Глава 2. Вади Дарбат долина чудес

Глава 2. Вади Дарбат — долина чудес

Утром они выехали рано, чтобы застать туман, который в это время года опускается на долину. Дорога вилась серпантином, и с каждым поворотом открывались всё новые виды — зелёные холмы, уходящие в бесконечность, стада верблюдов, мирно пасущихся на склонах, облака, которые касались вершин, как мягкие, пушистые ладони. Воздух с каждым километром становился всё влажнее, и вскоре окна машин запотели, и пришлось включить дворники, чтобы разгонять эту прозрачную, живую пелену.

Где-то на полпути Баэль попросил водителя остановиться. Они вышли прямо у дороги, и перед ними открылась панорама, от которой захватывало дух. Внизу, в долине, клубился туман, и из него, как острова в молочном море, торчали верхушки пальм и скалистые гребни. Солнце, ещё невысокое, пробивало этот туман косыми лучами, и в них, как в театральных прожекторах, танцевали мириады водяных пылинок.
— Здесь всегда так? — спросила Катюша, кутаясь в кофту.
— Только во время харифа, — ответил Баэль. — В остальное время эта долина — выжженная пустыня. А сейчас она превращается в райский сад. Это и есть чудо Дофара.

Пенкин, стоявший на краю обрыва, глубоко вдохнул и закрыл глаза.
— Пахнет... пахнет как в детстве, — сказал он. — Когда мы с бабушкой ходили в лес за грибами. Там после дождя так же пахло — сыростью, травой и счастьем.
— У тебя было счастливое детство, Пеня, — улыбнулась Катюша.
— Было, — согласился он. — А теперь я понял, что счастье можно вернуть. Оно здесь, в этом воздухе.

Вади Дарбат встретил их оглушительной тишиной, нарушаемой только шумом воды. Огромное озеро раскинулось в центре долины, и по нему плавали лодки с туристами. Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной, и в ней отражались облака. А вокруг, со всех сторон, с гор стекали водопады — десятки водопадов, больших и маленьких, которые образовались после муссонных дождей. Грохот воды стоял такой, что приходилось почти кричать, чтобы быть услышанным, но в этом грохоте была своя, первобытная музыка — музыка жизни, рвущейся из камня.

— Это... это невозможно, — выдохнул Пенкин, выходя из машины. — Мы в Аравии? Точно?
— Точно, — улыбнулся Баэль. — Добро пожаловать в другую сторону Омана.

Они взяли лодку и поплыли по озеру. Вода была спокойной, только лёгкая рябь расходилась от вёсел. Над головой кружили птицы, а вдалеке, у самого берега, паслись верблюды, которые, казалось, совершенно не обращали внимания на это великолепие. Лодка была старой, деревянной, с потрескавшейся краской, но на удивление надёжной. За вёсла сел местный парень, молчаливый и улыбчивый, который изредка показывал рукой на особо красивые места и говорил одно слово: "Beautiful".

Лиза сидела на носу лодки, свесив руку за борт. Вода касалась пальцев, прохладная и мягкая, и ей казалось, что она прикасается к чему-то живому, дышащему. Розовый Пёс, устроившийся рядом, смотрел в глубину.
— Там рыба, — сказал он. — Большая.
— Откуда ты знаешь?
— Я пёс. Я всё вижу. Даже сквозь воду.

Виктор Марьянович, сидевший на скамье рядом с Ириной, вдруг рассмеялся — легко, по-юношески.
— Знаете, — сказал он, — я столько лет прожил, столько всего видел, а такого — никогда. Это же чудо природы. Настоящее. Без всякой мистики.
— Всё, что нас окружает, — мистика, — заметил Баэль. — Просто мы привыкли и перестали замечать.

Пенкин, гребя рукой по воде, вдруг закричал:
— Катюша, смотри! Там, под водой, камни! И они все в зелёном! Это же водоросли!
— Это не водоросли, Пеня, — терпеливо объяснила Катюша. — Это отражение неба. Вода просто прозрачная.
— А я говорю — водоросли, — упрямо сказал он, но в его голосе была улыбка.


Розовый Пёс сидел на коленях у Лизы и смотрел по сторонам.

— Я никогда не видел ничего подобного, — сказал он. — Даже в моей прошлой жизни, когда я был настоящим псом, я не бегал по таким местам. Это как сон.

— Это и есть сон, — ответила Лиза. — Только настоящий.

После лодки они отправились к водопадам. Один из них, самый большой, обрушивался с высоты метров тридцать, и у его подножия образовалось небольшое озеро, в котором можно было купаться. Пенкин, не долго думая, скинул рубашку и полез в воду.

— Холодная! — заорал он, выскакивая обратно. — Но бодрит!

— Пеня, ты как ребёнок, — засмеялась Катюша, но тоже зашла в воду, только осторожнее.

Рио и Рита вошли в воду медленно, привыкая к холоду, и вскоре уже плавали рядом с Пенкиным, который к тому моменту освоился и даже пытался нырять.
— Не ныряй глубоко, — предупредил Рио. — Там течение может быть сильным.
— Я осторожно, — пообещал Пенкин и тут же нырнул с головой.

Катюша, стоявшая по пояс в воде, смотрела на водопад, и её лицо было таким счастливым, что Пенкин, вынырнув, замер на мгновение.
— Ты чего? — спросила она.
— Любуюсь, — ответил он. — Самой красивой женщиной на свете.
— Пеня, ты утонешь от таких речей, — улыбнулась она.

Виктор Марьянович и Ирина остались на берегу. Он расстелил плед, достал термос с чаем и маленькие стаканчики.
— Не хочешь искупаться? — спросил он.
— Не сейчас, — ответила Ирина. — Я лучше посижу с тобой. Посмотрю.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как их друзья плещутся в воде, как водопад гремит, как облака плывут над головой. И это было так правильно, так естественно, что слова были не нужны.

Ржевский стоял чуть поодаль, глядя на водопад, и думал о том, что этот мир никогда не перестанет удивлять. Год назад он был в этой же стране, в этой же долине, но всё было иначе. Сухость, жара, пыль. А сейчас — зелень, вода, жизнь. И эта женщина рядом, которая смотрит на водопад и улыбается.

— Красиво, — сказала Лиза, подходя к нему.
— Очень, — ответил он, глядя на неё, а не на водопад.

Она взяла его за руку, и они стояли так молча, слушая грохот воды и собственные сердца.

Когда все накупались и проголодались, Баэль повёл их к небольшому бедуинскому шатру, разбитому в тени огромного дерева. Внутри было сумрачно и прохладно, на полу лежали ковры, а в центре дымился огромный котёл, от которого шёл такой аромат, что Пенкин, только что жаловавшийся на холодную воду, забыл обо всём на свете.


Это был маркуза — традиционное блюдо дофарских горцев, которое готовят только в сезон дождей. В огромном медном котле томилось мясо — молодой козлёнок, запечённый с рисом, картофелем и овощами, приправленный такими специями, что, казалось, сам воздух вокруг стал съедобным. Рис, рассыпчатый, пропитанный мясным соком, лежал горой, и в нём там и сям виднелись кусочки моркови, картофеля, зелёного перца, которые взрывались на языке то сладостью, то пряностью. Мясо отделялось от костей при первом прикосновении, и когда Пенкин отправил в рот первый кусок, его глаза закатились, а на лице появилось такое выражение, будто он только что прикоснулся к истине.

— Это... это не мясо, — простонал он. — Это божественное откровение. Это если бы козёл всю жизнь пасся на райских лугах, а потом решил стать ужином для праведников.

Рядом стояли плошки с соленьями — маринованные огурчики, помидоры, перец, оливки, и всё это пахло укропом, чесноком и чем-то ещё, домашним, уютным. Отдельно подали лепёшки — горячие, только из печи, с хрустящей корочкой и мягкой серединой, которые таяли во рту, даже если есть их просто так, без ничего.

Но главным чудом этого обеда был чай. Его подали в маленьких стеклянных стаканчиках, и он был таким горячим, что стаканчики невозможно было держать в руках — приходилось брать их за края, обжигая пальцы. Чай был сладким, с травами, с мятой и ещё чем-то неуловимым — может быть, той самой горной свежестью, которая была разлита в воздухе. Когда Лиза сделала глоток, ей показалось, что она пьёт само это место, саму эту долину, сам этот день.

— Чай, — сказал Баэль, — в горах пьют не для утоления жажды. Его пьют, чтобы согреться. Чтобы почувствовать тепло внутри, когда снаружи холодно. Чтобы понять, что ты жив.


После обеда, когда все откинулись на подушки, сытые и счастливые, Рио вдруг сказал:
— А знаете, глядя на это место, я вспомнил ещё одну легенду. Про Вади Дарбат.
— Расскажи, — попросила Лиза. — Мы слушаем.

Рио откашлялся и начал. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, восточная тягучесть.

— Говорят, что в древности здесь жила прекрасная девушка по имени Дарбат. Она была дочерью правителя этих земель, и красота её была такова, что даже птицы замолкали, когда она проходила мимо. Многие женихи сватались к ней, но она никого не хотела, потому что ждала одного — того, кто сможет подарить ей воду.

В те времена здесь была пустыня. Жаркая, выжженная, безжизненная. Люди страдали от жажды, и отец Дарбат обещал отдать дочь тому, кто проведёт воду в его земли. Многие пытались, но никто не мог. А один юноша, простой пастух по имени Вади, любил Дарбат тайно. Он не смел даже смотреть на неё, потому что был беден и незнатен. Но он решил попытаться.

Он ушёл в горы и бродил там много дней, моля богов о помощи. И однажды, когда он уже отчаялся, перед ним предстал старец в белых одеждах. "Я дам тебе воду, — сказал старец, — но ты должен заплатить цену. Самую высокую". "Какую?" — спросил Вади. "Ты должен остаться здесь навсегда. Ты станешь частью этой земли, но вода будет течь вечно".

Вади не раздумывал ни секунды. Он согласился. И тогда старец ударил посохом о землю, и из камня забил источник. Вода хлынула в долину, наполняя её жизнью. А Вади превратился в камень, который до сих пор стоит где-то в этих горах. Говорят, если прислушаться, можно услышать, как его сердце бьётся в такт с водопадом.

Дарбат, узнав о подвиге юноши, пришла к этому камню и плакала три дня и три ночи. А на том месте, где падали её слёзы, выросли цветы. И с тех пор долину называют Вади Дарбат — в честь юноши, который подарил ей воду, и девушки, которая оплакала его.

Рио замолчал. Тишина повисла над столом, нарушаемая только отдалённым гулом водопада.
— Красивая, но грустная история, — сказала Лиза.
— Все красивые истории грустные, — заметил Ржевский. — Иначе бы их не запоминали.

Когда солнце начало клониться к закату, они собрались уезжать. Баэль, как всегда, появился рядом с чашкой чая и посмотрел на долину долгим, прощальным взглядом.
— Хотите стихи? — спросил он. — Напоследок.

Все закивали. Баэль откашлялся:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the valley, bothe fer and neer.
In olden days, when the land was drye,
A maiden there was, with a lovely eye.
She was so fair, so bright, so clere,
That the sunne itself did want to be neer.

Her name was Darbat, and she was a pryde
Of the mountains grene and the river wide.
But the land was drye, and the people did thurste,
And the maiden's herte was like to burste.

A shepherde there was, a yonge man, poore,
Who loved the maiden, but durst not adore.
He went to the mountaynes, to seche for water,
And found an old man, with a staff of matter.

'Thou shalt have water,' the old man sayde,
'But thou must pay a price, and be not dismayde.
Thou shalt become a stone, and here abide,
While the water runs, and the world is wide.'

The shepherde agreed, and the water did flowe,
And the valley became grene, and the flowers did growe.
But the shepherde became a stone, so colde and grey,
And the maiden did wepe for him, every day.

Her teares did make the flowers bloom,
And the valley was saved from eternal doom.
So when ye come to this place so faire,
Remember the shepherde and the maiden's care."

Он замолчал. Тишина была такой, что слышно было, как где-то вдалеке шумит водопад.
— Виктор Марьянович, — сказала Лиза, — переведите, пожалуйста. Мы хотим понять каждое слово.

Виктор Марьянович кивнул и начал переводить, и в его голосе звучала та особенная, пушкинская интонация:

"Внемлите, други, повести моей
О древней долине, о силе дождей.
Когда земля была суха, как зола,
Красавица Дарбат в тех краях жила.
Она была так нежна, так хороша,
Что даже солнце хотело её, дыша.

Но люди страдали от жажды и мук,
И Дарбат не знала, как выйти из мук.
Тогда пастух, что любил её тайно,
Пошёл в горы искать воду — не случайно.
Нашёл он старца, и тот сказал:
'Воду добудешь, но плата — скала'.

Пастух согласился, и хлынул поток,
И каждый листок в долине зацвёл.
Но сам он стал камнем, холодным и немым,
А Дарбат плакала, став совсем седым.
Её слёзы цветами в долине цвели,
И память о них пронесли корабли.

Так помните, други, пришедшие сюда:
Любовь побеждает и сухость, и года.
И каждый, кто воду здесь пьёт и поёт,
Пусть знает: любовь никогда не умрёт".

Вечером, когда они вернулись в отель и разошлись по номерам, Лиза вышла на балкон. Розовый Пёс сидел на перилах и смотрел на море, которое уже слилось с темнотой.
— Не спишь? — спросила Лиза.
— Не сплю, — ответил Пёс. — Думаю о пастухе и Дарбат.
— О чём именно?
— О том, что он выбрал. Стать камнем, чтобы другие могли пить. Это ведь и есть любовь, да? Когда ты готов исчезнуть, но оставить жизнь другим.
— Наверное, — тихо сказала Лиза. — Только очень грустно.
— Это не грустно, — возразил Пёс. — Это правильно. Потому что он остался в памяти. И в воде. И в цветах. И в этой легенде, которую теперь рассказывают. Он не исчез — он стал частью всего этого.

Они долго сидели молча, глядя на звёзды. А потом Лиза поцеловала Пса в макушку и ушла спать. Пёс остался на балконе, слушая, как шумит море, и думал о том, что быть камнем — не так уж плохо. Особенно если этот камень помнят.