Богемная красавица

 Вена, ноябрь 1914 года
 Она вошла в подъезд на Кертнерштрассе в четвёртом часу пополудни. Швейцар, старый Франц, видевший на своём веку столько прекрасных женщин, сколько не видел ни один император, запомнил этот день навсегда — потому что она улыбнулась ему. Легко, рассеянно, как улыбаются прислуге, когда счастье переполняет сердце настолько, что им невозможно не делиться.
На ней было светлое шёлковое платье. Слишком лёгкое для ноября. Слишком светлое для сумерек.
 Франц проводил её взглядом до лифта, звякнувшего решёткой, и подумал: «Актриса. Кого же ещё могут носить черти в такую погоду?»
Он не знал, как близок был к истине.
Часть первая. Вальс
 Камила родилась в год, когда Австрия хоронила одного императора и готовилась встречать другого. 1886-й — время кружевных зонтиков и газовых фонарей, время, когда приличные девушки ещё не работали в театре, а неприличные — только там и работали.
 
Её отец, отставной ротмистр, человек с выправкой и тяжёлой рукой, сумел дать дочери то, чего не имел сам: образование, манеры, умение держать спину так прямо, словно за корсет зашита шпага. Он не дал ей только одного — дворянской приставки к фамилии.
 — Ты будешь женой офицера, — говорил он, когда Камиле минуло шестнадцать. — Честной женой честного человека, и никакой сцены.
 Она слушала, опуская глаза, и уже тогда знала, что сцена будет. Потому что сцена звала её. Голоса, свет рампы, тяжёлый бархат кулис — всё это манило сильнее, чем любой офицер в любом мундире.
 К двадцати трём годам она уже была знаменита. Не столько талантом, сколько той особенной породой красоты, которая не нуждается в титулах. Газеты называли её «богемной красавицей» и «звездой варьете». Портреты в журналах, цветы после спектаклей, приглашения на лучшие балы — всё это было, но отец, глядя на вырезки, только кривил губы:
 — Богема. Проститутки и шарлатаны. Ты достойна большего.
 Она и сама так думала.
 На благотворительном балу в пользу вдов офицеров (какая чудовищная ирония!) она была в зелёном платье, расшитом стеклярусом, который ловил свет люстр и метал его в глаза мужчинам, как мелкие, но точные стрелы.
 Леопольд фон Виндишгрец стоял у колонны, окружённый такими же, как он, — молодыми людьми с длинными скулами и короткой памятью о чужих заслугах. Он был третьим сыном князя, но первым — по красоте и по количеству долгов, которые отец платил с неизменным аристократическим презрением к цифрам.
 — Кто эта... в зелёном? — спросил он, не оборачиваясь.
 — Актриса, — ответил кто-то с усмешкой. — Из тех, что играют не столько на сцене, сколько в жизни.
 — Значит, умеет играть, — Леопольд двинулся через зал, даже не взглянув на говорившего.
 Он не представился. Просто оказался рядом, когда она поправляла перчатку, и спросил:
 — Вы танцуете?
 Камила подняла глаза. В них не было ни тени той услужливой благодарности, которую привыкли видеть в таких глазах княжеские сыновья. Был только холодный, оценивающий интерес.
 — С незнакомцами — никогда, — ответила она. — Вы не представились.
 — Леопольд.
 — Этого мало.
 Он улыбнулся впервые за вечер — той улыбкой, которая стоила его отцу трёх проигранных процессов о совращении.
 — Чего же вам достаточно, фройляйн?
 — Вашего полного имени. И титула, разумеется. Чтобы знать, кому кланяться, если вы окажитесь принцем.
  Он танцевал с ней весь вечер. А через месяц снял квартиру на Кертнерштрассе и сказал:
 — Переезжай. Я не обещаю тебе завтра, но сегодня у нас будет вечность.
 Камила собрала чемодан, пока отец спал. Она оставила записку: «Я ухожу не от вас, папа. Я ухожу к себе».
 Отец нашёл её через полгода. Стоял в дверях той самой квартиры, держа фуражку в руках, и смотрел на дочь так, словно она явилась ему с того света.
 — Он на тебе не женится, — сказал ротмистр.
 — Он меня любит.
 — Любит? — старик усмехнулся. — Эти любят только гербы. Ты для него — забава. Как охота. Как скачки. Как...
 — Как вальс, папа? — перебила Камила. — Вальс тоже длится всего пять минут. Но эти пять минут стоят целой жизни с человеком, которого не любишь.
 Отец ушёл. А Камила осталась.
 И три года они танцевали этот вальс.
 
 Часть вторая. Адажио
 Три года — долгий срок для счастья. И достаточный, чтобы понять: счастье кончается.
 Леопольд писал ей письма с манёвров, из Венгрии, из Боснии, куда его посылал полк. Письма были горячими, сбивчивыми, полными тоски и обещаний:
 «Я вернусь, и мы уедем. В Швейцарию. В Италию. К чёрту на кулички, где нет ни моей фамилии, ни твоего прошлого. Только ты и я».
 
Она перечитывала эти письма по ночам, и в свете ночника видела не слова, а то, как дрожала его рука, когда он их писал. Он любил её. Правда любил.
 Но любовь — это не титул. Любовь — это не фамилия на визитке.
 Летом четырнадцатого года, когда в Сараево убили эрцгерцога, Леопольд был в Вене. Он пришёл к ней вечером, бледный, с газетой в руках.
 — Начинается, — сказал он.
 Камила подошла, положила руки ему на плечи.
 — Ты уезжаешь?
 — Все уезжают.
 — Тогда женись на мне. До отъезда.
 Он отвёл глаза. Впервые за три года.
 — Ты знаешь, что это невозможно.
 — Почему? Потому что твой отец считает меня шлюхой?
 — Камила...
 — Потому что император не разрешит брак с особой недворянского происхождения? Потому что ты лишишься звания? Наследства?
 — Всего сразу, — тихо сказал Леопольд. — Это не мои правила, Ками. Это условия игры. Я их не выбирал.
 — Но ты их принимаешь.
 Он промолчал. И молчание это было страшнее любой лжи.
               
                —--------
Война обрушилась на Вену, как обвал в горах — внезапно, но ожидаемо. Улицы заполнились мундирами, женщины вязали носки для солдат, газеты пестрели заголовками о победах, которых ещё не было.
 Леопольда призвали в действующую армию. Перед отправкой на фронт он попросил её прийти. Для прощания. Для разговора. Для «окончательного решения».
 Она пришла в светлом платье. Ноябрь плевался в окна мокрым снегом, а она явилась в шёлке, лёгком, как утренний туман над Дунаем. Леопольд стоял у стола, заваленного картами и бумагами. На нём был мундир, чистый, выглаженный, пахнущий крахмалом и смертью.
 — Ты как ангел, — сказал он, глядя на её платье. — Только зачем ты в лёгком? Простудишься.
 — Я хотела, чтобы ты запомнил меня такой, — ответила Камила. — А не в трауре.
 Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
 — Садись. Нам нужно поговорить.
 Она не села. Осталась стоять у окна, за которым серое небо давило на крыши.
 — Я всё обдумал, — начал Леопольд. — Война всё меняет. Если я не вернусь...
 — Если ты не вернёшься, мне будет всё равно, что написано в моём паспорте.
 — Не перебивай. Если я не вернусь, ты должна быть обеспечена.
 Он выдвинул ящик стола и положил перед ней конверт. Толстый, тяжёлый.
 — Здесь четыре миллиона. Крон. Этого хватит, чтобы ты никогда больше не играла в театре.
 Камила взяла конверт. Взвесила на ладони. Улыбнулась.
 — Ты даришь мне свободу? Как благородно, — она посмотрела на него. — Но я не хочу быть свободной от тебя, Фриц. Я хочу быть княгиней фон Виндишгрец. Я хочу носить твою фамилию, когда получу извещение о твоей гибели. Хочу, чтобы меня похоронили с твоим гербом, а не с клеймом «богемной красавицы», которую соблазнил и бросил князь.
 — Не смей! — Леопольд ударил кулаком по столу так, что подскочили карты. — Ты знаешь законы дома! Мой отец...
 — Твой отец — скелет в мундире, — перебила она, кивая на портрет в тяжёлой раме, где старый князь смотрел на них с холодной надменностью. — А ты — трус в мундире. Ты готов умереть за Франца-Иосифа, но не готов жить для меня.
 — Камила, это не так...
 — А как? — она шагнула к нему. — Скажи мне, как? Ты три года клялся мне в любви, а теперь протягиваешь деньги. Четыре миллиона за мою жизнь. За три года. За каждую ночь. За каждый спектакль, на который ты приходил и смотрел не на сцену, а на меня. Это твоя цена?
 — Я не могу иначе! — закричал он. — Ты понимаешь? Не могу! Если я женюсь на тебе, отец лишит меня наследства, император лишит звания, меня вышвырнут из полка, как... как...
 — Как меня из твоей жизни? — тихо спросила Камила.
 Он замолчал. Отвернулся к окну.
 — Я уезжаю послезавтра, — сказал он в стекло. — Возьми деньги. Купи себе дом. Или театр. Делай что хочешь. И забудь меня.
 В комнате повисла тишина. Только часы на камине отсчитывали секунды, каждая из которых была тяжелее предыдущей.
 
Камила смотрела на его спину, на прямую линию мундира, на седые волосы на висках, которых три года назад не было. И вдруг поняла: он не вернётся. Не с войны — он не вернётся к ней. Никогда.
 Она медленно опустила руку. Шёлковый рукав платья скользнул вверх, обнажая запястье. Там, на тонком ремешке, висела маленькая дамская сумочка-кисет. Камила расстегнула её одним движением.
 — Обернись, — попросила она.
 Леопольд обернулся.
 В её руке был пистолет. Маленький, изящный, с перламутровой рукояткой — подарок одного поклонника, от которого она когда-то отмахнулась, как от назойливой мухи. Пистолет смотрел ему прямо в грудь.
 — Камила, что ты...
 — Ты помнишь наш первый вальс? — спросила она. Голос её был спокоен, как вода в пруду. — Ты спросил, танцую ли я. Я сказала: с незнакомцами — никогда. А ты не представился.
 — Положи пистолет. Прошу тебя.
 — Ты так и не представился до конца, Фриц. Ты никогда не сказал мне, кто ты на самом деле. Трус. Предатель. Человек, который продал любовь за четыре миллиона.
 — Это не продажа! Это забота! — он сделал шаг к ней.
 — Стой, — сказала она тихо, и он замер. — Ещё шаг — и я выстрелю. Не в тебя. В себя.
 — Камила...
 — Я любила тебя, — сказала она. — Не титул. Не деньги. Не то, что ты мог мне дать. А тебя. Твои руки. Твой смех. То, как ты щуришься на солнце. То, как пахнет твой воротник после дождя. Я любила тебя всего. А ты...
 Она запнулась. В глазах блеснули слёзы, но ни одна не упала.
 — А ты решил, что я стою четырёх миллионов. Как дорогая шлюха. Как скаковая лошадь. Как картина, которую можно продать, если надоест.
 — Это неправда! — крикнул он. — Я люблю тебя!
 — Тогда женись.
 Он молчал.
 И это молчание стало последней каплей.
 Камила улыбнулась. Странно, светло, почти счастливо.
 — Я так и знала, — шепнула она.
 И выстрелила.
 
Часть третья. Финал
 Камила выстрелила не целясь. Просто нажала на спуск, глядя ему в грудь.
 Первый выстрел вошёл в него, разорвав белоснежную рубашку под мундиром. Леопольд схватился за стол, опрокинув чернильницу — чёрные чернила потекли по карте Галиции, смешиваясь с красным, которое хлестало из-под кителя. Он упал на колени, глядя на неё с ужасом и непониманием.
Пальцы её не дрожали. Счёт шёл сам собой. Один. Два. Три. Четыре.
 Она подошла ближе. Встала над ним. Он смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его уже не было боли — только удивление. Как у ребёнка, которого ударили ни за что.
 — Прости, — шепнула Камила. — Но так честнее.
 Пятый выстрел прозвучал глухо, в упор.
 Леопольд дёрнулся и затих. Руки его раскинулись на паркете, мундир пропитался кровью, смешанной с чернилами. Глаза остались открытыми — в них застыло небо, которого он уже никогда не увидит.
 Камила опустила пистолет. В барабане щёлкнуло пустое гнездо. Пять. Она считала. Пять пуль ушли в него. Одна осталась.
 Она опустилась на колени рядом, прямо в светлое платье, которое мгновенно пропиталось его кровью. Погладила его по лицу, закрыла глаза.
 — Теперь мы ровня, — сказала она тихо. — Никаких миллионов. Только тишина.
Она поцеловала его в лоб. Медленно встала. Отошла на шаг, чтобы не упасть на него, чтобы даже в смерти сохранить ту дистанцию, которую он установил при жизни.
Приставила дуло к своему сердцу — прямо туда, где под тонким шёлком билось то, что он так и не сумел разбить при жизни.
 И нажала на спуск.
Эпилог
 Полицию вызвал швейцар Франц. Услышав выстрелы, он поднялся наверх, но дверь была заперта. Ломать пришлось долго — дуб, старый, хороший дуб, каких теперь не делают.
 Когда вошли, картина открылась страшная и прекрасная.
 Она лежала на спине, раскинув руки, в светлом платье, ставшем алым. Он — в двух шагах, в мундире, который уже не спасти никакой чисткой. Между ними — лужа крови, которая медленно соединялась, будто даже смерть хотела свести их вместе.
 На столе, залитом вином и чернилами, лежал нетронутый конверт с четырьмя миллионами.
 Газеты писали об этом три дня. «Трагедия в высшем свете», «Богемная красавица застрелила наследника княжеского дома», «Кровавая развязка романа». Потом пришли новости с фронта, и все забыли.
 Князь-отец приказал похоронить сына в фамильном склепе. Камилу хоронили на кладбище для бедных, за казённый счёт. На отпевании была только одна женщина в чёрном — старая актриса, когда-то игравшая с Камилой в одном театре.
 — Она говорила, что любовь — это вальс, — сказала старуха могильщику, когда гроб опускали в землю. — А вальс, он ведь всегда кончается.
 Могильщик крякнул, поплевал на лопату и принялся засыпать яму.
 Шёл снег. Крупный, липкий, ноябрьский снег, который ложился на свежую могилу и таял, потому что земля ещё хранила тепло уходящей осени.
 А где-то далеко, на фронтах Великой войны, уже умирали тысячи других. И никому не было дела до того, что одна женщина любила одного мужчину так сильно, что предпочла смерть его деньгам.
 
 Вена, ноябрь 1914 года.
 Газета «Neue Freie Presse», отдел происшествий, страница седьмая, три строки внизу:
 «Вчера в квартире на Кертнерштрассе обнаружены тела лейтенанта Л. фон В. и актрисы К. Н. По предварительной версии, двойное самоубийство на почве нервного расстройства, вызванного военными событиями. Полиция ведёт расследование».
 Расследование, разумеется, никуда не привело. Шёлк на ноябрьском снегу. Чек на столе. Два тела в луже крови, которая всё-таки соединилась.
Разве можно расследовать любовь?
  Никто и не пытался.
 Война продолжалась. О них все забыли.

 И только старый швейцар Франц, принимая у подъезда господ, иногда снимал шляпу и крестился, глядя на окна третьего этажа, где больше никогда не зажигался свет.

 Ему казалось, что по ночам оттуда слышится музыка.

 Вальс.




 P. S.
 Говорят, это правда случилось в Вене. Актрису звали Камилла Рыбицкая — на сцене она была Лотой Грегорович. А он был
князем. Остальное — как в рассказе. Только снег тогда шел настоящий.