5. В партизанском отряде

             Партизанский разведчик Миклай Талай
         (Отрывки из документально-художественной повести.)
                Земля от войны остывает быстрее,
                чем память от воспоминаний о войне…
                В. Выжутович.

Мать, как обещала, пришла через три дня, ближе к вечеру, и прямо сказала:
- Так, сыночки, собирайте свои пожитки, со мной пойдете. Лишнее оставляйте в
бане. А баню так жа на палочку закрыем. Тут я принесла яще два мяшка. Возьмем из
погреба помалу, по кошику, каб нести не тяжко. Ды притемком и пойдем.
Взволнованные хлопцы ни о чем не спрашивали – они все поняли.
Закрыли баню. Ганна перекрестилась и хлопцев перекрестила:
- Ну, с Богом!..
Закинули ношу за плечи и пошли гуськом по следу, проложенному сюда Ганной:
она впереди, хлопцы за нею.
Когда отошли от хутора, Ганна оглянулась и заговорила:
- Скажу командиру, няхай коня дасть. Добра в погребе не так много, на одни
сани влезет. Пока мороз не велик да снег не глубок, треба забрать. А то як занясе-завее,
сюды не добраться. У нас там яма-схованка есть, туды и перевезем, каб добро не пропало.
* * *
Переведя дух, Ганна приоткрыла дверь в командирскую землянку:
- Можна?
- Заходите, заходите, мы ждем вас.
- Вось, командир, я табе своих сынков – соколиков привела, принимай подмогу!
– сказала Ганна, пропуская вперед хлопцев.
- Это хорошо, мы такой подмоге всегда рады! – отозвался командир, выходя из-
за стола и вглядываясь в ребят. – Да вы садитесь, с дороги притомились, наверно.
Все трое сели на лавку возле длинного стола, сколоченного из сосновых досок.
В конце стола сидел комиссар отряда и тоже пытливо поглядывал на пришедших.
- Значит, хлопцы, прошли сквозь огонь?.. Матка Ганна про вас мне уже кое-что
рассказала. Давайте знакомиться. Кто из вас Алесь Баравик?
- Я! – вскочил Алесь. Он заметно волновался.
- Хорошо. Да ты садись. У нас не в армии, чтобы стоять навытяжку перед
командиром. У нас просто: мы тут, в лесу, как одна семья… А кто другой?
- Миклай Талай! – он тоже вскочил, комкая в руке шапку.

- Хорошо. Вот и познакомились. А теперь давайте немного поговорим. Ну, как в
плен попали – стоит ли спрашивать? – командир посмотрел на комиссара, тот согласно
кивнул в ответ. – У всех – одинаково: сначала вступили в неравный бой, потом кончились
патроны… Из живых – кто ранен, кто контужен… Затем - окружение, плен… Кому-то
потом удалось бежать. Знаю, сам прошел через все это… А те, кто в плен не попал, до
поры до времени от фашистов по лесам скрывались, покуда силу набирали… Вот так... –
вздохнул командир. – И документов , конечно, у вас никаких нет…
- Якие там документы!.. – горько усмехнулся Алесь. – Фашисты не успели нам
их выдать, як мы под пулями кинулися на колючую проволоку, оборвали ды бежать кто
куды!..
- Хотелось бы услышать подробнее, как все это было. – заинтересованно
обратился к Алесю комиссар. – До нас только слухи дошли, что в местечке Глубокое в
лагере военнопленные в день седьмого ноября подняли восстание и многим удалось
бежать…
- Расскажи, Алесь! – поддержал просьбу комиссара и командир Алексей
Акайкин.
- Добра, я попробую… - И Алесь сдержанно рассказал, как все происходило.
На столе тускло горела коптилка из гильзы. При малейшем движении сидящих
у стола огонек на фитиле начинал дрожать и колебаться. И по низкому потолку землянки,
по ее стенам из неокоренных бревен суетились, то растягиваясь, то переламываясь,
неуклюжие косматые тени. От железной печки шло доброе тепло с легким запахом дыма и
духом смолистых дров.
- В каких войсках ты служил, Алесь? – нарушая затянувшееся молчание,
спросил командир. – И какое у тебя образование?
- Образование шесть классов. Служил в саперной части.
- Это просто отлично! – обрадовался Акайкин. – Будешь в группе подрывников
на “железке” работать. Тебя этому делу и учить-то намного легче. – И, переводя взгляд
на Талая, - спросил:
- А ты, Миклай, откуда ты родом?
- Мариец, большой река Волга!..- снова вскочил он с места.
- О, выходит, мы с тобой, Миклай, земляки: я из Мордовии, мордвин, значит. –
улыбнулся командир. – А ты в каких войсках служил и какое у тебя образование?
- Учился четыре класса. Служил пехота… - И вдруг выпалил: - Товарищ
командир, разрешите разведка!..
- Ишь какой орел! Ему сразу – в разведчики!.. – с доброй улыбкой посмотрел
командир на смутившегося Миклая. - Потерпи, сначала многому научить надо, а уж
потом – в разведку… Ладно, буду иметь в виду.
- Микалай хорошо знает лес, - поддержал друга Алесь.- В лесу он как у себя
дома: покуда пробирались к своим, я в этом убедился.
- Хорошо, ребята. Пока оставайтесь в отряде. А там видно будет, кто на какое
дело пригоден. А вы, Ганна, постарайтесь подкормить их. А то вон какие – кожа да
кости… А партизану сила нужна и быстрые ноги, чтобы фашистов бить! У нас в отряде
новичков сначала многому учат, а уж потом на задания пускают. Так что не торопитесь
идти в разведку и подрывать вражеские поезда – это от вас никуда не уйдет! И чем
больше будет у вас опыта и знаний, тем лучше будете фрицам перцу задавать, а сами
целыми с заданий возвращаться. Вот что главное.
* * *
И началась у хлопцев партизанская жизнь. Каждый день – занятия: изучали
трофейное оружие, подрывное дело на железной дороге. К подрывникам вместе с Алесем
ходил и Миклай. Смекалистому парню и разведчики охотно передавали свои знания и
опыт. Ребята окрепли, сил набрались. И вскоре в отряде стали своими.

Жилистый, худощавый, Миклай казался выше своего среднего роста. На его
обветренном лице над впалыми щеками сильно выступали крутые скулы, обтянутые
смуглой кожей. Лицо оживляли быстрые карие глаза, глубоко посаженные под темными
бровями. Узкие губы его порою бывали плотно сжаты, когда он задумывался о чем-то не
совсем приятном… А вообще лицо его отличалось живой, подвижной мимикой. И по
характеру Миклай был веселым и добродушным. Товарищи полюбили его за
незлобивость и почти детскую простоту и непосредственность. Иногда по-дружески
посмеивались над тем, как он говорил, пересыпая русские слова, да еще неправильно
сказанные, словами своего языка – получалось забавно. А он, что-то рассказывая,
особенно о лесе, для убедительности нередко повторял: “Бабка Марюк манэш!..” – таким
вот авторитетом пользовалась его далеко отсюда живущая бабка Марья… И разведчик
Миклай с чьего-то легкого языка получил смешное прозвище: “ Бабка Манеш”.
Вырвавшись из лагеря военнопленных и не в силах забыть, что ему там
довелось испытать, Миклай, оказавшись в партизанском отряде да еще став разведчиком,
был счастлив. В отряде он, как в большой семье, равный со всеми. У него есть названный
брат Алесь, которого он любил, как родного. И тетка Ганна, мать Алеся, стала для него
вместо матери… У него было все, чтобы чувствовать себя счастливым. И он радовался и
говорил себе: “ Карашо живем!..” И не думал, что может погибнуть: верил, что он
везучий. И в самом деле был везучий: из многих боевых передряг выходил живым и
невредимым.
При случае любил говорить о себе: “ Миклай – лесной человек, в лесу – как
дома.” Так оно и было. Пожалуй, никто лучше его не умел ходить ночью впотьмах по лесу
по-кошачьи неслышно, никогда не сбиваясь с дороги – он и в темноте хорошо видел…Он
мог, незаметно затаясь где-нибудьпод носом у немцев, подолгу наблюдать за движением
вражеских поездов, за расположением и сменой охраны.Даже короткий промежуток
времени в каких-нибудь десять минут, если четко отслежен, порою может помочь в
проведении боевой операции на железной дороге.
По деревням или на дальние задания в разведку Миклай не ходил. Он работал с
группой Ивана Шишкова, опытного и знающего свое дело подрывника. И всегда добывал
для подрывников точные и важные сведения. В этой группе находился и Алесь Баравик.
Миклай часто ходил с подрывниками в ночные вылазки на “ железку “ , подсказывая
разведанные заранее наиболее безопасные подступы к ней. И радовался вместе с
товарищами, когда ночью с грохотом, охваченные огнем, летели под откос фашистские
составы. А выдавалось время, свободное от боевого задания, не отходил от подрывников –
учился у них всем премудростям, чтобы и самому при случае мину подложить под
рельсы.
У Миклая был не только цепкий глаз разведчика, но и такая же цепкая память.
Высмотрит на железной дороге все, что требуется – будто бы сфотографирует. Потом
прутиком на земле мог начертить, где, что и как расположено там, на “железке”: вот здесь
– бугорок, а здесь вроде канавки, где можно укрыться, залечь и выждать удобный момент,
чтобы припечатать к рельсам партизанскую мину. А там – бункер с вражескими
пулеметами, а здесь – будка, здесь – охрана… Все покажет, как на ладони. И подрывники
ночью, в темноте, да еще в непогоду шли на задание, будто бы сами видели и эти бугорки,
и расположение бункера, и другие особенности местности на подступах к полотну
железной дороги.
* * *
Так день за днем, ночь за ночью проходили боевые партизанские будни.
Минула зима. Вот уже и весна кончилась, и большие и малые реки вернулись из
широкого буйного разлива половодья и улеглись в свои берега… Наступило лето 1943
года.
Лето – самая благодатная пора в партизанской лесной жизни. Летом каждый
зеленый куст укроет от вражеских глаз, а значит, и от вражеской пули. Летом тесные и
душные партизанские землянки можно заменить шалашами из душистых еловых веток. И
в лагере эти шалаши зеленеют, как на скошенном лугу копны свежего сена. Из досок
сколочены длинные столы и лавки – летняя столовая под открытым небом.
Все бы хорошо, да весенняя распутица буквально съела обувь! Сапоги у многих
бойцов открытыми ртами просили каши… Некоторые партизаны, кто постарше, пытались
их как-то починять. У бывалого бойца почти всегда найдется моток тонкого телефонного
провода, иголка с прочной просмоленной суровой ниткой – дратвой да деревянные
сапожные гвозди. Поколдует – и обулся, как-то можно шагать… Но надолго ли? И все ли,
особенно молодежь, умеют сапожничать? Как ни подвязывай подошвы телефонным
проводом, а они все равно отваливаются… В худой обуви и воевать трудно: побежишь, а
сапоги своими открытыми ртами начнут хватать траву, мелкие сухие сучки да шишки…
Запнешься – а тут и фашистская пуля догнать может… Где и как добыть обувь для
бойцов? – ломал себе голову командир Акайкин.
И вот он увидел, что Миклай Талай щеголяет в новеньких лаптях!.. “ А ведь это
– решение проблемы с обувью! – ахнул про себя командир. – По крайней мере, до осени…
А там и сапоги добудем.”
Подошел к Миклаю, спросил, не скрывая своей радости:
- Сам лапти сплел?!
- Сам, - широко заулыбался он. – Сапоги худой, ногам босой… Лапти – карашо
лесам ходить!
- Ну и молодец ты, Миклай! Хороший наглядный пример для остальных!
Обувка за весну развалилась, хлопцы босые ходят. А в лаптях – и легко, и удобно: и не
трут, и ноги не парятся летом, как в сапогах…
Слушай, друг, я тебе поручаю как боевое задание: научи хлопцев лапти плести!
Пусть каждый сам себе смастерит вот, такую обувку, - для леса лучше не придумать!.. И
для командира сплети – в первую очередь сам и одену.
И вот сидят бойцы – партизаны, кто от заданий свободен, тесным кружком в
тенечке под березой и учатся плести лапти!.. Не у всех получается: хитрая, оказывается,
наука из лыка лапти плести…
Но разведчик Миклай Талай и тут терпелив: по несколько раз подряд объясняет-
показывает, что к чему. У кого совсем ничего не выходит – для тех плетет сам.
И командир первым лапти надел. А через какую-то неделю, глядишь, многие в
отряде обуты в легкие белые лапоточки – будто в луга на косьбу собрались, как испокон
водится у марийцев…- вспомнилось Миклаю.
Летние ночи короткие. Но и за короткую летнюю ночь в жизни человека,
особенно на оккупированной врагом родной земле, когда кругом дымом- пожаром
полыхает война, могут произойти неожиданные события.Они мгновенно могут или
оборвать хрупкую нить жизни, или оставить в ней на долгие годы неизгладимый след, -
если, конечно, суждено человеку дожить до конца войны…
Вот в такую ночь летом 1943 года к командиру партизанского отряда
“Большевик” Алексею Акайкину дозорные привели девушку лет двадцати, задержанную в
лесу неподалеку от расположения лагеря, и доложили:
- Товарищ командир, какую-то девку в лесу взяли, шла, сама не знает куда.
Говорить или не может, или не хочет – непонятно. Всю дорогу молчала… Может,
вражеский лазутчик! Вот и чемоданчик с ней…
Рассветало. Девушка, тяжело и хрипло дыша, молча опустилась прямо на
землю, облизнула пересохшие губы. Она была совсем без сил. В ее больших серых глазах
стояли слезы. Лицо и руки в кровь расцарапаны, длинная русая коса разлохмачена, -
видать, бежала по лесу, не выбирая дороги…

Подождите, хлопцы, давайте разберемся! – остановил командир
словоохотливого недоверчивого партизана. Второй дозорный, а это был Миклай Талай,
молчал, не проронив ни слова: удивленно и вроде даже испуганно смотрел на девушку, не
сводя глаз.
- Дайте ей воды сначала или даже глоток самогона. Она же чуть жива, пускай в
себя придет.
Кто-то из подошедших протянул ей флягу, кто-то кружку с водой. Жадно взяла
кружку, не отрываясь, выпила всю воду, перевела дыхание. Командир начал осторожно и
спокойно спрашивать. Но девушка была так измучена, что не могла даже отвечать на
вопросы. Сказала только, что зовут ее Валя Виноградова и что она – фельдшер. При этом,
в подтверждение своих слов, открыла чемоданчик: в нем лежал толстый медицинский
справочник и нехитрые медикаменты. А бежала из деревни от карателей и трое суток без
воды и еды плутала по лесу… У нее от усталости слипались глаза.
- Устройте ее, ребята, где-нибудь на отдых, да чтоб как следует! – распорядился
командир и добавил, глядя ей вслед:
Вы по-ни-ма-а-ете? Медработник, фельдшер!.. Это же для нас – находка, удача!
Пуще глаза нам беречь ее надо!..
* * *
Так Валя попала в партизанский отряд “ Большевик”. В отряде появился свой
воен-фельдшер Валентина Виноградова – Валечка, Валюша, партизанский доктор, как
тепло называли ее товарищи. Все старались ей хоть чем-то помочь: кто тяжелый ранец
понести во время перехода, кто раздобыть лекарства. А Миклай всякий раз, молча глядя
на Валю, весь просто светился, не в силах сдерживать счастливой улыбки… И в отряде
всем стало ясно, что разведчик Бабка Манеш по уши влюбился в доктора Валю!.. Но
подтрунивать, как водилось, товарищи над ним себе не позволяли, видя, как он теряется в
ее присутствии и как это для него дорого и свято.
Теперь Миклая никто не видел хмурым, он ходил, смущенно улыбаясь чему-то в
самом себе. Сердце его согревала чистая, пусть и безответная, любовь. Ему от Вали
ничего не надо было: он ничего не ждал и ни на что не надеялся. Ему хорошо было от
того, что она есть, что он может говорить с ней, смотреть на нее… “ Карашо живем!..” –
говорил он себе.
Нередко Миклай, вернувшись с задания, присаживался к костру, где Валя то и
дело кипятила в щелоке в большом ведре бинты из тонкого, мягкого домотканого полотна
бывшей в употреблении простыни, изорванной на длинные полосы. Так она готовила
впрок перевязочные пакеты. Миклай для нее старался, как мог: то воды принесет, то дров
для костра. Сидит, смотрит на нее, плетет для кого-то из бойцов очередные лапти и
рассказывает ей о себе, о своем детстве. Валя участливо, с доброй улыбкой слушает его
неправильный и оттого порою смешной разговор…
Родителей своих он почти не помнит. Когда было ему лет пять, они умерли от
тифа. Сначала отец, оча Микай, следом за ним и мать, ава Анук… Его взяли к себе коча
Аксай и кова Марюк. Они жили в лесу. Дед Аксай лесником работал. Бабка Марюк знала
целебные травы, людям болезни лечила. И Миклая учила, чтобы и он травы знал. И он
вырос “лесным”…
В школе учился мало – закончил всего четыре класса. Ходить в школу из леса в
поселок Звенигово было неблизко, километров за семь. Там на берегу Волги, жил
младший брат отца – Васлий. Зимой, пока учился, жил у него. Потом помогал дедушке
Аксаю в лесу работать, или дяде – он в артели на Волге рыбу ловил.
Весной 40 года в Красную Армию пошел, служил в Белоруссии. А осенью дядя
Васлий написал в письме, что дедушку Аксая насмерть придавило деревом, когда лес
валили. И бабка Марюк одна осталась. Дядя Васлий забрал ее к себе в поселок Звенигово.
Когда началась война, дядю Васлия, наверно, взяли на фронт… И теперь о своих близких
Миклай ничего не знает.

* * *
Все чаще взрывались и под грозную партизанскую музыку, охваченные огнем,
летели под откос вражеские составы с живой силой и техникой, направляемые
фашистами на линию фронта. И каждый раз после таких взрывов на некоторое время
замирало движение на железной дороге.
В ночь на 3 августа 1943 года Центральный штаб партизанского движения
объявил начало широкомасштабной операции “Рельсовая война”. Главная задача – рвать
рельсы, чтобы земля горела под ногами оккупантов.
Теперь группа Ивана Шишкова работала на “железке”, как говорится, не
покладая рук. Но прежде чем подрывникам ночью идти со своим толом рвать рельсы,
днем надо было досконально разведать, как подступиться к полотну. И Миклай Талай с
другими разведчиками отряда “Большевик” целыми днями вели наблюдения, искали, где у
немцев слабее охрана…
И каждую ночь громыхали взрывы то на одном, то на другом участке железной
дороги. Командир отряда Алексей Акайкин не переставал радоваться каждому успеху
своих опытных подрывников, на счету которых было уже более десятка пущенных под
откос вражеских поездов и сотни поврежденных рельсов. Отряд Акайкина особенно
отличился в это время: его подрывники только за одну ночь 4 августа перебили 254
рельса, взорвали мост на важном для врага участке да еще уничтожили целый километр
телефонно-телеграфной связи. К тому же отряд “ Большевик” и численно вырос вдвое: в
рейд по вражеским тылам в начале весны уходило около пятидесяти бойцов, а теперь в
отряде насчитывалось сто пять человек. Такие вести от Акайкина поступили в бригаду.
Комбриг Петр Хомченко радовался успеху отряда “Большевик”, признавая, что
один отряд Акайкина сделал больше, чем вся бригада, в которой оставалось три отряда: у
них кончилась взрывчатка. И с фронта пришли радостные известия: Красная Армия
освободила Орел, и враг потерпел после Сталинграда сокрушительное поражение на
Курской дуге. Комбриг решил вернуть отряд Акайкина из рейда и присоединить его к
основным силам для ведения “ рельсовой войны”.
Партизанский отряд под командованием лейтенанта Красной Армии Алексея
Акайкина, бежавшего из фашистского плена, был организован еще в конце лета 1942
года. Поначалу это была небольшая группа из окруженцев, скрывающихся в лесу. Около
года отряд Акайкина действовал в Козянских лесах самостоятельно. Постепенно набирая
силу, партизаны устраивали засады, громили вражеские гарнизоны.
В ту пору подобных отрядов по лесам было уже немало, но пока слабо
связанных между собой. И каратели разбили их.
Остатки трех отрядов, в том числе и отряд “Большевик” Алексея Акайкина из
Козянских лесов прорвались с боями в Россонский район, где в начале апреля 1943 года из
разбитых карателями этих отрядов и групп и была создана бригада имени Суворова под
командованием Петра Хомченко. Было всего сто шестьдесят пять человек,
распределенных по трем формирующимся отрядам – “Большевик” , имени Чкалова и
имени Ворошилова. Все партизаны из разных мест. Комиссаром бригады назначили
Николая Усова.
Но чтобы создать видимость, что партизан много, было решено небольшие
группы отправить в рейд по вражеским тылам.
Отряд Акайкина “ Большевик” ушел в рейд, насчитывая около пятидесяти
бойцов. И теперь он возвратился в свою бригаду.
Партизаны летом 43 года в тылу врага выиграли трудную битву. “Рельсовая
война” парализовала артерию, которая питала гитлеровский фронт живой силой, техникой
и вооружением. А взрывы продолжали греметь, и стальные рельсы разлетались на куски.
Теперь героями дня были подрывники: по ночам они прямо-таки душу выматывали
фашистам.
* * *

Близилась осень. Лес, роняя желтые листья, заметно редел. Миклай, как
повелось, и на этот раз присел у костра около Вали.
- Ты, Миклай, сегодня что-то грустный… Какая у тебя грусть? – спросила она и
пожалела, что дала повод к тому, что было дальше.
- Не тот крусть, что лесам растет, а тот крусть, что сердцам сосет…- вздохнул
он. И как-то испуганно и отчаянно глядя ей в глаза, вдруг сказал:
- Валюш, я тебя сильно- крепко любит!.. Там, ночью, дозоре увидал – любить
стал!..
- Ох, Миклай, чудак!.. У меня ведь муж есть – Алексей, командир нашего
отряда. Ты же знаешь, он тогда, в конце собрания, об этом при всех объявил…
- Не сердись, Валюш, - любить издали!.. Как трава надо свет солнца, Миклай
надо видеть Валюш!.. Мало-мало смотрел – разведка пошел!.. Живой приходить – опять
Валюш смотреть – опять разведка ходить!.. – волнуясь, говорил он. – И муж не сердись,
нет, Миклай муж не может мешать!.. – смелый разведчик вконец растерялся, запутался в
словах и вдруг подхватился и побежал.
Ой, горе ты мое луковое!.. Как дитя… - вздохнула Валя, глядя вслед
убегающему в лес Миклаю…
То ли стеснялся, то ли боялся, но после такого признания больше у костра к
Вале Миклай не присаживался для разговора. Видимо, старался – не мешать… Воды
принесет – поставит ведро возле костра; дров принесет – рядом положит. Недолго молча
постоит, посмотрит ей в лицо и уходит…
Теперь он еще больше потянулся к тетке Ганне. И она ему чаще говорила:
сынок… Мудрая женщина видела и понимала, как ему нелегко справляться со своей
любовью… Он по-сыновьи помогал ей, особенно когда надо было носить воду для кухни.
С весны до поздней осени Миклай, возвращаясь с задания, из глубины леса приносил для
Ганны травы и коренья, только им одним ведомые. У самой Ганны собирать их по лесу
просто времени не хватало: она была в отряде не только поварихой, но и заботливой
санитаркой, надежной помощницей партизанскому доктору. Делала из разного зелья
целебные настои и отвары, поила раненых и при перевязках промывала ими раны. И
военфельдшер Виноградова только удивлялась, что без лекарства бойцы быстро шли на
поправку.
Лесная аптека всегда была под рукой: и в этом партизанам помогали родная
земля – матушка да лес – батюшка, врачуя раны.
Сама Валя лекарственных трав не знала: в медицинском училище этому
мудрому народному знанию в то время не учили. И самих знахарей - травознаев
преследовали законом, угрожая тюрьмой…