видимо, прочухали, что мы прислушиваемся. Тем более Иванко навострил уши, стоя рядом с ними. Старший на него зыркнул, но смолчал. За рукав его оттащил командир, заговорщицким шёпотом, сказал:" — Тихо ты, не подслушивай".
                Пошептались они недолго. Помахали немного руками, что-то шипели.
                Вперёд вышел старший. Кашлянул в кулак и заговорил:
                — Слушайте сюда. — начал он. Голос звучал без прежней важности. — Оставляем его на вас. Но смотрите: если что — сами под трибунал пойдете. За укрывательство.
                — Знаем, — ответил командир.
              Штабной хотел ещё что-то добавить, но только махнул рукой. И они ушли. Сапоги их, отражавшие небо, стучали уже не так уверенно. Дверь за ними закрылась, и в блиндаже стало тихо. Только слышно было, как Эрих кашляет — сначала глухо, в кулак. Мы обратили на это внимание, но сошлись на мнение: подавился.

    ——————
         
            Произошло это наутро. После уезда штабных. Немец-то захворал у нас.. Кашляет страшно. Дите кричит. Он ничего сказать не может нормально, начинает говорить и задыхается. Глядишь на него, а он в свернутую на коленях шинель уткнулся.
           Мы бы его не видели вовсе, если б не кашель и едва шевелящееся одеяло в углу. Чтобы не заразить ребенка Эрих положил его в ящик из-под патронов, Машка там постелила, устроила всё. Сама Машка утром сказала..Не жилец. У него на ноге гниющая рана. Не большая. Но запущенная, старая. Как же мы её упустили-то?
         
              Решили лечить. Все равно терять нечего. Вдруг придёт свет. Сняли с него верхнюю одежду. Уложили на живот. Он хрипит, не пытается вырваться. Через пару минут Степаныч принёс откуда-то водку.
                — Держись, Эрих. — всего пару слов. Но Степаныч вложил в них всё.. Хотя  совсем недавно хотел его пристрелить. А теперь...
              Машка начала растирать спину водкой. Едкий запах спирта ударил в нос. Неожиданно немец зашевелился. Резко так. Захрипел. К нему подошли Иванко и Степаныч. Один за руку держит, второй молча смотрит.. Я стою неподалеку, запоминаю эту картину. Глядишь на него и думаешь.. Держится за жизнь, как блоха за волосы.. Цепко так. Прям зубами вцепился.
                И тут ухнула земля. Содрогнулись стены. Где-то рвануло. Артобстрел.
                — В укрытие! . — заорал командир.
                Мы рванули в ближайшие углы. А Эрих.. Он рванул к ящику с дочкой. Схватил её и прижал к себе, не зная, куда бежать. Иванко подхватил их обоих и потащил в угол, покрепче...
                Над головой грохотало. Разрывалось. Слышались где-то далёкие крики людей. Вжимались спинами в стены, в пол. Головы обхватывали руками. Это не первый на нашей памяти артобстрел. Но сейчас...
                Глазами я начал искать Эриха и его дочку. Мир плыл от всего. Я заметил их в углу напротив. Эрих лежал на спине, пряча своим телом сверточек. Иванко рядом, поджав колени. А губы.. Губы немца шевелятся. Или мерещится?..

      ———————

                Артобстрел закончился также быстро и резко, как и начался. В миг стихло всё.  Мы зашевелились. Пополз в сторону Иванко и Эриха.. Те всё ещё сидели в углу: Эрих на спине, прижимая дочь, Иванко рядом с ними. Когда я подполз, тот поднял на меня глаза. С искринкой жизни. Он нагнулся ко мне. Зашептал..
                — Он сказал.. Сказал, что не умрет пока дочку в безопасности не увидит. — Иванко прерывисто вздохнул. — Представляешь?.. Так и сказал..
                У меня быстро забилось сердце. Он хочет жить. Он цепляется за жизнь. Этот замухрыженный жизнью человек. И впрямь блоха, подумалось мне. Через минуту подоспел Степаныч. Он выпрямился во весь рост. Смотрел на него, следя за каждым действием. Чтобы всё запомнить...
                Снял с шеи свой крест. Маленький, кривой. Серебро угадывается под вековой грязью. И, не глядя, вложил в ладонь Эриха. Тот промолчал, когда рука Степаныча сжала его пальцы. Они смотрели друг на друга.  Тот, кто хотел убить и тот, кто хочет жить..
                Отвернулся первым Степаныч. Он молча вышел на улицу. Люди выдохнули. В блиндаже стало.. Легко.
Глава 5.
                Мы слышали только его кашель. И редкий детский лепет дочки. Та тянула к нему ручки, пока лежала в своём ящике. Маленькие, чуть пухленькие, цепко хватались за пальцы папаши. Когда его кисть  спадала вниз..
                Она лепетала на своём. Тарабарском языке. И от этого на душе и в теле становилось... Легко.  Машка лишь качала головой на наши вопросы. Ситуация серьёзная..
                Глядя на него я вспоминал картину несколько месяцев назад. Пушистые ресницы, глаза проруби.. Пустота. Сейчас гляжу на этого человека и вижу: всё те же черты. Невыразительное лицо. Но в этом лице — всё и ничего.

——————
 
                Ветер гнал по улице тепло. Не весеннее, не пригретое солнце. А душевное. Собачий холод сменился приятностью. Я вздохнул полной грудью. Краем уха слушал товарищей. До меня донеслось:"— Слышу, идёт хорошее.. Светлое ".  Невольно улыбнулся такому.
                Дни шли один за другим.. Каждый из них был разный. Только одно — грядёт большое счастье.
                Один день нас очень.. Поразил. Утром Машка пошла проверять Эриха. Тот лежал неподвижно, будто мёртвый. Уже хотела сказать:"— Всё. Закончилось мучение.. ". Но тут она вскрикнула:"— Батюшки!". Мы подлетели со Степанычем.
                Эрих.. Улыбался. И эти глаза-проруби глядели на нас с живым озарением. С детским прищуром. От улыбки. От простой человеческой улыбки.
                — Он живой!.. — сказала Машка, прижимая руки к щекам. — Но.. Но гангрена! Рана!
                Всё это отошло на задний план. Ведь этот простой жест, которого мы не видели от него столько времени. Он был для нас самым важным. Почуяв общее настроение, дочка Эриха выглянула из ящика. Она весело лепетала, протянув ручонки к папаше. Машка подхватила её и поднесла к нему. Эрих смотрел на неё с улыбкой на лице. Осторожно Машка уложила дочурку на грудь, та сразу среагировала. Обняла.
                — Сонечка. — вдруг сказал я. На меня все обернулись. Я смутился.. Уши мои предательские загорели. — Ей подходит. Сонечка Хоффман, красиво.
                — Сонечка ...— повторил Эрих одними губами.— Ja, das ist gut..;
Перевод с нем.яз:«да, это хорошо«
                Тут вбежал Иванко. Он прямо сиял. Подлетел к нам, встал рядом. Мы на него смотрим с удивлением и не знаем, что спросить. Окинул нас взглядом. Коротко кивнул. И ничего не сказал.

  ————

                О победе мы узнали под утро. Дверь со свистом и ударом распахнулась. Вбежал связной: грязный, запыхавшийся, с безумными глазами.
                — Мужики! — заорал он с порога. — Войне конец! Немцы капитулировали! Победа!
                Мы замерли, не веря своим ушам. Секунду была тишина. Глухая.. А потом..
                Люди оживились. Кто-то закричал, кто-то молился. Кто-то плакал или смеялся.. Услышал стук кулака по столу. Это Степаныч. Он заплакал, в голос. Как ребёнок.. У меня сжалось сердце. Я сам ещё не до конца верил. Слышу, что люди говорят. И пытаюсь осмыслить всё. "— Мама, я жив! Мама!" —слышалось из угла, из второго послышалось:"— Всё! Шабаш! Конец войне!".
                А потом.. Пришло осознание. Я посмотрел на Эриха. Тот лежал с закрытыми глазами и по щеке бежала слеза. Одна. Тихая. Степаныч проследил за моим взглядом и поднялся. Осторожно, чтобы не напугать подошёл к нему.. Встал рядом, молчал первую минуту.
                — Всё.. Кончилось, живи теперь. — положил на плечо свою мозолистую руку.
                Эрих кивнул. Едва заметно.
                Все переглянулись. Тут не нужно было слов.. Они лишние здесь. Здесь только чувства.

          —————
               
                Мы сидели за столом. Седые не по годам. Повидавшие виды глаза сейчас смотрели на всё, и неузнаваем. Мы отвыкли от этого. Но к хорошей жизни — привыкаешь быстро.
                В углу у печки сидел Эрих. Уже не дрожащие руки уверенно чистили картошку, снимая кожуру тонким слоем. Степаныч смотрел на него и довольно крякнул:
                — Гляди-ка. — сказал он мне тихо. —А ведь наш. Совсем наш.
                Тут зашла Сонечка. Белый бант сбился на бок. Волосы взлохмачены. Вскарабкалась на лавку, устроившись рядом с отцом. Тот глянул на неё и улыбнулся. Той самой живой улыбкой.
                Машка подошла к столу, налила всем чаю. Девушка изменилась за это время: поседели волосы, появились морщины на лбу и в уголках глаз. И руки.. Раньше нежные, стали шершавыми и потрескались. Местами кожа слезает.
                Подсевший рядом с Сонечкой Иванко, отодвинул чашку с чаем. Он покачал головой.
                — Машка, налей ей лучше молока. — сказал он. — Чай еще горячий.
                Я посмотрел на них. И обратил глаза на девочку. Её глаза — точь-в-точь отцовские. Голубые с вкраплением зеленого. Смотрел как бывший враг чистит картошку, как его дочка сидит на скамейке и что-то увлеченно рассказывает Иванко. Степаныч и Машка сидят за столом, седые, но счастливые.
                И я седой. Белый, как снег. Но наблюдаю и запоминаю. Ведь это — важно. Мы остались людьми —  и в этом ценность.

       ——————

                Вот такая история у нас приключилась. Кому не расскажешь — никто не поверит. А всё началось с лая собак и сарая…


     КОНЕЦ.       


 
            ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Эта история родилась из вопроса:
    что делает человека своим — кровь или душа?
    И можно ли в аду остаться человеком?

    Всем, кто прошёл войну и остался людьми —
    посвящается.

Генри Мария Лисова
2026 г.