База Райт-Паттерсон. Глава 1. Звонок

       Аннотация

    Военный психиатр Дэниел Кросс специализируется на людях, которые пережили невозможное. Что иронично — потому что сам он не может пережить простой телефонный звонок дочери.
    Когда его вызывают на секретную базу оценить психическое состояние пропавшего генерала, Кросс обнаруживает: генерал был совершенно здоров. Просто сорок лет дружил с существом с другой планеты. Ну с кем не бывает.
    Теперь существо смотрит на Кросса. И он подозревает, что у него нет никаких шансов написать отчет и уехать домой.
    Домой, где его давно уже никто не ждет.

    Глава 1

    Кофе остыл еще до первого пациента.
    Это случалось почти каждый день — Кросс заваривал его ровно в семь сорок пять, пока проветривал кабинет, пока раскладывал папки, пока делал то, что он про себя называл «настройкой пространства» — небольшой ритуал из пяти-шести действий, без которого начало рабочего дня казалось незавершенным. Передвинуть блокнот чуть левее. Проверить что ручка пишет. Приоткрыть жалюзи ровно настолько, чтобы свет был мягким, не прямым. Убедиться, что второе кресло стоит под правильным углом — не напротив, а чуть наискосок. Прямой взгляд давит, боковой приглашает. Это преподавали еще в ординатуре, и Кросс давно перестал думать об этом осознанно — тело помнило само.
    Потом он садился, открывал папку первого пациента, делал пометку о дате — и обнаруживал, что кофе уже холодный.
    Сегодня была среда. Двадцать восьмое февраля две тысячи двадцать шестого года.
    Кросс выпил холодный кофе одним глотком, поморщился — не от вкуса, а из принципа — и поставил кружку на край стола туда, где она не будет мешать. Кружка была тяжелой, керамической, темно-синей. Он купил ее в маленьком магазине в Портленде три года назад, во время единственной за последние пять лет поездки не по работе. Магазин назывался как-то про птиц — он не помнил точно. Помнил только что долго держал эту кружку в руках, разглядывал, поставил обратно, вышел, вернулся и все-таки купил. Иногда вещи выбирают тебя сами.
    За окном был Колумбус в конце февраля. Кросс знал этот вид наизусть — семь лет одного и того же окна. Улица Норт Хай, старые платаны вдоль тротуара с облупившейся корой, похожей на камуфляж. Небольшая кофейня напротив, где он никогда не бывал — не из принципа, просто не складывалось. Светофор на углу, который мигал желтым с шести вечера до восьми утра, и однажды Кросс поймал себя на том, что знает его ритм наизусть, как знают наизусть тиканье часов в комнате где давно живут. Февраль давил на город серым, плотным, без просветов небом — снег шел ночью и не решил до утра, остаться или растаять, и теперь лежал вдоль бордюров грязными ледяными валиками, ни то ни се.
    Огайо в феврале всегда казался Кроссу месяцем без характера. Зима уже устала, весна еще не решилась. Что-то серое и неопределенное посередине. Он прожил здесь девять лет и так и не полюбил местные зимы — принял как данность, как хронический диагноз, который не лечится, но с которым можно работать.
   
    Кабинет он снимал уже семь лет. Второй этаж старого здания на Норт Хай — кирпич снаружи, высокие потолки внутри, деревянные полы которые скрипели в строго определенных местах, и Кросс давно выучил эти места как выучивают карту минного поля, обходя их автоматически. Отопление работало капризно — зимой кабинет то раскалялся до духоты, то вдруг становился холодным, и Кросс держал под столом маленький электрический обогреватель на случай второго варианта. На подоконнике стоял горшок с суккулентом — живучим, неприхотливым, не требующим внимания. Кто-то из пациентов подарил года четыре назад. Кросс не помнил кто. Суккулент пережил несколько зим, несколько периодов, когда Кросс забывал его поливать неделями, и продолжал стоять с видом существа которое давно все поняло про жизнь и не собирается делиться этим знанием.
    Два кресла — его и пациента — разделял небольшой журнальный столик. На столике ничего лишнего: коробка салфеток — всегда, это было правилом — и маленький белый камень, округлый, явно морской. Кросс подобрал его на пляже в Лейк-Эри, еще в студенческие годы. Он не помнил почему взял его тогда и почему держал здесь сейчас. Просто лежит. Некоторые пациенты брали его в руки во время разговора — не намеренно, просто рука тянулась к чему-то твердому и настоящему. Кросс давно заметил это, никогда не комментировал.
    На стене напротив — один постер. Не мотивационный плакат с вдохновляющей цитатой, которые он терпеть не мог за их честолюбивую банальность. Просто фотография: ночное небо над Большим Каньоном. Звезды такой плотности, что казалось — само небо белое, а чернота между ними — это прогалины в чем-то сплошном и светящемся. Он купил этот постер на заправке в Аризоне восемь лет назад, возвращаясь с конференции по диссоциативным расстройствам в Финиксе. Повесил без особой мысли — просто понравилось. Потом привык. Теперь взгляд уходил туда сам, особенно в долгие паузы между словами пациентов, и Кросс иногда думал — хорошо, что не мотивационный плакат. Звездное небо ничего не обещает. Просто есть.
   
    Харрис пришел в восемь утра минута в минуту.
    Это была одна из немногих вещей которую Кросс в нем по-настоящему уважал — пунктуальность. Не показную, не нервную, а тихую, устойчивую. Человек, разучившийся контролировать многое в собственной жизни, держался за расписание как за последний якорь, и это был хороший знак. Якоря помогают. Якорь — это начало.
    Джон Харрис, тридцать восемь лет, два тура в Афганистане. Они работали вместе уже год и четыре месяца. Харрис был высоким, широкоплечим, с руками, которые никогда не лежали спокойно — то сжимались, то разжимались, то переплетались пальцами, то ложились на колени ладонями вниз, придавливая сами себя к неподвижности. Лицо у него было таким, каким бывает лицо у людей, которые давно научились не показывать свои мысли — спокойное, закрытое, с глазами, которые смотрели чуть в сторону от собеседника. Не из робости. Из привычки не давать прямого обзора на то что внутри.
    Он сел в кресло, поставил стакан с кофе на столик рядом — всегда приходил со своим, из кофейни на первом этаже соседнего здания — и несколько секунд смотрел в пол. Кросс ждал. Он умел ждать — это было, пожалуй, самым ценным из того чему его научили годы практики. Не заполнять тишину. Дать ей быть.
    — Снова приснилось, — сказал наконец Харрис.
    — Расскажи.
    Харрис рассказывал медленно. Горная дорога в провинции Кунар. Машина впереди — гражданская, белая, запыленная. Развилка через двести метров. Решение, которое нужно принять за секунды и которое нельзя отменить. Кросс знал этот сон наизусть — за год и четыре месяца Харрис рассказывал его, наверное, раз тридцать. Но каждый раз появлялась новая деталь, новый оттенок — сон жил и менялся, как меняются все вещи, которые важны.
    — На этот раз там была собака, — сказал Харрис. — Стояла на обочине. Рыжая, беспородная. Смотрела прямо на меня. Я думал во сне — если остановлюсь ради нее, все будет иначе. Но я не остановился.
    — Что помешало?
    Харрис помолчал. Взял со столика камень — тот самый, морской, белый — и стал его перекатывать в ладони.
    — Я уже ехал. — Еще пауза. — Я всегда уже еду. Во сне.
    Кросс сделал пометку в блокноте — «собака, обочина, я уже еду» — и кивнул.
    Харрис продолжал говорить. Кросс слушал так как умеют слушать только люди, которые делают это профессионально — полностью, без остатка, держа в голове одновременно слова, паузы между словами, положение тела, движение рук, то как меняется дыхание. Это был особый вид присутствия, который он освоил за годы практики и который иногда сам удивлял его своей полнотой — в такие моменты он слышал человека насквозь, понимал, что за словами, что под ними, что они прикрывают. Это было его работой. Это было его умением.
    И иногда, в редкие честные минуты, он признавал себе: это умение стоило ему дороже чем он рассчитывал. Когда все понимание уходит в профессию — на остальное остается меньше, чем кажется.
    Сара говорила ему это шесть лет назад. Точнее — уже семь. Перед самым разводом. «Ты умеешь слышать всех кроме меня», — сказала она. Не с обидой, что было бы легче. Просто как констатацию факта. Диагноз, поставленный без злобы.
    Он не нашел тогда что возразить.
    Сеанс закончился в девять. Харрис ушел — аккуратно, с той сдержанностью людей, которые привыкли не показывать насколько им помогло или не помогло. Пожал руку у двери, кивнул, вышел.
    Кросс постоял у окна. Смотрел как Харрис выходит из здания внизу, поднимает воротник куртки — ветер, видимо, поднялся — и идет по тротуару, большой, немного сутулый, с руками в карманах. Потом завернул за угол и пропал из вида.
    Кросс налил себе новый кофе — из маленькой кофемашины на подоконнике, рядом с суккулентом. Кофемашина была итальянской, капсульной, и была, пожалуй, единственной вещью в кабинете купленной не по принципу «достаточно хорошо», а по принципу «именно это». Он относился к кофе с той степенью серьезности которую другие люди направляют на вино или на музыку — это была его территория вкуса, его небольшая область принципиальности в жизни в целом, и непринципиальной в бытовых вопросах.
    Сел за стол. Открыл ноутбук.
    И снова, как уже несколько дней подряд, первым делом открыл новостную ленту.
   
    Все началось двадцатого февраля.
    Кросс прочитал это утром того дня — за кофе, еще не до конца проснувшись, сидя на кухне своей квартиры в десяти минутах ходьбы от кабинета. Квартира была двухкомнатной, на третьем этаже кирпичного дома шестидесятых годов постройки — со старыми рамами, которые зимой пропускали холодный воздух, со скрипучей второй половицей у ванной, со странным гулом в трубах, когда давление воды падало. Кросс прожил здесь пять лет и знал все эти звуки и слабости как знают слабости давнего знакомого — без раздражения, просто как данность.
    Кухня была небольшой. Стол у окна на двух человек — он всегда сидел на одном и том же месте, у окна, спиной к плите. На холодильнике — магнит с надписью: «Ниагарский водопад» и под ним фотография: Эмили, лет двенадцати, щурится от солнца, стоит на фоне воды, улыбается той улыбкой которой улыбаются, когда фотографироваться не хочется, но человек с камерой уже смотрит и надо. Он повесил эту фотографию три года назад, когда переставлял что-то на кухне. С тех пор не снимал. Смотрел на нее каждое утро — секунду, не больше. Этого было достаточно и недостаточно одновременно.
    Сейчас Эмили было шестнадцать. Она жила с матерью в Кливленде, училась в одиннадцатом классе, интересовалась биологией — это он знал из последнего разговора. Который был в ноябре. Три с половиной месяца назад.
    Кросс собирался позвонить на прошлой неделе. Не позвонил. Причины были настоящие — загруженный день, потом усталость, потом уже поздно, завтра. Завтра не случилось. Он знал, как это называется — это была его специальность. Знание не помогало.
    Итак — двадцатого февраля, за кофе, он увидел пост в новостях.
    Трамп написал в Truth Social. Длинный пост, без обычных заглавных букв и восклицательных знаков — что уже само по себе было странным. Ровный, почти протокольный текст: Министерству обороны и всем причастным федеральным ведомствам поручается рассекретить все материалы, касающиеся неопознанных летательных объектов и возможного присутствия внеземных форм жизни. В полном объеме. Без изъятий.
    Кросс прочитал. Перечитал. Положил телефон. Выпил кофе.
    Взял телефон снова.
    Он был рационалистом. Не из убеждения — из привычки думать. Конспирологические сайты не читал, документальные фильмы про Розуэлл не смотрел, «феномен НЛО» как тему относил к той категории явлений, которые интересны социологически — как зеркало коллективных тревог — но не заслуживают буквального отношения. Люди верят в то, во что им нужно верить. Это не осуждение, это просто психология.
    Но он был также психиатром, и как психиатр давно научился слышать не только слова, но и тон. Интонацию. То как именно говорят — часто важнее того что говорят.
    Тон этого поста был тоном человека, который знает. Не «есть основания полагать». Не «в соответствии с запросами общественности». Просто — рассекретить. Все. Потому что пора.
    Кросс закрыл новости, оделся, пошел на работу.
    Но что-то осталось.
   
    Потом — двадцать седьмого — пропал генерал.
    Кросс увидел это вечером, уже дома, после рабочего дня. Небольшая заметка в новостном агрегаторе — не срочно, не главное, просто информация в потоке. Отставной генерал-майор ВВС США Уильям Нил Маккасланд, шестьдесят восемь лет. Вышел из дома в Альбукерке двадцать седьмого февраля в одиннадцать часов утра. Не вернулся. Мобильный телефон остался дома.
    Кросс прочитал абзац дважды.
    Мобильный телефон остался дома!
    Он сидел на диване в гостиной — тесноватой, с книжными полками вдоль одной стены, с торшером у кресла, с телевизором, который он включал редко и в основном фоном. На полке рядом с детективами стояла маленькая деревянная рамка с фотографией — Эмили, уже более взрослая, лет четырнадцати, смеется, смотрит куда-то в сторону от объектива. Он не помнил кто снимал. Кажется, Сара. Или кто-то из ее семьи на каком-то празднике.
    Он сидел, смотрел на заметку, и думал о телефоне.
    Люди, которые уходят и не хотят, чтобы их нашли — берут телефон. Хотя бы для того чтобы потом выбросить — или просто потому что рука тянется автоматически, это уже рефлекс. Люди которых уводят — не успевают взять. Люди, которые уходят осознанно и хотят, чтобы поняли — оставляют. Как сообщение без слов.
    Три варианта. Кросс знал, что сейчас занимается ровно тем против чего предупреждал пациентов — строит интерпретацию на единственном факте. Профессиональная деформация. Везде видеть паттерн.
    Он погуглил генерала. Уильям Нил Маккасланд. Командовал Исследовательской лабораторией ВВС. База Райт-Паттерсон, Дейтон, Огайо. Потом работал в частной компании — что-то связанное с аэрокосмическими исследованиями. Был вовлечен в дискуссии об НЛО — несколько публичных выступлений, осторожных, на грани официального и неофициального.
    База Райт-Паттерсон.
    Кросс отложил телефон. Встал, прошел на кухню, налил воды. Постоял у окна — во дворе горел одинокий фонарь, качался на ветру, бросая подвижные тени на стену соседнего дома.
    Двадцатого — указ о рассекречивании. Двадцать седьмого — исчезновение генерала из программы по НЛО. Семь дней между ними.
    Совпадение. Конечно, совпадение. Мир полон совпадений, которые кажутся связанными только потому что мозг устроен искать связи — это эволюционный механизм, древний и в целом полезный, но иногда работающий вхолостую.
    Он вернулся в гостиную, лег, попробовал читать. Читал плохо — слова шли, смысл не цеплялся. Выключил свет. Долго не мог заснуть.
    Думал про Эмили. Про то что надо позвонить. Завтра — надо позвонить.
   
    Утром двадцать восьмого февраля, в пять часов по восточному времени, США начали военную операцию против Ирана.
    Кросс узнал об этом из радио.
    Он всегда включал его на кухне пока варил кофе — старая привычка из детства, мать всегда включала радио на кухне, негромко, фоном, «чтобы дом не был совсем тихим». Кросс перенял это не сознательно, просто однажды обнаружил что делает то же самое.
    Голос диктора был ровным — профессиональная ровность человека, который обязан оставаться спокойным независимо от того, что читает. Удары по ядерным объектам. Координированная операция. Официальное название — «Эпическая ярость».
    Кросс стоял у плиты с джезвой в руке.
    Поставил джезву. Выключил огонь. Сел за стол.
    За окном кухни было темно — февраль, пять утра, рассвет еще не думал наступать. Фонарь во дворе горел. На холодильнике — магнит, фотография, Эмили щурится на солнце.
    Он сидел и думал о том, что мир обладает странной способностью вмещать одновременно слишком много. Президент рассекречивает документы о внеземной жизни. Генерал из программы по НЛО выходит из дома и не возвращается. Начинается война с кодовым названием «Эпическая ярость». И он, Дэниел Кросс, сорока двух лет, психиатр из Колумбуса, штат Огайо, сидит на кухне в пять утра и смотрит на фотографию дочери, которой не звонил три с половиной месяца.
    Три события. Или одно — с тремя лицами.
    Профессиональная деформация. Везде видеть связи.
    Он встал, вылил воду из джезвы, налил свежей, поставил снова. Сделал кофе. Выпил его стоя, у окна, глядя как во дворе начинает светать — медленно, неохотно, как всегда в феврале.
   
    День прошел плотно.
    После Харриса — Моррис, сорок четыре года, Афганистан, сейчас работал механиком. Они работали над тем чтобы он снова мог входить в супермаркет без того чтобы автоматически сканировать выходы, отмечать позиции, просчитывать маршруты отхода. Прогресс был — медленный, настоящий. Моррис уже мог дойти до молочного отдела не разворачиваясь.
    Между вторым и третьим пациентом — перерыв. Кросс съел половину сэндвича стоя у окна, запил холодным кофе, ответил на два письма. Открыл новостную ленту. Про Иран — много, подробно, с картами и комментариями экспертов. Про генерала Маккасланда — одна строчка в конце ленты: ФБР подключилось к поискам, телефон по-прежнему дома, следов нет.
    Кросс закрыл ленту.
    После перерыва — Диана, двадцать девять лет, Ирак, сейчас работала дизайнером в небольшом агентстве. Не могла смотреть на открытые пространства — широкие улицы, парковки, площади. Что-то в этих пространствах запускало механизм, которому было все равно что сейчас две тысячи двадцать шестой год, и она в Колумбусе, Огайо, а не в Мосуле. Механизм был честным — он просто помнил то что случилось. Они учились с ним разговаривать.
    Потом еще двое. К четвертому пациенту Кросс вошел в тот рабочий режим, который он про себя называл «полным присутствием» — состояние, когда слушаешь всем телом, когда слова пациента занимают все пространство внимания, когда твоих собственных мыслей как будто нет. Это была его лучшая версия — профессиональная, точная, полезная.
    Именно эта версия, думал он иногда, и стоила ему брака.
    В половине шестого последний пациент ушел.
    Кросс остался в кабинете один. Сидел в кресле и смотрел на постер — ночное небо, Большой Каньон, звезды. Торшер горел. За окном уже темнело — короткий февральский день кончился незаметно, пока он работал. Снег начинался снова — мелкий, неуверенный, почти невидимый в свете фонарей.
    Он думал о звонке Эмили.
    Достал телефон. Нашел ее номер. Смотрел на экран.
    Сейчас — половина шестого. У нее, наверное, закончились уроки. Может быть тренировка — она занималась чем-то, он не помнил точно, плаванием или легкой атлетикой, надо было запомнить. Может быть, у подруги. Может быть, с матерью — Сара часто забирала ее по средам куда-то, он не помнил куда, они обсуждали это год назад в одном из редких разговоров о расписании.
    Он убрал телефон.
    Завтра. Завтра позвонит нормально — без спешки, без ощущения что звонок между делом. Сядет, выберет время, позвонит по-настоящему.
    Начал собирать бумаги. Папки в сумку, блокнот, колпачок на ручку. Надел пальто — длинное, темно-серое, куплено четыре года назад в маленьком магазине в центре, немного великоватое в плечах, но он к нему привык. Проверил что кофемашина выключена. Суккулент на подоконнике стоял как обычно — неподвижный, самодостаточный, не требующий ничего.
    Кросс взял сумку. Подошел к выключателю.
    Телефон завибрировал.
    Он остановился. Достал телефон — незнакомый номер, код Вашингтона, округ Колумбия. Смотрел на него несколько секунд. Страховые компании иногда звонили с таких номеров. Юридические фирмы. Иногда ошибались номером.
    Он почти не ответил.
    Почти.
    — Доктор Кросс.
    Не вопрос. Женский голос — ровный, точный, без лишних интонаций. Голос человека, который давно привык говорить ровно то что нужно и ничего сверх.
    — Да, — сказал Кросс.
    — Меня зовут майор Лена Харт. Исследовательская лаборатория ВВС, база Райт-Паттерсон. — Небольшая пауза — ровно такая, чтобы название успело зарегистрироваться. — Вы рекомендованы для специального консультирования. Прилететь нужно завтра. Рейс в семь утра из Колумбуса, терминал Б. Билет оформлен на ваше имя.
    Кросс медленно опустил сумку на пол.
    — Простите?
    — Завтра. Рейс в семь утра, — повторила Харт без изменения тональности.
    — Майор... — Он сделал паузу, подбирая слова — не из растерянности, а из профессиональной привычки не говорить прежде чем понял, что говоришь. — У меня пациенты. Расписание на две недели вперед. Я не военный психиатр, я частнопрактикующий, гражданский специалист, я не могу просто...
    — Ваш куратор в университете уведомлен, — сказал голос. — Замена для ваших пациентов организована. Они не пострадают.
    Кросс почувствовал что-то похожее на легкое головокружение. Не физическое — умственное. Его куратора уже уведомили. Его пациентам уже нашли замену. До того, как позвонили ему.
    — Что за консультирование? — спросил он.
    — Подробности при встрече.
    — Какого рода работа?
    — Посмертная психиатрическая оценка, — сказала Харт. — Изучение документов и записей. Составление официального заключения. Стандартная процедура.
    — Кого необходимо оценить?
    Пауза. Совсем короткая — меньше секунды. Но Кросс за двенадцать лет научился слышать паузы. Эта что-то значила.
    — Генерал Уильям Старк. Бывший командующий исследовательским подразделением лаборатории. Он пропал три недели назад. Нам нужно независимое заключение о его психическом состоянии перед исчезновением.
    — Обычно такие оценки делают штатные психиатры.
    — Штатные уже работали с этим материалом, — сказала Харт. — Нам нужен взгляд со стороны. Независимый, незаинтересованный.
    Кросс подошел к окну. Снег шел гуще — мелкий, плотный, уже оседавший на подоконнике тонким слоем. На улице почти никого. Один человек с зонтом у светофора. Машина у тротуара напротив — темная, двигатель, кажется, работал, из выхлопной трубы шел пар.
    — Я могу отказаться? — спросил он.
    — Разумеется, — сказала Харт немедленно. — Никто вас не принуждает. Вы совершенно вправе отказаться.
    Она произнесла это так, как произносят фразу, смысл которой прямо противоположен словам.
    Кросс молчал. Смотрел на машину у тротуара. Двигатель работал. Никто не выходил.
    — База Райт-Паттерсон, — сказал он медленно.
    — Да.
    — Дейтон, Огайо.
    — Да.
    — Та же лаборатория которой командовал Маккасланд.
    Пауза.
    — Генерал Маккасланд был одним из предыдущих командующих, да, — сказала Харт ровно. — Это публичная информация.
    Кросс смотрел на машину у тротуара. Думал о двадцатом февраля. О двадцать седьмом. О пяти утра сегодняшнего дня и голосе диктора: «Эпическая ярость».
    Три события. Или одно.
    — Рейс в семь утра, — повторил он.
    — Терминал Б. Билет на имя Дэниел Кросс.
    — Сколько времени займет?
    — Столько, сколько нужно, — сказала Харт. — До свидания, доктор Кросс.
    Линия оборвалась.
    Кросс стоял у окна с телефоном в руке. Снег шел. Машина у тротуара не двигалась. Потом медленно включила поворотник и уехала — плавно, без спешки, растворившись в снегопаде за углом.
    Он долго смотрел на пустое место у тротуара.
    Потом достал телефон, нашел номер Эмили. Секунду смотрел на него.
    Убрал телефон.
    Набрал куратора — профессор Уильямс, автоответчик.
    — Майкл, это Кросс. Мне нужно взять несколько дней по срочному делу. Письмо отправлю. Извини за короткое уведомление.
    Нажал отбой.
    Постоял еще немного у окна — слушая тишину пустого кабинета, шум отопления в стене, далекий звук машины за окном.
    Потом выключил торшер, взял сумку, вышел.
    На лестнице остановился. Достал телефон. Набрал в поиске: «Уильям Нил Маккасланд генерал». Прокрутил первые результаты. ФБР. Альбукерке. Телефон дома. И — одна строчка в старой статье двухлетней давности: «...бывший командующий Исследовательской лабораторией ВВС на базе Райт-Паттерсон, известной в народе как место хранения артефактов инцидента в Розуэлле 1947 года...»
    Кросс закрыл браузер.
    Убрал телефон в карман.
    Пошел вниз по лестнице. Ступени скрипели в знакомых местах — он обходил их автоматически, не задумываясь. Снаружи было холодно, темно, снег падал на лицо мелкими холодными точками.
    Он постоял секунду на крыльце. Поднял воротник пальто.
    Дома надо собрать чемодан. Поставить будильник на пять. Сделать кофе в термос на утро.
    Эмили позвонит, когда вернется.
    Дэниел Кросс спустился с крыльца и пошел по тротуару — мимо платанов с облупившейся корой, мимо кофейни напротив с желтым светом в окне, мимо светофора, который мигал желтым. Снег шел. Февраль не торопился заканчиваться.
    До аэропорта — двадцать минут на такси.
    Рейс в семь утра.