Предел прочности. Глава 1. Жара

«Память противостоит уничтожающей силе времени» - Д. С. Лихачёв, «Письма о добром».


Жирная синяя электричка с серой крышей грузно тащилась через подмосковные леса, останавливаясь на каждой станции, словно переводя дух. Андрюха сидел у окна, прислонившись виском к нагретому стеклу, и смотрел, как закатное солнце размазывает по горизонту тонкую ржавую полосу. Июль в этом году выдался на редкость сухим. Трава у путей стояла желтая, выгоревшая до состояния соломы, и когда поезд проносился мимо, казалось, что от каждого стебля вздымается пыль - мелкая и въедливая.

Он не ездил в этом направлении уже пять лет.

Мать позвонила вчера днем, когда он добивал клиенту особенно сложную биомеханику на лопатке - шестеренки, прорастающие сквозь кожу.

- Андрюш, ты бы съездил, - сказала она тем особенным тоном, каким говорят о неизбежном. - Гараж дедовский разобрать надо. Там инструменты, может, что ценное. А то так и сгниет все, иль разграбят, не дай бог.

- А сами чё? - спросил он, возя иглой жужжащей машинки по коже.

- Ну, Андрюш, мы-то с отцом уже старые. Да и нога у него... сам знаешь. А тебе молодому недолго. Съездишь на денек, посмотришь. Если что тяжелое - там мужики помогут, соседи по гаражу.

Клиент под машинкой дернулся и зашипел.

- Больно?

- Нормально, брат, делай, делай.

Андрей вздохнул, согласился, нажал «отбой» и отбросил «нокию» на диван. Дед умер полгода назад, и все это время гараж стоял запертым. Мать говорила, что ключи висят в прихожей на гвоздике, и что «надо бы съездить, да все руки не доходят». У Андрея же руки доходили только до эскизов, игл и «Клинского». Но сейчас, глядя в окно электрички на выжженную землю, он думал, что, может, и правда пора. Проветриться. Отвлечься от московской духоты.

Духота, впрочем, была и здесь.

В вагоне пахло потом, нагретым пластиком и семечками - какая-то бабка лузгала их с методичностью деревообрабатывающего станка, выплевывая шелуху прямо на пол. Андрюха поморщился, отвернулся к окну и попытался вспомнить деда. Николай Иванович. Высокий, сухой, с крупными руками, в которые навечно въелось машинное масло и химикаты. В детстве Андрей его побаивался - тот редко улыбался, редко говорил, а если говорил, то коротко, рублено, будто отдавал приказы. Мать объясняла это войной. «Он там много чего видел, - говорила она, понижая голос. - Ты не лезь к нему с расспросами».

Андрюха и не лез. Потом дед стал старым, а после - странным. Начал пропадать в гараже сутками, выходил оттуда с красными глазами и пахло от него не только бензином, но еще чем-то незнакомым, непонятно-тяжелым и несмываемым. Мать говорила: «Машину свою доделывает». Но «Запорожец» так и стоял недоделанный.

Электричка дернулась и остановилась. Андрюха вышел на платформу, и жара ударила ему в лицо, как воздух из открытой финской бани.

Платформа была пуста. Ржавая табличка с названием городка - «Дрезна» - болталась на одном гвозде. Внизу, под ней, кто-то приписал баллончиком: «Жопа мира». Андрей хмыкнул и пошел к лестнице.

От станции до гаражей - минут двадцать пешком через частный сектор. Дорога шла мимо деревянных домов с палисадниками, где сохло на веревках белье, мимо ларька с надписью «Продукты», который работает, но когда - непонятно, мимо остановки, на которой сидел пацан в кепке и смотрел в никуда. Пацан проводил его взглядом и сплюнул жвачку на разбитый асфальт.

Андрей шел и чувствовал, как черная футболка с надписью «Disturbed» прилипает к спине. Воздух был плотным, как холодец, и пахло от него пылью и цветущими липами. Где-то лаяла собака, но лай был ленивым, таким же разомлевшим от зноя, как все вокруг.

Гаражный кооператив назывался «Турист». Вывеска у въезда давно проржавела, буквы читались с трудом - «Ту…и...с...» и дальше дыра. Ряды железных ворот уходили вдаль, нагретые солнцем до температуры утюгов. Андрей свернул в третий проезд и пошел считать номера.

Двадцать седьмой. Двадцать восьмой. Двадцать девятый. Тридцатый - его.

Ворота были такими же ржавыми, как у всех, только на них висел не один замок, а два - старый, амбарный, и новый, китайский, который мать купила на «Черкизоне» уже после смерти деда. Андрей достал ключи, повозился с замками, и наконец створка со скрипом отворилась.

Из нутра пахнуло сыростью, бензином, мышами и еще чем-то - сладковатым, приторным, что заставило его на мгновение задержать дыхание. Но запах тут же рассеялся, смешавшись с уличной жарой, и Андрей шагнул внутрь.

Гараж был забит.

С первого взгляда Андрюхе показалось, что это просто свалка - покрышки одна на другой, ящики с пустыми бутылками из зеленого стекла без этикеток, старый мопед «Кировец» без сиденья, мятые банки с засохшей краской, стопки пожелтевших газет, перевязанные разлохмаченной бечевкой. В углу стоял знакомый из детства ЗАЗ-965 - горбатый, рыжий от ржавчины, так и стоящий на кирпичах вместо колес, как на пьедестале. Капот был покрыт слоем пыли такой толщины, что казался бархатным.

Андрей постоял на пороге, привыкая к полумраку. Свет сюда проникал только через маленькое запыленное оконце под потолком и через открытую дверь. Он сделал шаг, и под ногой хрустнуло – стекло или бумага - неизвестно.

- Ну и бардак ты тут развел, дед, - сказал он вслух. Голос прозвучал глухо.

Андрюха прошел к верстаку - массивному, самодельному, из промасленных досок. На верстаке лежали инструменты: ключи, отвертки, молотки и какие-то ржавые детали, назначения которых он не понял. Провел пальцем по поверхности верстака. Палец оставил темную полосу.

- Ладно, - сказал он себе. - Надо как-то систематизировать.

Андрюха достал «сотик», посветил в углы. Бледный луч выхватил из темноты стеллаж с банками - тушенка, сгущенка и еще что-то консервное, но неопределимое, потому что все этикетки выцвели до белизны. Рядом висел противогаз - старый, советский, с большими круглыми стеклами. Андрей посветил на него, и на мгновение ему показалось, что стекла блеснули в ответ. Он дернул лучом - нет, просто блик.

- Начинается, - пробормотал он и поставил мобильный на верстак. - Жара, блин, уже мозги плавятся.

Он решил начать с ящиков под верстаком. Первый выдвинулся со скрипом - внутри лежали какие-то тряпки, ветхие и пахнущие так, что Андрей зажал нос. Он выгреб их и бросил в угол – сразу в помойку. Второй ящик был забит газетами. «Правда» за 1985-й, «Известия» за 1986-й, «Красная звезда» - бумага почти рассыпалась по краям. Андрей пролистал одну - передовица про перестройку, про «новое мышление», про то, как хорошо живется советскому человеку. Он усмехнулся и отложил – на розжиг мангала сгодится.

Третий ящик не открывался. Андрей дернул - заело. Сматерившись, он дернул сильнее, и ящик подался с таким звуком, будто внутри что-то оборвалось. Внутри лежала школьная тетрадь в коричневой обложке и какой-то предмет, замотанный в мешковину.

Сначала Андрюха взял тетрадь. Открыл - дедов почерк, мелкий, убористый, затертые записи карандашом. Даты: 1990, 1991, 1992... Последние записи обрывались на середине страницы. Он пробежал глазами: «сегодня снились пацаны», «железки шепчут», «надо подать записку на проскомидию». Дальше было совсем непонятно. Сунул тетрадь в карман - потом почитает.

Потом взял сверток.

Мешковина была старая, колючая, крепко перевязанная шнурком. Андрюха с трудом развязал узел и развернул ткань.

Внутри оказался кусок металла. Размером с книгу, тяжелый - значительно тяжелее, чем должен быть кусок железа такого размера, и Андрей чуть не выронил его, когда взял в руки. Поверхность была отполирована до зеркального блеска, но в ней ничего не отражалось. Вернее, отражалось не то - не гараж, не его лицо, а что-то смутное, темное, будто под стеклом ворочалась муть.

Андрей повертел пластину в руках. Края были неровные, покрытые красной ржавчиной, и оплавленные, словно этот кусок вырезали из чего-то большего. На ощупь металл был холодным, хотя в гараже стояла духота.

- Ну и чё это? - спросил он вслух.

Пластина молчала. Андрюха поднес ее ближе к свету, и на мгновение ему показалось, что в глубине мелькнуло что-то отдаленно напоминающее горы и песчаную дорогу. Но тут же пропало.

Он положил пластину обратно в мешковину, завернул и сунул в тот же ящик, решив, что потом нужно обязательно с нею разобраться. Может, дед эту штуку с Дрезненского химзавода спер. Мать говорила, он там работал после Афгана.

Андрей выпрямился, разминая спину. В гараже стало совсем темно - солнце село, и свет из оконца почти не проникал. Он посмотрел на часы на экране телефона и удивился: половина девятого. Проторчал здесь больше трех часов, а разобрал, по сути, один ящик.

- Лааадно,- протянул он озадаченно. - Завтра продолжу.

Вышел, запер оба замка, проверил - держатся. На улице было прохладнее, чем в гараже, и он с наслаждением вдохнул вечерний воздух - пахло камнями, нагретыми за день, и еще откуда-то вкусно тянуло шашлыком. В животе сразу же заурчало.

По дороге к станции он достал тетрадь и попытался читать на ходу. Но в темноте и без того заковыристые буквы совсем расплывались. Андрюха ругнулся, сунул ее обратно в карман и пошел быстрее, чтобы успеть на последнюю электричку.

На этот раз в вагоне было пусто. Андрей сел у окна, открыл тетрадь и при тусклом свете начал читать.

«17.03.90. Сегодня снились пацаны. Кричали. Проснулся в четыре, пошел в гараж. Железки постоянно шепчут. Надо записывать, пока сам не забыл, кто я».
;
Дальше шли списки имен. Десятки имен, записанных столбиком. Рядом с некоторыми - пометки: «принял», «отпел», «не отвечает».
;
Андрей перелистнул страницу.
;
«24.05.90. Сегодня - ключ на 17. Пел невнятно, с шумом, но я понял. Это Русик, свою "Калинку". Ревел, как девка. Хорошо, что никто не видел».
Андрей нахмурился и захлопнул тетрадь.

Электричка мерно стучала колесами, и в этом стуке ему послышалось на мгновение что-то похожее на ритм песни. Он помотал головой, отгоняя наваждение. Жара. Просто жара и усталость.

Дома, в Москве, он бросил тетрадь на стол и лег спать. В сне он увидел горы, в которых никогда не был - серые, каменистые, с выжженной травой. И незнакомая дорога, вьющаяся змеей.