Как покорялась даль - эпизод 15

Позывной «Психиатр»

Утром около кабинета увидел семейную пару. Это улавливалось по приглушенным голосам, по множеству мелочей… Вообще, когда ты пятнадцать лет в профессии, подобные вещи «простреливаешь» мгновенно.
Как они перешептываются, как смотрят друг на друга… Мимика, жесты…
«Семья есть семья, док, тебе ли этого не знать! Особенно начинаешь ценить ее, когда безвозвратно утратишь, потеряешь в суете-маете… Кусаешь потом локти, коришь себя: куда смотрел?! Где раньше был?! Почему не рвался «из жил и сухожилий», стремясь уберечь то хрупкое, что объединяло и согревало. Просто был дурак-дураком.  Сейчас согревать нечему, да и нечего… Все в прошлом.»
Проходя мимо семейной пары, краем уха уловил, как мужчина уточнил у медсестры: «Скажите, это доктор Корнилов?» Ответа не расслышал, скорее всего, мужчина удостоился не более чем кивка головы.
«И что с того, что ты Корнилов? — подумалось как бы играючи, словно мысль была одним из колец, которые доктор, будучи жонглером, подбрасывает в большом количестве вверх, потом ловит. — Ты был им и год  назад, и три, и задолго до СВО. Хотя, конечно, отсчет времени тогда был другим. Мирным. Сейчас идет война, а ты все плывешь привидением по коридору, слушаешь шепотки да шорохи.
Коридор не изменился, пациенты, в принципе, тоже…
Просто количество когда-нибудь должно перейти в качество, и все это — осточертеть! А у тебя, док, качественных сдвигом не видно, все лишь накапливается и накапливается!

Все, что слышано-переслышано миллион раз!
Почти четыре года идет война, многие твои коллеги в госпиталях ампутируют конечности, капают кровезаменители, снимают болевые шоки… Оправдания, что ты не хирург, как в прошлом, не анестезиолог, здесь не катят! Признайся, ты продолжаешь рефлексировать, вытаскивать из каких-то потайных кармашков оправдания своей нерешительности.
Дожил почти до сорока, к счастью, не спился, хотя поводов – более чем достаточно. Разведенный кандидат медицинских наук. К докторской пока не приступал, и… вряд ли приступишь. Это ведь тоже своеобразный переход количества в качество.
По идее, лучшего момента… чтоб уйти… за ленточку… не представится, чтоб разорвать эту… монотонность, эту… заезженную пластинку, эту…

В кабинете едва успел переодеться, как раздался телефонный звонок.
- Глеб Николаевич, доброе утро, - интонация заведующего Войцеховского не сулила ничего хорошего. От трубки так и веяло экстренностью. - Зайди срочно ко мне, пожалуйста. Если кто-то у кабинета сидит, направь к Немченко, пусть молодежь трудится.
Слово «молодежь» было одним из любимых у Давида Соломоновича. В те редкие минуты, когда можно было позволить себе как-то лирически «отступить от темы», он частенько сетовал на то, как изменились современные студенты, «на лекциях сплошь сидят дети ЕГЭ».
- На кого мы оставим наших бедных шизофреников?! Кто будет проводить диагностику паранойи, купировать алкогольные делирии?! – сокрушался он, курсируя по кабинету с заложенными за спину руками. – Психической патологии становится все больше, она все тяжелее, а молодежь привыкла только нажимать на кнопки! Выбирать один вариант из нескольких предложенных. Им дай пять или шесть симптомов, они один из них выберут. По-другому не умеют!
Войцеховский читал курс лекций в Мед академии, и даже вел там две группы. Предлагали еще, но он отказывался. Впечатлений старику, что называется, хватало.
Ради справедливости стоит заметить, что Немченко не попадал в категорию «детей ЕГЭ», крупицы клинического мышления в его высказываниях заведующий периодически улавливал.
Идея перенаправить молодому коллеге семейную пару, ожидавшую приема у дверей кабинета, Корнилову не очень приглянулась, но делать было нечего, приказы заведующих не обсуждают.
«Быть может, ты хочешь на передовую? — всплыло в его голове подобно титрам любимого сериала «Место встречи изменить нельзя», пока он привычно пересекал вестибюль, направляясь в кабинет Войцеховского. — А что, натянешь балаклаву на свою головушку пятьдесят девятого размера, получишь позывной… что-то типа «психиатр», и — вперед...»
Сегодня Войцеховский был в прекрасном расположении духа. Сдвинутый на бок галстук говорил сам за себя.
- Наслышаны, наслышаны, - начал аплодировать заведующий, едва Глеб появился на пороге его кабинета. – Наша гордость, герой дня, можно сказать. Но, чур, не зазнаваться. А то задерешь нос выше лобной кости, и потеряешь равновесие, опрокинешься. Мозг, как говорится, перевесит.
- Вы же знаете, Давид Соломонович, мне это не грозит, - попытался скорректировать Корнилов выкладки начальства, пожимая жилистую ладонь. – Звездной болезни не подвержен.
- Отлично! Тогда сразу к делу, - Войцеховский указал на историю, лежавшую у него на столе. –Я, собственно, зачем тебя вызвал… Увицкая твоя пациентка? Ты с ней общался?
- С несравненной Ванессой Карловной? – неуверенно уточнил Глеб, еще не совсем отойдя от своих «коридорных» размышлений. – Общался. Очень интересная бабка, скажу я вам. Своеобразная… Я ее назвал «эпохой девяностых».
- Вот как? Это почему же?
- Она эти годы помнит в таких деталях, что оторопь берет.
- Сколько раз ты с ней беседовал, если не секрет?
- Пару раз, не больше.
- Этого мало. Боюсь, недооценил. Только без обид! - заключил заведующий, протягивая мне историю. – У капитана Мельникова, который ведет дело об убийстве ее мужа, к ней полно вопросов, ни на один из них она внятно ответить не может. А если и отвечает, то настолько мимо, что капитан репу чешет. И это при том, что вся соматика, если можно так выразиться, пришла в норму. Мельников говорит, что у бабки крыша едет. Пообщайся с ним, он сейчас ждет в ординаторской. Может, ты рассеешь мрак?
- Попытаюсь, - не очень уверенно ответил Корнилов, так как не очень любил общаться с полицейскими.