Жильцы плинтуса. Глава 3. Отголоски

Время под плинтусом текло иначе. Здесь не было часов, не было дней, не было «завтра» — только бесконечное «сейчас», в котором шуршали, ползали и делились крошками. Вадик уже не помнил, когда в последний раз смотрел в окно. Зачем? Там, за стеклом, было что-то чужое, слишком яркое, слишком быстрое. А здесь — покой.

Иногда, правда, что-то приходило. Изнутри.

Это случалось обычно ночью. Или днём — Вадик перестал различать. Просто в какой-то момент тишина становилась другой, и сквозь шорох жильцов пробивались голоса. Обрывки фраз, знакомые интонации, чужие слова.

— Вадик, мы вынуждены...

— Ты не справляешься...

— Подпиши здесь и здесь...

Он вздрагивал. Начальник. Кадровичка. Коллеги, с которыми когда-то пил кофе в одной курилке. Их голоса приходили как эхо, как будто записанные на старую плёнку.

Вадик лежал на кухне, прижавшись щекой к плинтусу, и слушал, как эти голоса растворяются в шорохе. Жильцы забеспокоились, забегали быстрее.

— Ты чего? — спросил старый, высовывая усы. — Опять воспоминания?

— Откуда ты знаешь? — удивился Вадик.

— А мы всё знаем, — прошелестел старый. — Мы ж под тобой живём. Всё, что падает сверху, к нам попадает. Крошки, пыль, мысли твои — всё слышим.

Вадик сел. Давно он не садился. Спина хрустнула, заныла, но он не обратил внимания.

— И что вы слышите?

— Разное, — старый выбрался на ладонь, устроился поудобнее. — Вот, например, голоса. Один всё время твердит: «Мы вынуждены». Другой — «оптимизация». Третий — «рынок труда». Мы не понимаем, но запоминаем.

Вадик замер. Он думал, что эти голоса — только в его голове. А они, выходит, реальны? Или нет?

— Они живы? — спросил он.

— А кто ж их знает, — старый пошевелил усами. — Мы ж не видим, мы слышим. Голоса есть — значит, есть. Может, рядом, может, далеко. Для звука расстояние не помеха.

Вадик лёг обратно. Ему стало не по себе. Впервые за долгие месяцы он почувствовал что-то, похожее на тревогу.

— А ещё что слышите?

— Ещё слышим, как ты молчишь, — встряла молодая, шустрая. — Как дышишь, как ворочаешься. Иногда бормочешь что-то про отчёт, про план, про «сдать до пятницы». Мы не знаем, что это, но звучит страшно.

— Это работа, — тихо сказал Вадик. — Моя бывшая работа.

— А что такое работа? — спросила молодая.

Вадик задумался. Как объяснить тараканам, что такое работа? Что такое дедлайны, отчёты, KPI, корпоративная культура, командообразование? Они знали только крошки, пыль и тепло батареи.

— Это когда ты должен, — ответил он наконец. — Всё время должен. Им, себе, всем. А они потом говорят, что ты не справился.

— Странно, — сказала молодая. — У нас никто никому ничего не должен. Мы просто живём.

— Вот и я теперь просто живу, — усмехнулся Вадик.

Но ночью (или днём) голоса стали громче.

Он отчётливо услышал разговор в своём бывшем офисе. Будто стоял в коридоре и слушал через стену.

— Вадика жалко, — говорила какая-то женщина. — Хороший был работник. Но руководство решило, что отдел сокращают.

— А ему сказали? — спросил другой голос.

— Сказали. Он молча кивнул и ушёл. Даже не спорил.

— А куда спорить? Решение принято.

— Да, но могли бы хотя бы объяснить по-человечески. А то — «мы вынуждены», и всё.

Вадик слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое. Обида? Злость? Он уже не помнил, как это называется.

— Ты чего? — спросил старый, выглядывая из щели. — Шевелишься слишком сильно, нам неудобно.

— Они там говорят обо мне, — прошептал Вадик. — Жалеют.

— А ты жалость хочешь?

Вадик задумался. Нет, жалость он не хотел. Он хотел справедливости. Но справедливости не было. Ни тогда, ни сейчас.

— Не знаю, — ответил он.

— И не надо знать, — сказал старый. — Тут, внизу, нет ни жалости, ни справедливости. Тут только мы и ты. И нам хорошо.

Вадик кивнул. Старый прав. Зачем ему эти голоса? Зачем ему та жизнь, где его просто вычеркнули, как отработанный материал?

Но голоса не унимались.

На следующий день (или ночью) он услышал новое. На этот раз — начальника. Того самого, который сказал «мы вынуждены».

— Вадик, ты где? — голос звучал озабоченно, будто начальник и правда волновался. — Ты пропал. Мы объявление давали, искали тебя. Родственники заявление писали. А ты просто исчез.

— Я не исчез, — прошептал Вадик. — Я здесь.

— Где здесь?

— Ниже плинтуса.

Начальник, конечно, не услышал. Но Вадику стало легче оттого, что он ответил.

— У тебя вещи остались, — продолжал голос. — Кружка, ежедневник, грамота за выслугу лет. Заберёшь?

Вадик вспомнил эту грамоту. Забавная бумажка в рамке, которую вручили на корпоративе. Все смеялись, но делали вид, что гордятся.

— Не надо, — сказал он вслух. — Оставьте себе.

— С кем ты разговариваешь? — спросила молодая, шустрая, подползая к уху.

— С прошлым, — ответил Вадик.

— Прошлое не отвечает, — заметила она.

— А это отвечает. В голове.

— Тогда это не прошлое. Это настоящее, которое застряло.

Вадик удивился мудрости маленького таракана. Она была права. Голоса не уходили, потому что он сам их держал. Где-то глубоко внутри ещё жила обида. На несправедливость, на равнодушие, на то, что его просто выбросили, как сломанный стул.

— А чего ты хочешь на самом деле? — спросил старый, появляясь рядом.

Вадик долго молчал. Он перебирал в голове все варианты: вернуться, доказать, отомстить, объяснить. Но ничего не звучало правдой.

— Я хочу, чтобы меня не было, — сказал он наконец. — Чтобы я забыл.

— Так ты уже почти забыл, — напомнил старый. — Ещё немного — и совсем ничего не вспомнишь. Только шорох, только темноту, только нас.

— А это хорошо?

— Для нас — да. Для тебя — не знаем. Ты первый человек, который с нами заговорил.

Вадик посмотрел на свои руки. Грязные, с длинными ногтями, с отросшими усами на запястье. Он уже не был человеком. Или был, но наполовину.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь они меня просто выкинули. Как мусор. Пятнадцать лет работы — и всё.

— Мы понимаем, — отозвался старый. — У нас тоже бывает: приходят, травят, давят тапком. Но мы не держим обиду. Мы просто уползаем в другую щель.

— А если щелей нет?

— Всегда есть щель, — уверенно сказал старый. — Даже в самой гладкой стене есть микротрещина. Надо только уметь ждать.

Вадик улыбнулся. Тараканья философия оказалась проще и честнее человеческой.

Но голоса не утихали.

Особенно один. Молодой, звонкий, похожий на стажера, которого Вадик когда-то учил работать в программе.

— Вадик, вы меня помните? Я Саша, стажёр. Вы меня учили отчёты делать. А потом, когда сокращали, я подписал бумажку, что вы плохо работали. Мне сказали, что иначе меня уволят. Я подписал. Простите.

Вадик вздрогнул. Вот оно. То, чего он не знал. Оказывается, была подпись. Был донос. Было предательство.

— Саша, — прошептал он. — Маленький гадёныш.

— Что? — спросил старый.

— Меня предали, — сказал Вадик. — Свои же, кого я учил.

— А-а, — протянул старый. — Это бывает. У нас тоже: молодые иногда старых съедают, если еды мало. Природа.

— Это не природа. Это подлость.

— Для нас — природа. Для вас — подлость. Вы странные, люди.

Вадик замолчал. Впервые он почувствовал не обиду, а злость. Чёткую, холодную, настоящую. Ему захотелось встать, выйти, найти этого Сашу и спросить: «Зачем?»

— Ты шевелишься, — заметил старый. — Опять.

— Я, кажется, понял, чего хочу, — сказал Вадик.

— Чего?

— Выйти. Посмотреть им в глаза. Хотя бы раз.

Старый долго молчал. Его усики шевелились, обдумывая.

— Свет — это ловушка, — напомнил он наконец. — Там больно. Там холодно. Там люди.

— Я помню.

— И всё равно пойдёшь?

Вадик посмотрел на дверь. Закрытую, пыльную, за которой когда-то была жизнь.

— Пойду, — сказал он. — Но вернусь.

— Врут все, кто уходит, — прошелестел старый. — Но иди. Если не попробуешь, будешь тут лежать и слушать голоса вечно. А они тебя сожрут. Хуже, чем мы.

Вадик встал. Ноги дрожали, подкашивались, но он стоял. Жильцы шарахнулись, забегали, зашуршали.

— Ты куда? — крикнула молодая, шустрая. — Там страшно!

— Знаю, — ответил Вадик. — Но я должен.

И сделал шаг к двери.

Усы его дрожали, глаза слезились от непривычного света, но он шёл. Медленно, переставляя ноги, как будто заново учился ходить.

— Не уходи! — шептали из-под плинтуса. — Своих не бросай!

Вадик остановился у двери. Ручка была холодной. За ней — мир, который его выбросил. Люди, которые предали. Справедливость, которой нет.

Он обернулся. Из щели торчали сотни голов. Маленькие, бурые, с блестящими глазками. Они смотрели на него. Ждали.

— Я вернусь, — сказал Вадик.

— Посмотрим, — ответил старый.

Вадик повернул ручку.

Свет ударил в лицо, ослепил, обжёг. Он зажмурился, но не отступил.

За порогом было пусто. Коридор, лифт, лестница. Никто не ждал. Никто не встречал.

Но Вадик всё равно пошёл.

Он хотел найти того стажёра Сашу. Просто посмотреть в глаза. Узнать, как тот спит по ночам. А может, просто пройтись по улице, вдохнуть воздух, вспомнить, каково это — быть человеком.

За спиной шуршало. Жильцы бесновались, кричали, звали обратно. Но Вадик не обернулся.

Дверь захлопнулась.

А под плинтусом, в темноте, старый с надломленным усом смотрел на эту дверь и молчал. Молодая, шустрая, подползла ближе.

— Ушёл, — сказала она. — Предал?

— Не знаю, — ответил старый. — Может, просто пошёл искать справедливость. Люди без этого не могут.

— А мы?

— А мы остались. Мы всегда остаёмся. И всегда ждём новых. Или старых, если вернутся.

Он вздохнул (насколько может вздыхать таракан) и скрылся в щели.

А дверь так и не открылась.

Ни в этот день.

Ни в следующий.

Но шорох под плинтусом не стихал. Жильцы ждали. Они всегда ждут. Потому что те, кто однажды опустился ниже плинтуса, редко уходят насовсем. Рано или поздно они возвращаются.

В темноту.

В тишину.

К тем, кто не предаст.

---

Продолжение следует...