Абьюзер

Абьюзер

Вечер начался обычно. Пенкин вернулся с работы злой — проект, над которым он бился три месяца, завернули заказчики. "Не тот концепт, вы уж извините, но мы хотели более... современно". Что значит "более современно" — никто не объяснил. Пенкин молча выслушал, кивнул, забрал чертежи и поехал домой. По дороге заскочил в магазин, купил бутылку ямайского рома, литровую — ту самую, которую они с Ржевским открывали на 23 февраля, но тогда выпили только половину. Вторая половина ждала своего часа в баре. Час настал.

Катюша встретила его на пороге, улыбнулась, чмокнула в щёку, но сразу почувствовала неладное. Пенкин пах не просто улицей, а тем особенным, горьковатым запахом мужского разочарования, когда внутри всё кипит, а снаружи — ледяное спокойствие.

— Что случилось, Пеня? — спросила она, забирая у него портфель.
— Ничего, — буркнул он и прошёл на кухню.

Через полчаса бутылка опустела наполовину, а Пенкин из угрюмого молчуна превратился в философа-обличителя. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на Катюшу мутным, тяжёлым взглядом.

— Скажи мне, Катя, — начал он, и голос его звучал с той особенной, пьяной пафосностью, когда каждое слово кажется себе очень важным. — Зачем мы все здесь? В этом городе? В этой квартире? Ради чего?

— Пеня, ты пьян, давай я чай поставлю, — попыталась увести разговор Катюша, но он не дался.

— Нет, ты ответь! — он стукнул кулаком по столу, и чашки жалобно звякнули. — Вот ты, например. Ты кто? Ты нищуха. Из деревни, из глуши, из нищеты. Приехала в город мечтать. А что город дал тебе? Работу в магазине? Копейки? Возможность ходить по бутикам и смотреть на красивые вещи, но не покупать? Это же ваше, нищучье, это же счастье — смотреть и не покупать. Глазами есть. Как по музею ходить.

Катюша замерла. Внутри неё что-то оборвалось, но она не подала виду. Только пальцы, лежавшие на столе, побелели.

— Пеня, ты сам-то слышишь, что говоришь?

— Слышу! — он уже не мог остановиться. Пьяная откровенность, смешанная с обидой на весь мир, выплёскивалась наружу грязным потоком. — Ты должна была в деревне своей остаться. Огород сажать, свиней пасти. Это твоё. Там ты бы королевой была. А в городе... что в городе? Города для богатых. Для таких, как Виктор Марьянович. А для таких, как ты, — работный дом или дом терпимости. Третьего не дано. И ты, вместо того чтобы свиней пасти, ходишь по ГУМу, смотришь на платья за сто тысяч и думаешь: "Ах, какое красивое!" И это твоя жизнь. Смотреть и не покупать. Смотреть и не иметь. Это всё, на что вы способны.

Тишина повисла в кухне такая, что слышно было, как за окном капает с крыши. Катюша смотрела на него — на этого человека, которого любила, с которым собиралась прожить жизнь, — и не узнавала. Глаза её наполнились слезами, но она не плакала. Она просто встала, взяла со стола свою чашку, поставила в раковину и вышла из кухни. Через минуту хлопнула дверь спальни.

Пенкин остался один. Он посидел ещё немного, потом попытался встать, но ноги не слушались. Он сполз на пол, привалился спиной к стене и уставился в потолок. Где-то внутри, сквозь алкогольную пелену, пробивался голос: "Ты идиот. Ты абьюзер. Что ты наделал?"

Но ответить было некому.

Утром он проснулся на диване в гостиной, накрытый пледом. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне Вахиба. Он сел, огляделся. На журнальном столике стоял стакан с водой и лежала записка. Он схватил её, прочитал:

"Пеня. Я уехала к маме. Мне нужно подумать. Ты сказал вчера много такого, что я не могу просто забыть. Может, ты и прав. Может, моё место действительно в деревне, со свиньями и огородом. Но знаешь что? Я там хотя бы буду знать, кто я. А ты? Ты знаешь, кто ты?

Катя".

Пенкин прочитал записку три раза. Потом уронил голову на руки и завыл — глухо, страшно, как раненый зверь. В голове крутились обрывки вчерашнего: "нищучье нутро... смотреть и не покупать... работный дом или дом терпимости...".

— Идиот, — прошептал он. — Кретин. Мразь.

Он вскочил, заметался по квартире, набрал Катюшин номер. Телефон был выключен. Набрал снова — то же самое. Тогда он оделся и поехал к тёще.


Дверь открыла Ирина Петровна, мать Катюши. Она посмотрела на Пенкина с тем особенным, материнским прищуром, который не сулил ничего хорошего.

— Нет её, — сказала она сухо. — Не хочет тебя видеть.
— Ирина Петровна, умоляю, дайте мне с ней поговорить. Я дурак, я скотина, я... я всё объясню.

— Объяснять надо было не пьяным, — отрезала она и закрыла дверь.

Пенкин остался на лестничной клетке. Он сполз по стене и сел прямо на пол, обхватив голову руками. Мимо прошла соседка, покосилась, но ничего не сказала — привыкли уже к странностям жильцов.

Через полчаса дверь открылась. На пороге стояла Катюша. Глаза опухшие, лицо бледное, но взгляд — твёрдый, как гранит.

— Зачем пришёл?
— Катя, прости меня. Я был пьян, я нёс чушь, я... я не знаю, что на меня нашло. Ты для меня всё. Ты моя жизнь. А я... я скотина.

— Ты правда так думаешь? — спросила она. — Про деревню, про свиней, про то, что я только смотреть умею?

— Нет! — он вскочил. — Конечно нет! Я злился на весь мир, на себя, на работу, а сорвался на тебе. Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. И если ты уйдёшь, я...

Он замолчал, не в силах продолжать.

Катюша долго смотрела на него. Потом вздохнула.

— Заходи. Только сразу предупреждаю: если ты ещё раз так со мной, я действительно уеду в деревню. Буду свиней пасти и огород сажать. И будешь потом по бутикам ходить, на красивых продавщиц смотреть, но не покупать. Потому что я тебе такого не прощу.

Пенкин обнял её так, что она пискнула.
— Никогда. Ни за что. Клянусь.

В прихожую вышла Ирина Петровна, посмотрела на эту сцену и покачала головой.
— Ладно уж, проходите. Борщ буду разогревать. Пьяницам полезно.

Борщ, который Ирина Петровна водрузила на стол, был не просто супом, а настоящим произведением кулинарного искусства, достойным кисти лучшего натюрмортиста всех времён и народов. В глубоких фарфоровых тарелках, расписанных синими цветами, дымилось густое, багрово-красное варево, от которого поднимался пар, пахнущий так, что у Пенкина, только что рыдавшего на лестнице, мгновенно потекли слюнки. Поверхность борща была покрыта тонкой маслянистой плёнкой, в которой, как в зеркале, отражался свет кухонной лампы. В центре каждой тарелки, как остров в море жидкого рубина, покоилась ложка густой сметаны, медленно тающая и растекающаяся белыми прожилками.

Пенкин зачерпнул ложкой, подул, и в эту ложку попалось всё: кусочек мяса, такое нежное, что оно распадалось на волокна от одного прикосновения, ломтик картофеля, пропитанный свекольным соком и ставший почти прозрачным, кусочек моркови, сладкой и мягкой, и конечно, сама капуста — тонко нашинкованная, сохранившая лёгкий хруст, несмотря на долгую варку. Всё это, вместе взятое, создавало во рту такую симфонию вкуса, что Пенкин, забыв о своих страданиях, зажмурился и издал звук, похожий на кошачье мурлыканье.

— Это... это не еда, — простонал он, прожевав первую ложку. — Это философия. Это если бы все овощи мира собрались вместе и решили стать счастьем.

Катюша, сидевшая напротив, молча ела свой борщ, но краешек её губ подрагивал — то ли от улыбки, то ли от воспоминаний о вчерашнем. Ирина Петровна, подперев щёку рукой, смотрела на них и думала о том, что молодость — она такая: ссорятся, мирятся, а борщ всё равно едят.

— Добавки? — спросила она, когда тарелки опустели.
— А можно? — робко спросил Пенкин.
— Можно, — вздохнула она. — Для таких дураков ничего не жалко. Лишь бы Катьку мою не мучили больше.

Пенкин посмотрел на Катюшу. Та ела свой борщ, низко опустив голову, но он видел, что она уже не злится. Просто обида ещё не прошла до конца. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Прости, — сказал он тихо.
— Ешь давай, — ответила она, не поднимая глаз, но пальцы её ответили на его пожатие.

В дверь позвонили. Ирина Петровна пошла открывать, и через минуту на кухне материализовался Мессир Баэль — в своём неизменном чёрном пальто, с чашкой ромашкового чая в руках. Он оглядел компанию, кивнул Пенкину с Катюшей и уселся на свободный табурет.

— Чую, — сказал он, — что без меня тут не обошлось. Дух ссоры витал над этим домом, а теперь витает дух примирения. Что ж, это хорошо.

— Мессир, — удивился Пенкин. — Вы как всегда вовремя.

— Я всегда там, где нужна мудрость, — улыбнулся Баэль. — Или хотя бы чай.

Он отпил из своей чашки и посмотрел на них долгим, тёплым взглядом.

— Хотите стихи? — спросил он. — Про то, что любовь иногда ломается, но если она настоящая — всегда склеивается.

Пенкин и Катюша переглянулись и кивнули. Даже Ирина Петровна замерла у плиты, прислушиваясь.

Баэль:
"Когда слова, что горше полыни,
Влетают в две души и падают обе они,
И ночь темна, и утро седей золы,
И кажется — любовь уходит в иглы мглы, —

Но если та любовь была не игрой в слова,
Она восстанет — иная, чем прежде, сперва.
Любовь, как огонь, должна обратиться в пепел и тлен,
Чтоб новый огонь из этой темницы взметнулся в плен.

Так хлебай свой борщ, и минувшее вылей в ров,
Ибо та любовь, что длится, — лишь та и есть любовь.
А если упал — вставай, и падать воспрети,
Ибо любовь — это то, что мы есмы, и зачем мы в пути.."

Он замолчал. Тишина повисла на кухне, нарушаемая только шипением газа в плите.

—  Спасибо, Мессир, - сказал Пенкин.

— Не за что, — улыбнулся Баэль. — Я только напомнил. А теперь пейте чай. И любите друг друга. Это главное.

Он исчез так же незаметно, как появился, оставив после себя лёгкий запах ромашки и улыбку на лицах сидящих.

Поздно вечером, когда Пенкин с Катюшей уже лежали в кровати в её детской комнате (Ирина Петровна постелила ему на раскладушке), Пенкин вдруг сказал:

— Кать, а ведь Баэль прав. Любовь — она как огонь. Иногда гаснет, но если подуть, снова разгорается. Я дурак, что на тебя накричал. Ты у меня самая лучшая. И не важно, из деревни ты или из города. Главное, что ты есть.

Катюша повернулась к нему, положила голову на плечо.
— Я знаю, Пеня. Я уже не злюсь. Просто обидно было. Зачем ты так про нищету? Я же не нищая. Я просто... я из простой семьи. И горжусь этим. А ты...

— Я больше никогда, — пообещал он. — Никогда.

Они замолчали. За окном шумел ночной город, где-то лаяла собака, ехала машина. Обычная жизнь. Обычное счастье. И этого было достаточно.

А на кухне Ирина Петровна допивала остывший чай и думала о том, что молодость — она и в деревне молодость, и в городе. Главное, чтобы любовь была. А остальное приложится.