Троянский конь из сибирской деревни

Анна Павловна потянулась со сна, шагнула к окну, резко распахнула створки; тяжелая штора, качнувшись, снесла с тумбочки на пол высокую, ручной работы японского мастера вазу, мгновенно ставшую грудой мелких осколков. Анна Павловна обомлела - ваза больше остальных заграничных сувениров нравилась Варе, та ее берегла, пыль смахивала светлой фланелевой тряпочкой, осторожно извлекая из ниши в кирпичной стене, где кто-то сделал для вазы оригинальную подсветку. Как объяснить сестре, что эта вещичка оказалась у окна? Григорьев? Нет, тогда у Вари будет новый повод высказаться о его «топорной натуре и количестве извилин». Лучше все взять на себя, мол, переставила во время генеральной уборки. Анна Павловна грустно улыбнулась, вспомнив свою жалкую попытку вернуть взъерошенной квартире прежний вид, и подумала, что надо будет спуститься к Стеше с первого этажа и пригласить ее в домработницы - женщина она энергичная, ловкая и, по отзывам, не лукавая. «Да, но Стешу придется приглашать, потому что из дома ушла Варя! - Анна Павловна тряхнула головой, прогоняя остатки сна. - Уехала в старый дедовский дом, в Подмосковье и, кажется, навсегда отключила там телефон. Так что некому и нечего теперь объяснять...»
Анна Павловна медленно сходила за совком, собрала осколки, поранив слегка палец, замотала его подвернувшимся шелковым шарфиком, так и не вспомнив, где аптечка, и остановилась посреди большой кухни, соображая, по какому поводу она поднялась так рано и что ей тут делать.
А поднялась Анна Павловна чуть свет потому, что Григорьев, торопясь в аэропорт встречать свою дочь, подсунул к изголовью будильник. С вечера Анна Павловна несколько раз просила разбудить ее, но Григорьев усмехнулся, помотал своей каштановой гривой и погладил виновато по плечу, сказав: «Поживи спокойно еще несколько часов». Она, на удивление себе, все поняла, растерялась, потом потребовала, чтобы Григорьев подготовил ее как-то к встрече, рассказал что-нибудь о девочке, но он опять усмехнулся и опять погладил ее по плечу. Такой молчун, слова лишнего не вытянуть! Он и о себе за все время не обмолвился, если б не Висюхин - декоратор театра, - она даже о его семье ничего бы не знала. Лихой Висюхин и представил Анне Павловне Григорьева месяца полтора назад: «Будет у нас осветителем пока. Мы же, сибиряки, по служебной лестнице не пешком - бегом взбегаем, все знают... А ведь правда, Анюта, какой красавец! Только одинокий, жить даже негде, по гостиницам скитается... - Когда Григорьев, смутившись, отошел, Висюхин, понизив голос, пояснил: - К семье не вернется, гарантирую, мужем будет мировым, не пожалеешь, а тебе-то пора, пора... никого не слушай - выходи, а то локоть кусать потом будешь, да поздно. Ну а что не твоего круга - ерунда! Я из той же, что и он, деревни, а уже пообтерся, навозом не пахну. Подумай».
Она думала мучительно, но недолго: искушение пережить бабье счастье, зависть, что другим удается и родить, и вернуться на сцену, не потеряв своих партий в лучших балетных спектаклях, терзали ее душу годами. Однажды она, закрыв глаза, даже дала согласие человеку, сильно ее полюбившему, но Варя это замужество расстроила: разбушевалась, наплакалась сама, довела до горьких слез Анну Павловну, успокоилась, тайно встретилась с женихом сестры и красочно нарисовала ему мрачную картину краха карьеры балерины Волошиной, убедив его в том, что семейная жизнь сгубит ее талант, а ребенок, ради которого Анюта и решается на замужество, навсегда изуродует ее - не от мира сего - фигуру. «Поверьте, - говорила горячо Варя, - я бросила консерваторию, я обжигаю кастрюлями и сковородками вот эти пальцы не для того, чтобы позволить кому-то бездумно все разрушить. И поймите - отнимать ее у театра, у ее зрителей грешно! Она создана для искусства, она ему предана и сбежит к нему, как только почувствует, что между ними встал кто-то третий».
Потому Варе ничего и не сказала Анна Павловна о Григорьеве. Привела, познакомила, и тот молча остался жить в трехкомнатной квартире, в Златоустовском переулке.

Кухонное окно выходит во двор - большой, с редкими деревьями и сохранившимся от давних времен двухэтажным покосившимся слегка домом, приспособленным жильцами под кладовки. На крыше дома ребятишки разводят и гоняют голубей, носятся по грохочущему кровельному железу, надрывая Анне Павловне сердце. Варя, наблюдающая их годами, усмехается: «Еще пока ни один не слетел, нашла о чем переживать».
Анна Павловна отвела взгляд от голубятни, сняла с медного фигурного крючка Варин кружевной фартук, надела. Где стоят кастрюли, она уже знала - варила на днях суп, но почему-то после Григорьев готовить ей больше не дал, и они стали ходить обедать в столовую на соседней улице. «Наверное, получилось невкусно, - решила Анна Павловна. - Значит, надо придумать что-то другое - не вести же маленькую гостью в ресторан». Ей захотелось пожарить картошку. Она размотала шарфик, убедилась, что царапина подсохла, достала самый большой нож и сняла со стенки желтую, выжженную бабочками и ромашками доску. Как жарят картошку, она тоже не знала и попыталась вспомнить, как это делала Варя. Зрительная память ничем Анне Павловне не помогла, но зато она вспомнила фразу: «Теперь все будешь делать сама - готовить щи из капусты, жарить картошку со свиным салом...» «Значит - с салом. Картошку жарят с салом... Но что кладут вперед? Сало или картошку?
Да и нет у них в доме свиного сала и никогда не было, сестра сердито пошутила - она же говорила эти слова перед самым уходом. Тогда же добавила:«- И не свались от усталости на сцене сразу после увертюры!» «Варя, Варя, милая, заботливая, зачем ты бросила меня? Привыкла бы к Григорьеву, он же - не плохой, смирилась бы и привыкла, и в доме был бы мир и лад. Сейчас бы ты быстренько сочинила праздничный обед, я бы успела сделать разминку, съездить в косметический...» Анна Павловна вздохнула, потом подумала, не призвать ли на помощь соседку, Тамару Тимофеевну. Она не откажется, но у плиты ей, конечно, теперь стоять трудно. Это раньше, по молодости, она часто помогала их матери - актрисе МХАТа, крепко с ней подружившись.
Анна Павловна снова засмотрелась в окно: когда они с Варей играли среди тоненьких саженцев клена в пинг-понг, а их мама ездила по гастролям, Тамара Тимофеевна готовила вкусные-превкусные вещи - пирожное, суфле, кисели... Мама такое есть боялась и не разрешала детям, беспокоясь о будущих их формах, а Тамара Тимофеевна жалела их и под честное слово угощала...
«Да, кстати, что же ей сказать о девочке? Что - родственница? Племянница, да, да - племянница. Дочь старшего брата, не забыть бы...» - Анна Павловна укорила себя за то, что не додумалась спросить, есть ли старший брат у Григорьева на самом деле - было бы хоть чуточку правдой. Лгать легко Анна Павловна так и не научилась и очень переживала, когда изредка приходилось это делать.
Кухня заняла у Анны Павловны больше часа. Когда она отодвинула на край плиты сковороду с почерневшими картофельными кусочками и огляделась, то увидела, что квартира наполнена чадом. До возвращения Григорьева оставалось мало времени, и Анна Павловна кинулась распахивать окна, удивляясь, как это у других получается бездымно и быстро. «У Вари даже молоко не убегает никогда», - вспоминала Анна Павловна, вышагивая по комнатам и размахивая полотенцем, чтобы скорее проветривалось. Ходила она мягко, привычно выворачивая ступни и плавно вскидывая руки. Такой ее и увидела Мариша, двенадцатилетняя дочь Григорьева, крутолобая, с широким смуглым лицом и нелюбезным взглядом. Она тихо поздоровалась от порога, прошла с отцом в его комнату да так и не появилась больше - уснула с дороги. К вечеру Анна Павловна уехала в театр, а когда вернулась, девочка опять была в постели.

* * *
- Чего я хочу у вас узнать, тетенька...
Анна Павловна резко повернулась от шведской стенки на хрипловатый детский голос. Была она в плотно облегающем трико, с небрежно собранными на затылке темными волосами, непокорными, норовящими вытолкнуть шпильки, с мелкой испариной на лбу. Впервые прервали ее утреннюю разминку, бесцеремонно так разглядывали, ей это не понравилось, но виду Анна Павловна не подала.
Мариша забыла, о чем хотела спросить, войдя в необычную комнату, давно превращенную в «спортзал», да еще и с зеркалами под потолок. Анна Павловна поторопила:
- Ты ко мне, Мариша?
- К вам, а к кому еще? - подтвердила кивком девочка и переступила порог. Она перевела взгляд своих серых пытливых глаз от Анны Павловны на брус, магнитофон, напольные весы, прошла вперед. Продолжать при ней занятие Анна Павловна не могла и, сняв с перекладины розовое махровое полотенце, взялась обмахиваться им, выжидая.
- Чего? Устали разве? - с недоумением и иронией спросила девочка. - А я вот, на спор, до вечера прокручусь здесь и не взмокну, как вы.
Анна Павловна пожала плечами, промолчала. Открытая спина ее озябла, но набросить на плечи полотенце она уже не решилась.
- Да, чего спросить хотела: можно мне взять в дом котенка? А?
- Какого котенка? - не сразу поняла Анна Павловна и тут же смутилась. - Ах, да, конечно, видимо - полосатого.
- Вот еще! - Мариша прошла из угла в угол, рассматривая себя в зеркалах, поворачиваясь на стоптанных каблучках красных босоножек. - Дымчатого! У меня дома такой остался, теперь тут пусть будет.
- Я в общем не против, деточка...
- Мариша я вам, так и зовите, - неожиданно сердито перебила Анну Павловну девочка, потом вдруг сбросила обувь, ловко вскарабкалась по стенке и, зацепившись носками за перекладину, повисла вниз головой. - Да и потом: я его уже взяла. Пока вы долго спали - я взяла.
- Зачем же спрашивать было? - просто так произнесла Анна Павловна, все еще надеясь побыстрее закончить занятия.
Время, однако, шло, а Мариша так и висела вниз головой, поворачиваясь телом из стороны в сторону и довольно посмеиваясь. Анна Павловна прошла к напольным весам, ступила: стрелка слегка отклонилась от нормы. «Вот как - похудела!» - удивилась Анна Павловна, помня Варины извечные опасения не переложить калорий. За калориями сестра строго и неустанно следила, записывала длинные колонки цифр в специальный журнал, плюсуя и минусуя, а после на весах развешивала продукты, прежде чем опустить в кастрюлю. Однажды все-таки Анна Павловна набрала лишний вес, Анатолий Серегин, ее партнер, определил его своими мышцами, позвонил, доложил Варе, и та ночи не спала, ругая себя за недосмотр. «Хорошо, что похудела, а не поправилась, - подумала Анна Павловна, - а то бы Анатолий опять стал ехидничать... Странно, в театре говорят, что Серегин и Григорьев очень похожи. Племенной породы, говорят, мужики. Вздыхают им вслед и шутят, что вздыхают напрасно, - они оба Волошиной достались».
- И еще одного взяла, и всех пятерых сразу, - вернула ее к разговору Мариша. - И еще кошку. Без кошки было нельзя брать - они ведь еще слепые. - Девочка соскочила на пол, но уходить не торопилась, только, сказав, отступила к порогу и наблюдала, как отреагирует Анна Павловна на ее сообщение. - Там они, - махнула рукой Мариша, - в коридоре, слышите-ка?
Анна Павловна сошла с весов и растерянно прислушалась к писку, доносящемуся от вешалки. Значит, девочка не придумала ничего.
- Во, умница! Уже кормит. Сбегала, попила молока и кормит. Я молоко в цветастое большое блюдце налила, ну, в котором большой бокал стоял, можно? - склонила голову к плечу Мариша. - Хотите кошку глянуть, тетенька?
Кошка насторожилась, увидев людей, мяукнула, сгорбила спину. Котята отпали, вовсе забеспокоились и начали расползаться в разные стороны. Мариша кинулась их собирать:
- Ну, психи несчастные, куда же вас понесло?
Один комочек оказался у ног Анны Павловны, она присела, дотронулась до шерстки рукой, улыбнулась:
- Какой мягкий.
- Во-во, самый шустрый. Да не боитесь, берите, они еще не царапаются, - разрешила Мариша и деловито подумала вслух: - Им бы какую коробку или корзину. У вас есть корзина?
- Кажется, есть, на кухне.
- Ага, тогда я их и устрою.
- В ней, кажется, продукты носят, - поторопилась сообщить Анна Павловна, но опять вспомнила, что, коль нет Вари, ходить на рынок некому.
- Ничо, отряхну. - Мариша уже несла красивую, из красноватых веток, продолговатую корзину с мягкой ручкой. - Будет мешать, да? - посмотрела она на Анну Павловну и ткнула пальцем в ручку. - Отстрижем?
- Отстрижем, - машинально согласилась Анна Павловна и пошла куда-то за ножницами. Ей захотелось быть чем-то полезной сейчас, но она не догадывалась даже, где что в доме лежит.
- А, ладно, отец отломает, - подождав немного, крикнула Мариша. - Он когда придет, не знаете?
Анна Павловна не знала. Время работы у них часто не совпадало: у Григорьева - смены, у нее - вечерние спектакли; после работы Григорьев нередко уходил к Висюхину, у которого жить вдвоем было нельзя - десять метров в коммуналке, но сидеть у телевизора - сколько угодно.
- У него много дел, - на всякий случай сказала она девочке, та подняла брови:
- Здрасте вам - «много дел!» Поди, у Висюхина застрянет. Мамка того как облупленного знает - слаборуким самым в деревне был. Теперь в шишки выбился. А ничего, мамка приедет, наломает ему как следует шею!
- Кому наломает? - испугалась Анна Павловна за Григорьева.
Мариша усмехнулась:
- Ясно - Висюхину сперва, за отца. Потом вам и еще - отцу. Мамка у меня самая сильная, корову за рога останавливает. У нас корова - дура, прет через заборы из стада.
Тот же котенок снова потянулся к Анне Павловне, по руке добрался до плеча, прижался, уткнулся крохотным носиком в ворот майки, часто задышал. Анна Павловна замерла - теплотой ополоснуло сердце, вызвало из каких-то глубин забытую нежность и жалость к этому беззащитному существу.
- Маришенька, а откуда у нас все это оказалось? - почти шепотом спросила Анна Павловна.
- Из соседнего дома. Там куда-то уезжают, ее взять не могут, мне сунули. Если б не взяла, то котят бы потопили.
- То есть как?
- Можно и в ванне. По-всякому, - серьезно пояснила Мариша.
- Господи, это же жестоко, они же живые! - вскрикнула Анна Павловна, нежно прикрывая ладонью котенка.
- Чо, жалко? - уставилась на нее Мариша немигающим взглядом. - Правда, жалко? - Что-то недоброе блеснуло в глазах, но Анна Павловна не поняла, что хотела сказать девочка. - Всего-навсего котенка жалко? А меня? Я же - человек! А мою мамку? А моего отца? Он же упертый только, а нас любит. Не вы бы, он покочевряжился бы и вернулся. Подумаешь, коса у них с мамкой на камень нашла, не в Москву же драть. Не было бы где жить, он бы скоро вернулся, а вы - пригрели!
Анна Павловна не ожидала такого от Мариши. Осторожно положила в корзину котенка и быстро пошла в свой «спортзал», прикрыв створчатые двери. Как ни в чем не бывало Мариша громко спросила:
- Есть-то хотите? Я с утра на кухне толклась, всего наготовила!

* * *
Через несколько дней, когда Мариша перезнакомилась со всей дворовой ребятней, квартира Анны Павловны стала мало чем отличаться от проходного двора. Просились на минутку - посмотреть котят, потом часами висели над корзиной, приручая каждый своего, путая, ссорясь, призывая Маришу вмешаться. Она это делала охотно, шумно и не принимая возражений.
Чаще всего эти вторжения происходили по утрам, когда у Анны Павловны шла ее непременная разминка, тогда ей приходилось добавлять громкость проигрывателю, а любопытные дети прикладывались к замочной скважине. Ей становилось неловко от постороннего глаза, и она бралась пережидать, встав у окна к ним спиной.
Бывало, Мариша отгоняла ребят сама:
- Ну чего доброго бы смотреть. Пошли лучше в казаки-разбойники играть!
И Анна Павловна все равно была ей в такой момент благодарна.
У окна к ней приходили самые разные мысли. То ей нестерпимо хотелось прежнего покоя и размеренности, Вариного заботливого окрика и ощущения своей избранности, а то подмывало прекратить эти каждодневные гранд-жете и па-де-ша, эти до седьмого пота лазанья по стенке и выворачивание суставов, чтоб не костенели, и оказаться рядом с детьми у корзины, запустить туда руки и ощущать влажные прохладные носики котят, их неумелую ласку и слабые неразумные коготки и тоже выбрать себе одного и приручить. Почему-то приходящие дети волновали ее меньше: они были уже чьи-то, замолкали при появлении Анны Павловны, опускали глаза, расступались. Видимо, против нее их настроила Мариша, а они Маришу непонятно за что уважали.
Думалось у окна и о том, что ей совсем скоро тридцать три, переломный возраст балерины: тогда она или уходит в декретный и нередко покидает сцену, запутавшись в пеленках, найдя призвание в материнстве, или навсегда оставляет об этом мысль, мирясь с будущим одиночеством. Заимев ребенка, и верно, сложно вернуть прежнюю форму. Конечно, поможет высокая техника, классические пропорции, романтический образ: о них много и настойчиво говорит сейчас критика, и Анна Павловна уверилась, что это в ней - навсегда. Но появится еще и усталое сердце, натруженное каторжной работой мышц, желание избегать смелых экспромтов, стремления к новому рывку вперед, и вскоре все увидят, что огонь в Волошиной начинает гаснуть... «Девочка моя, не просмотри миг, когда надо будет уйти со сцены... в любую уготовленную тебе судьбой жизнь», - говорила мама. Ее дублерши посчитали, что мама оказалась счастливее всех их - закрыла глаза в кресле Вассы Железновой в конце спектакля да так в нем и утихла навсегда.
И уж совсем непонятно было Анне Павловне, почему она так много думала о дочери Григорьева.
С каждым новым днем Анне Павловне все больше и больше хотелось, чтоб их отношения наладились, но девочка противилась, то и дело выпуская коготки. Злой от природы Мариша не была, это видно, но то, с чем и зачем она прилетела сюда с другого конца земли, мешало ей быть естественной. Анна Павловна понимала это и расстраивалась, уступая Марише и все-таки надеясь на мир.
Она пробовала водить Маришу в театр на спектакли, но, отскучав «Лебединое озеро», девочка объявила: «По телевизору мы такое дома не глядим. Мамка жуть как не любит балерин. Дрыгают ногами и только. Их, говорит, на свеклу бы согнать, было бы больше пользы народу».
Еле выбрав свободный день, свозила Маришу за город, на дачу подруги, в березовую рощу. Она не умилилась ни капли. «Подумаешь! Вот у нас леса - закачаешься! А тут что? Три березки, а дальше - аэродром трещит. Природа называется!»
В тот день подруга Анны Павловны догадалась, кто такая Мариша, пожалела: «Она же из тебя кровь пьет, неужели не видишь? О, нет, я бы такого не допустила - в двадцать четыре часа бы назад отправила, пока она еще чего почище не натворила! - Как ни заступалась Анна Павловна за девочку, подруга осталась при своем мнении. - Слепая ты, Анюта, она же приехала за Григорьевым, и она его увезет у тебя из-под носа. Ну, сибирячки, ну народец, знают, что делают! - Подруга даже закурила от волнения, хотя бросила год назад. - Она ведь кто выходит - твоя любезная Мариша? Она «троянский конь», а ее мать отменный вояка. На последнее пошла - дочь снарядила! А ты - слепая и доверчивая, ты не умеешь носить бойцовские доспехи».
Подруга просила дозволить ей уговорить Маришу поскорее вернуться домой, но Анна Павловна грустно покачала головой: «Не надо, пусть Григорьев сам решает... Да и не думала я, что все окажется таким сложным. Откуда было знать?»
Назад Мариша не спешила, заявив Григорьеву, чтоб и Анна Павловна слышала: «Купишь билет мне одной - порву! Останусь здесь, пойду в школу и тогда совсем житья вам от меня не будет!»
Вечером того же дня девочка забылась у телевизора:
- Тетя Аня! Гляньте, гляньте скорее! Ну смехота - и только!
Анна Павловна поспешила к ней, подошла к креслу, невесомо опустила руки на Маришины плечи и стояла так, пока она не соскочила и не подкатила поближе к себе другое, для Анны Павловны, кресло. Григорьева их трудные отношения, похоже, мало волновали - наладятся! Сам он твердо держался своего заявления, сделанного дочери в первые дни: «Домой я не поеду, материн гонор мне вот уже где, - чиркнул ладонью по горлу, - а ты живи здесь сколько хочешь. И вообще можешь совсем остаться...» Анна Павловна не узнала, чем кончился этот, и для нее важный, разговор: Мариша плотно закрыла все двери, и с полчаса они оба из комнаты не выходили. Потом, взяв хозяйственные сумки, направились на рынок, не сказав Анне Павловне, на сколько уходят. С рынка Мариша принесла среди всего пучок свежей моркови, очистила, распределила, положив в тарелку Анне Павловны вдвое больше:
- Вам надо, вон бледные какие, словно известка.
Незаметно Мариша начала разговоры о доме, о родне Григорьева, о его тракторе, который сейчас добивает Колька-оболтус: «Нашли кому передать мировую машину!» Григорьев слушал, хмурился, а Анна Павловна тогда пыталась представить его на тракторе, но при всей своей богатой фантазии не могла: импозантный Григорьев не виделся ей в комбинезоне механизатора. Он и на самом деле теперь изменился: усвоил кое-какие манеры окружающих его людей, одежда его не стесняла, словно он с детства привык к обширному гардеробу, молчаливость спасала его от поражений в извечных столичных спорах и пересудах: он только улыбался, слушая, белозубо и широко. «Крестьянское нутро и медвежья неуклюжесть», как говорила Варя, проявлялись уже реже, и то дома, провоцировала такие всплески в нем Мариша своими «чо, надоть, погодь». Григорьев, не замечая, откликался, и тогда Анна Павловна, тихо страдая, отступала в дальний угол квартиры или включала музыку, радуясь, что их не слышит Варя. А Анна Павловна перетерпит.
Вскоре однако Мариша начала нагнетать обстановку: приходы ее многочисленных друзей в ранее тихую и ухоженную квартиру Волошиных участились, они оккупировали комнату с цветным телевизором, ходили посменно, уже не извиняясь и, случалось, забывая оставить в прихожей обувь, хлопали дверьми, пользовались холодильником и туалетом. Потом посягнули и на «спортзал», выведя из строя напольные весы и сломав на шведской лестнице перекладину. Мариша запоздало извинилась, сама снесла весы в мастерскую, а перекладину восстановил Григорьев, заодно врезав в широкую двустворчатую дверь новый замок и укрепив большим гвоздем одну половину. Не знакомое до сих пор чувство досады тронуло слегка душу Анны Павловны и мешало теперь ей мило и приветливо встречать Маришиных друзей.
Потом случилось самое неприятное: ее партнер Серегин, не сдержавшись, сказал ей сразу за кулисами: «Анюта, да ведь ты еле дотянула до реверанса! Как сонная муха порхала. Ты что?» Она устало отмахнулась, пошла в гримерную, закрылась и долго сидела перед зеркалом, не шевелясь и ни о чем не думая. Серегин выждал момент, осторожно вошел, обнял за вздрагивающие плечи: «Ну, Анюта, ну, милая, прости... Сама виновата - для больших балерин непозволительно быть такой нетщеславной. А я что, я, как все, взял и брякнул. От испуга за тебя. Но мне показалось просто, что сегодня ты была труднее в поддержках, показалось...»
Варя тоже твердила, что у нее нет должного тщеславия и гордости, сокрушалась, что девочки из кордебалета звонят к ней в любое время дня и ночи, говорят ей «ты» и ведут себя как равные. «А ты же Во-ло-ши-на! - внушала Варя, - ты же прима! - Когда уходила из дому, бросила жестоко: - Впрочем, что я удивляюсь Григорьеву в нашем доме... Только с такой, как ты, и могла произойти подобная нелепость. Ввалился, как к дворовой девке...»

Что сейчас думает о ней Варя? Дошло ли до нее, что прилетела Мариша? Нет, наверное... Иначе бы уже примчалась, подружилась с девочкой и объединила бы с ней усилия...
В субботу, когда у Волошиной был сплошь занятый день: примерка костюма, репетиция, вечерний спектакль, постучалась и поманила ее за дверь Тамара Тимофеевна. Постояла на площадке, махнула рукой на свой порог:
- Идем лучше ко мне, Анюта. Знаю, что торопишься, но не Григорьеву же докладывать.
Анна Павловна, предчувствуя неладное, прошла в небольшую, всегда сияющую свежей побелкой комнатку, опустилась в покрытое потертым мехом кресло, приготовилась слушать.
- Анюта, милая, ты только не переживай сильно. Ничего особенного не случилось... - Тамара Тимофеевна остановилась рядом, присела на стул. - Я им говорила, что подобными пустяками нельзя тревожить именитых людей, но они и вовсе вскипятились: «Все мы в доме - жильцы, все давно равные!» Домком, одним словом, общественность...
Анна Павловна запахнула полу бордового, очень ей идущего халата, беспокойно сцепила пальцы.
- Словом, вызывают тебя из-за Мариши. Кстати, они уже знают, что Мариша не племянница, а дочь Григорьева, девочка сразу во дворе сказала, так что ты можешь больше не скрывать, а то неловко получится... - Тамара Тимофеевна потянулась, погладила Анну Павловну по голове. - Глупенькая, меня-то зачем обманула? Жизни не знаешь, все театр, театр, романтика, розовые облака, а берешься что-то устраивать самостоятельно... Да, насчет Мариши: они заявляют, что девочка моментально завоевала лидерство, дети только ее теперь слушают, служат ей и все ее приказы выполняют безоговорочно, в итоге - родительский авторитет подорван, все вышли из-под взрослого контроля и чем это кончится, жутко подумать. Вчера, например, она затеяла игру в колышки.
- В колышки? - переспросила Анна Павловна с интересом. - А это как?
- Да вот и я семьдесят пять лет прожила, а не знала, как. Зубами, милая, из земли. Ложатся на землю и тянут колышек из земли. Она его крепко забивает, не сразу справишься. Ну вот, пока вытянут, полный рот грязи, одежда вся испачкана. В селе, наверное, эти игры еще бытуют, а тут, согласись, дети иные, все в музыкальные школы да художественные кружки ходят. Стешин парень уже неделю за пианино не садится, сказал - оно ему ни к чему. Ну, Стешин пусть, она сама из тех краев, что и Мариша, а другие...
- Мариша - умная девочка, она все умеет, она уже прекрасно готовит обеды, а еще ребенок. - Анна Павловна подняла глаза. На днях она видела из окна, как Мариша мечет перочинный ножик: ловко, красиво, с самого дальнего расстояния, а мальчишки пробрасывают его мимо. Анна Павловна даже погордилась за Маришу - такая ловкая.
Тамара Тимофеевна как прочла ее мысли:
- Еще ножичек. Родители боятся, что скоро их дети всю полировку порушат. Входные двери уже исконопатили... Я чего боюсь, Анюта, - перешла на другое Тамара Тимофеевна, - я боюсь за тебя, если пойдешь. Григорьева домком, между прочим, не вызывает, они его постоянным жильцом решили пока не считать, а тебя обидят, я чувствую. У нас ведь председательствует кто? Егоровна, завмаг в прошлом, голосистая, она «убедительных» слов не пожалеет.
- Что же делать тогда, Тамара Тимофеевна, я, право, не знаю... - Волошина совсем растерялась. - Я, и верно, не смогу туда пойти.
- Уполномочь меня, вот что. Я схожу. Напиши, что занята вечером, что все примешь к сведению, Маришу приструнишь. Она когда от вас уезжать-то думает?
- Не знаю, не спрашивала.
Тамара Тимофеевна не удивилась: Варя, та бы все иначе сейчас решила, с Варей Мариша долго бы тут не задержалась. Тайно Тамара Тимофеевна одобряла Варин уход из дому - иначе бы все тянулось до бесконечности, а так скоро к одному придет. Когда-то надо повзрослеть и младшей сестре, окунуться в действительность, сделать какие-то выводы для себя.
- Ну я скажу, что скоро. Лишь бы их пыл сбить. - Тамара Тимофеевна вдруг повысила голос: - Да что она такое, в конце концов! Какое имеет право все вверх дном ставить, Анюта? Дай мне ее для беседы!
- Вот этого не надо, я вас прошу. Не надо... Я не вижу за девочкой вины... Если можете заступиться, я буду очень благодарна. Милая Тамара Тимофеевна, вы же сможете заступиться, правда? - Поднялась Волошина.
- Бог мой, Анюта, как ты мне напоминаешь свою мать! - опять погладила ее по голове Тамара Тимофеевна и подтолкнула легонько к двери: - Ну, что делать с тобой - попробую. Как-никак, я тоже была в домкоме.
Уже в театре Анна Павловна узнала, что Мариша слегла в постель с высокой температурой. Позвонила Тамара Тимофеевна, опять просила не беспокоиться и прислать Григорьева домой.
- «Скорую» я вызвала. Зашла к вам случайно - двери ведь Мариша не имеет привычки закрывать, а она вся горит. Мне кажется, у девочки ангина, ей глотать больно.
- Это опасно, Тамара Тимофеевна?!
- Забыла, Анюта? Мы с тобой однажды болели, без мамы. Сразу обе.
- Не помню...
- Конечно, лечить надо. Но я не знаю уж теперь - чем. Приедет врач, скажет.
- А если что другое? Что может быть у детей еще?
Тамара Тимофеевна помолчала.
- Да как и у взрослых - всякое, аппендицит, например. Тоже, слышала, температура поднимается.
Григорьева в театре не оказалось, уехал за аппаратурой куда-то, Анна Павловна попросила у директора «Волгу», сказала - срочно, сказала - до спектакля успеет вернуться
- За час до спектакля, - вежливо поправил директор, тоже уже слегка посвященный в семейные дела Волошиной. Что заболела девочка, он знал, доложила секретарша, на которую вышла звонком Тамара Тимофеевна. Водителю он велел ждать Волошину у подъезда и если что - сообщить ему подробности из автомата: спектакль срывать директор никому еще и никогда не позволял.
Когда Анна Павловна поднялась к себе, медицина была на месте. Маришу осмотрели, выписали кучу рецептов, что-то объясняли Тамаре Тимофеевне, та кивала головой, пытаясь запомнить, обрадовалась, когда вошла Анна Павловна:
- Я же говорила - ангина! Успокойся и беги назад.
Анна Павловна подошла к кровати, присела на подставленный стул, хотела было потрогать лоб девочки, но не решилась: Мариша могла при всех оттолкнуть руку или сказать что-нибудь резкое.
Молодой врач дочитал Тамаре Тимофеевне лекцию об ангине и ее последствиях, помахал всем рукой, пропустил вперед себя такую же юную медсестру и за ними захлопнулась дверь. Немного погодя вышла к себе и Тамара Тимофеевна, поняв, что Анне Павловне очень надо побыть с Маришей наедине.
Мариша лежала лицом к стене и делала вид, что спит.
Анна Павловна тихо ее окликнула, поправила сползший край простыни и задержала руку на горячем плече девочки.
- Ну что вам? - зашевелилась Мариша и легла на спину, не глядя на Анну Павловну. - Хотите знать, отчего я заболела?
- А отчего, Маришенька?
Девочка поморщилась, проглотила болезненный комок в горле, коротко посмотрела на Анну Павловну.
- От льда. Я весь лед утром из холодильника съела. Нарочно наморозила и съела, назло вам с отцом! - Снова поморщилась, придержала рукой горло. - Мне скоро в школу, а он уперся. А сам жуть как о доме соскучился, я же вижу. Мучается, да не едет, наверное, перед вами стыдится! Только все равно я его не оставлю, слышите!
Анна Павловна не могла поверить, что даже ради такой цели можно есть лед. Она сидела, опустив голову, и молчала.
- Посмотрите, сходите на кухню. Там я новый лед в формочки поставила. Снова наемся, если что!
- Не надо снова, Мариша, я поговорю с твоим отцом... Больше не надо есть лед, девочка... - Она, уже не опасаясь, погладила Маришу по волосам, по щеке, слабо улыбнулась. Мариша поморщилась:
- Да ну вас, тетя Аня, какая-то вы ненормальная. Я же могу вас укусить, а вы все гладить да гладить!

* * *
Котенка, самого непоседливого, который забирался к ней на плечо, Анна Павловна попросила не отдавать.
- А зачем он вам? Вы его голодом заморите да и замотаетесь, - беззлобно сразу и о ней побеспокоилась Мариша. Была она уже наряжена в дорогу - в яркое клетчатое платье, с вплетенными в косы зелеными бантами и с глобусом в руке, который не знала как везти.
- Может, в коробку сунем, отец? - крикнула Григорьеву, слоняющемуся из угла в угол по кухне. - Или в целлофанку, а?
- Довезем как-нибудь, - отозвался Григорьев. Два билета до Новосибирска были у него в нагрудном кармане пиджака, он запускал туда свою огромную руку, щупал их, словно всякий раз хотел убедиться - на месте ли они, но лицо его было обращено в себя, и Анна Павловна не могла понять: рад сейчас Григорьев или переживает. Ей он сказал, что отвезет дочь, уладит там все по закону и вернется. Обязательно: он привязался к Анне Павловне, она ему нравится и жить они с ней будут тихо и хорошо. Анна Павловна торопливо кивала, опускала глаза, чтобы Григорьеву было легче лгать, двигала вещи, не понимая зачем, потом побежала к себе и вернулась с красивыми мужскими часами на золоченом браслете.
- На память...
- Откуда это, зачем? - отодвинул руку Григорьев и покраснел. Но часы взял, поцеловал в щеку, оглянувшись прежде и убедившись, что Мариша не видит, вздохнул.
- Только сырым мясом не вздумайте кормить - глисты будут, - сунулась к ним Мариша и нахмурилась. Она была еще бледна после болезни, на лбу еще появлялась испарина. - Котенка не балуйте, он, кстати, мальчик, шатун будет!.. Ну да вам все равно, вам бы лишь ласкаться с ним. - Глобус никуда не лез, и Мариша решила: - И правда, так повезем. Вот все иззавидуются: у нас только в школе есть и то - старый.
- Так надо и туда было взять, - отвлекся от своих мыслей Григорьев. - Чо ты?
- А, не догадалась! - Мариша прошла по квартире, высматривая, не забыла ли какие вещи, заглянула к котятам: те спали, прижавшись к кошке, почти уже месячные, а все еще слабые в лапках. Вытащила четверых, успокоив кошку, посидела на корточках, чтоб котята притихли, и побежала их раздавать, с кем условились. Кошку решила отдать в последнюю очередь. Анна Павловна и Григорьев молча ждали ее возвращения, думая каждый о своем.
Ночью Анну Павловну разбудил котенок: он вскарабкался к ней по свесившемуся одеялу, мягко подобрался к лицу и устроился у щеки. Анна Павловна горько улыбнулась: ладно, хоть это ей осталось - что-то живое, нежное. Стала вспоминать, что ей снилось, задумываясь над увиденным, пробуя разгадать символику. Она, старая и морщинистая, в позолоченной сутане и стеклярусе, с яркими перьями в своих уже не черных, а седых, забранных в узел волосах пробует станцевать партию Жизель. Зал хохочет и улюлюкает, швыряет в нее чем попало, а она не уходит, подпрыгивая и обмирая в душе, что не умеет уже ничего, никогда не сумеет больше, но ведь должна, балерина же она, все это знают. Потом вдруг вышел Серегин, покачал головой, укорил: «А ведь предупреждал в свое время, ну-ка, Анюта, вспомни. Тебе тогда было всего-навсего - тридцать три. Могла бы каленым железом выжечь из себя это - бабье - и танцевать, танцевать, а ты раскиселилась, до чего дошла, фу, жалость какая!»
Тихонько, чтобы не спугнуть котенка, встала, выпила седуксен, обошла квартиру, усмехнулась: «Варе будет здесь работы». Полежала с закрытыми глазами, подумав о невозвратности промчавшейся жизни, о славном Григорьеве и его дочери, о ребенке, которому не суждено родиться, о новой партии в балетном спектакле, которую ей предложили и о которой она в молодости мечтала, а теперь лишь согласно кивнула и попросила все-таки прежде дать ей время подумать. Но она будет эту партию танцевать, хотя и потребуется немало усердия и физических сил.
Еще подумала, что так удивительно - у людей не пропадает это хрупкое, но извечное: тяга к прекрасному. Они приходят в театр, как на праздник, они радуются, как дети, и, как дети, рукоплещут, а уходя, уносят с собой надежду и иллюзию счастья. Разве можно было позволить себе обокрасть их в этом, если они любят все-таки ее - Волошину?
Новый сон приходил медленно, пугливо. Анна Павловна то забывалась, то возвращалась в свою опустевшую, но уже прежнюю, привычную квартиру, спокойно думая, что есть-таки у человека судьба и написана она каждому черным по белому, что бежать от нее или пробовать ломать бесполезно, а ей грешно просто, потому что не всякому такая вот выпадает. Потом она задышала ровно, все еще чувствуя щекой тепло привалившегося к ней котенка.