Излишество и праздность. Глава двенадцатая

 Глава двенадцатая.
Дембель!
Летом 1958-го года работы у нас поубавилось. По построенным нами улицам уже ходили городские автобусы, в новых магазинах толпились люди, высаженные год тому назад деревья  бросали спасительную тень.
  Однажды капитан, а, вернее, уже майор Седых  пригласил меня к себе домой и прочел мне только что полученное письмо от сына.
 Тот писал: «Живу я хорошо. Лев Львович опекает меня, как только может: утром сам готовит завтрак и будит меня пораньше, чтобы я не опоздал на электричку. А на мой день рождения разрешил устроить вечеринку на нашей даче, и даже не возражал против присутствия на ней особ женского пола, сказав: «Сие излишество не сможет привести тебя к праздности, ибо женщины ценят в нас прежде всего трудолюбие и высокое положение в обществе». Также он следит за тем, что я читаю, и постоянно подкладывает мне стол томик Набокова, которого я терпеть не могу. На каникулы я не приеду, так как включен в состав студенческого строительного отряда, который будет работать в Казахстане, на целинных землях».
  - Написано без единой ошибки, - сказал я с гордостью за себя.
  Седых рассмеялся и хлопнул меня по плечу:
  - Рядовой Алёхин, отставить зазнаваться!
- Слушаюсь, товарищ майор! - ответил я, и мы, как всегда, сели пить чай 
  - Какие  у тебя планы на будущее? –спросил Седых. – Ведь служить тебе осталось всего три месяца.
  - ВУЗ я еще не выбрал, но буду поступать на заочное отделение либо в МГУ, либо в пединститут.
  - Да, учителем ты будешь, как говорится, от бога. Моего оболтуса из такой трясины вытащил, из какой ему самому век бы не выбраться. Но почему на заочное? Дед-то у  тебя академик, неужели он любимого внука материально не обеспечит на время учёбы?
  - Дело не в материальном обеспечении. Просто демобилизуют меня в сентябре, а экзамены на очное принимают в августе.
 - Обидно получается, - вздохнул ротный. – Надо это дело обмозговать.
  - Выше головы не прыгнешь, -  охладил  я его «сибирский» пыл. - Приказы Министра обороны надо выполнять неукоснительно . 
  И каково же было мое удивление, когда ровно через месяц на утренней поверке он зачитал перед строем приказ:
  «Учитывая заслуги рядового Алёхина А. Л. в деле обучения и воспитания кадров  военных строителей, приказываю присвоить ему звание сержанта и произвести его демобилизацию досрочно, первого июля сего года.
                Командир строительного батальона полковник Щеголев С. В.».
  Сначала мне было неудобно перед своими товарищами, которые могут подумать, что меня демобилизовали досрочно потому, что у меня   сложились дружеские отношения   с Седых, но, к счастью, такого не случилось. Все искренне поздравляли меня с досрочным дембелем, зная, сколько сил и терпения я потратил на своих многочисленных учеников. А вездесущий Боря Шубин перед отбоем в тот день сказал:
  - Ты, Алёха, гордиться должен своими учениками. Ты знаешь, что твой калмык Бату стал чемпионом по скорости кладки во своей нашей роте?  Они устроили соревнование: кто  быстрее выложит стену  с оконным проемом, и первым оказался Бату с преимуществом в три минуты. А у рязанца  Егора Есенина уже своя бригада учеников, которую так  и зовут: «есенинцы».  У  них даже  свой пароль есть: при встрече они пожимают друг другу руки со словами: «Дай, Джим, на счастье лапу мне…».
  К  дембелю я был уже готов на следующий день после объявления приказа.  Ведь тогда еще не было традиции отмечать это событие с помпой: цеплять на парадную форму различные  аксельбанты и в  три ряда значки ГТО и ОСОВИАХИМа, задирать вверх тулью фуражки, наращивать каблуки  и рисовать дембельские альбомы.
  Я просто сдал повседневную форму старшине Попову, надел парадную и уложил в свой фанерный чемоданчик  туалетные и  бритвенные принадлежности. Вышел из казармы во двор и увидел всю нашу роту, построенную на плацу. Кто-то звонко выкрикнул:
  - Сержанту Алёхину – ура!
 И над военным городком мощно прозвучало  троекратное «Ура!», спугнувшее с крыш стаю голубей.
  Зв воротами меня ожидал автобус, который доставил меня на аэродром, и через четыре часа я уже был в Москве, на Охотном Ряду. Такси брать не стал, а решил пройтись до Ярославского вокзала пешком, чтобы увидеть, что изменилось в Москве за время моего отсутствия.  Ведь прошлый раз я её почти не видел, занятый обустройством Олега в столице.
  Изменений произошло много, но, как мне показалось, не в лучшую сторону. Прибавилось суеты и шума, да и сами москвичи вели себя, как хозяева, к которым домой нагрянули незваные гости. Поэтому, миновав Охотный ряд, я минут десять посидел на скамейке у Большого театра, любуясь его величественной красотой, а  затем сел в троллейбус, шедший до площади трёх вокзалов.
 
  Подходя к нашей даче, я почувствовал, что меня охватило непонятное волнение, которого, по моему мнению, и в помине быть не должно: ведь я побывал здесь совсем недавно, чего зря волноваться?               
  А потом понял: я возвращался в родные Пенаты
навсегда, и как бы не сложилась моя жизнь, никогда их не покину.
Почти на полпути меня настиг дождь, настоящий ливень, и я подумал: «Это хорошо. Значит, дед не будет сидеть на веранде, я незаметно пройду в дом, постучу в дверь  его комнаты, и на его ворчливый вопрос: «Кого это еще принесло?», громко, по-военному, отвечу: «Сержант Алехин со службы явился, ваше благородие!». То-то он удивится!»
  Но дождь, видимо, не испугал деда, он, как всегда, сидел в старом кресле на парадной веранде  и читал. На сей раз обложки книги я  из-за дождя не разглядел и не стад сходу спрашивать деда, что он читает, как в прошлый раз. Еще издалека, почти от самых ворот, закричал:
  - Дед, да ты посмотри, кто к тебе вернулся!
  Он уронил из рук книгу, вскочил с кресла и торопливо пошел, почти побежал  мне навстречу, разгребая лужи домашними тапочками. Потом крепко обнял  меня, расцеловал и вытер  шершавой ладонью струйки воды  с моего лица.
  -  Как ты повзрослел, однако, - плачущим голосом прошептал он. – Прямо не узнать…
 Я рассмеялся:
  - Дед, да не мог я за год так повзрослеть! Выдумываешь ты всё! 
- Вот вернутся домой Никита с Дарьей, он тебе то же самое скажут. Вот увидишь…
 - А куда они уехали?
 - На ипподром. Там нынче какие-то большие скачки.
  - А с каких это пор они стали скачками интересоваться?
  - А ты разве не знал? С юных лет владеет ими эта «губительная страсть». Но порой они даже выигрывают там на тотализаторе.  Ладно, что-то мы с тобой не о том заговорили. Почему ты так рано вернулся? Насколько я помню, в армию тебя призвали  осенью в сентябре.
- Так точно, ты не не ошибся. Но, в приказе о моём дембеле было указано:  «Учитывая заслуги рядового Алёхина А. Л. в деле обучения и воспитания кадров  военных строителей, приказываю присвоить ему звание сержанта и произвести его демобилизацию досрочно, первого июля сего года».
  - И какие  у тебя планы на будущее, сержант Алёхин?
  - Теперь я могу поступить вне  конкурса в любой ВУЗ. Для ражздумья у всего один день. Намеревался  подать документы в МГУ на исторический, но мой комроты Седых посоветовал мне поступать  в пединститут, считая, что я буду отличным учителем, потому что был репетитором его сына и буквально вытащил его  из болота безграмотности и косноязычия. Кстати, каковы его успехи в учебе?
  - Летнюю сессию сдал без «троек», обрёл стипендию на следующий год и уехал в Казахстан со стройотрядом. Но, по-моему, он еще слабо разбирается в специфике своей будущей профессии. Где-то весной обратился он ко мне с просьбой: посоветуйте, мол, Лев Львович, о чем мне следует написать в очерке, в котором я должен подробно  отобразить особенности интерьера какого-либо помещения. Такое, значит, им задание в университете дали, да, видимо, еще и с подковыкой: главное-то в любом жилом доме или в рабочем кабинете – не мебель, а люди, которые там живут или работают. Ну, я ему и дал совет написать о нашем старом доме… Хорошо он его изобразил, с любовью… Вот только оказался наш дом у Олега каким-то не живым, будто брошенным людьми на произвол судьбы. «Забракует профессор твою писанину, -  говорю я ему. – Иди-ка ты лучше на наш вокзал и опиши все его помещения, начиная кассового зала. Там волей-неволей упомянешь, для чего они нужны людям».
  Впрочем, чего это я принялся тебя баснями прямо-таки с дороги кормить? Ты, небось, голодный?
  - Нет, дед, нас в самолете сытно накормили. Но от чвя не откажусь.
  Перед  тем, как покинуть веранду, я поднял с пола книгу, которую уронил дед. Это был «Тихий Дон» Шолохова.

  Чай мы пили уже вчетвером: вернулись с ипподрома Дарья Даниловна с Никитой Николаевичем. Он, конечно, в чистую проигрались, но сообщили об этом так весело, что мне самому захотелось попытать фортуну  на тотализаторе.

  А на следующий же день я подал документы в приёмную комиссию Московского педагогического  института имени В. И. Ленина.
  Я выбрал филологический факультет, отделение русского языка и литературы.
(продолжение следует)