Записки Тель-Авивской матери

Записки Тель-Авивской матери
Роман с материнством: записки матери в Тель-Авиве и иногда комиксы.
Замысел: Записки на тему материнства. О материнстве, исцелении от онкологии, родительстве, пляжах, красоте природы, Тель-Авиве, Израиле, эмиграции, писательстве, отношениях, путешествиях, природе и любви. Счастье, грусти, радости, душе и поисках дома. Форма — заметки между делом, часто сделанные на ходу, одной рукой, пока катишь коляску.


Предисловие
Я придумала эти записки в самом начале войны, 7 октября 2023 года, гуляя с трехлетней Марсией по бесконечно пустым детским площадкам Тель-Авива. Часто это заметки, сделанные на ходу, одной рукой, пока другой катишь коляску.
В том, чтобы писать, чтобы фиксировать эту реальность, вышедшую за рамки любой нормальности, я видела свое предназначение. Везде и всегда, где возможно было написать хотя бы пару строчек, — я писала. Думаю, когда человек не идет по пути своего предназначения, он начинает умирать. А я хочу жить.

Зарисовка первая
Сегодня 11 февраля 2024 года. Что ж, я начинаю.

Кажется, я стала забывать как это вообще – писать что-то длиннее сообщения подруге или пронзительного поста в инстаграм.

Искусственный интеллект рассказал, что сегодня родился Сидни Шелдон. Может быть это неплохой задел. Он написал 78 книг, из них как минимум десяток –  бестселлеры.

Сварила джезву горького израильского кофе. Пришел муж, мы прервались на утренний секс. Нечасто последнее время такое бывает.

Пока пишу эти строки — рождается название.

Каково это, быть матерью, писателем и женой? Или просто женщиной? Получится ли мой роман сплошь феминистским?
Я не Вирджиния Вульф. Она была писателем. У меня же на рассвете редкий секс с мужем, потом мы вместе ведем ребенка в сад, потом муж идет учить иврит на морской берег, а мне всегда ехидно предлагает выбор –  пойти с ним к теплому морскому берегу или остаться в одиночестве писать роман.

Я открываю компьютер, пишу три слова и понимаю: в холодильнике фарш — надо приготовить, в стиралке достирались вещи — надо вытащить и поставить новую партию стирки. Еще подруги пишут. Хочется с ними погулять, но наши расписания тотально не совпадают. Еще надо дочку забрать из сада, чем-то покормить, и что-то придумать с ней на вечер. А тормоза на велике как-то неблагонадежно скрипят…

Все эти задачи требуют много оперативной памяти, и, собственно, решения.
Иногда удается, с помощью самоанализа, психотерапии или банального доделывания дел и додумывания мыслей эти вопросы разрешить.

Додумывать до конца я научилась на випассане. Неделя строгого поста, молчания, медитаций, отказа от чтения и просмотра экранов гаджетов не оставили ни единой лазейки, что уйти от самой себя. Я проходила две випассаны, первую в год свадьбы, вторую за год до рождения дочери. Тогда мне казалось, что это сложно.
Сейчас такое время кажется невероятным, недоступным отдыхом – целую неделю молчишь. Ничего не готовишь, не убираешь, не придумываешь. Неделя наедине с собой на тропическом острове. Роскошь! Никто не зовет тебя мамой или даже по имени, никто не просит надеть ботиночки или вытереть попу. Никто не обсуждает с тобой политику или тщету бытия. Никто и ничто не отвлекает от внутреннего потока.

Родительство оно такое — постоянно приходиться балансировать между всем.
Как будто идешь по ницшеанскому канату и даже балансировочного шеста нету.
Только руки, ноги, зубы и сверхсила материнской любви.

Любопытно, как восприятие боли меняет наше отношение к происходящему. И как разная боль по-разному влияет на то, как мы думаем об одном и том же.
К чему было все это предисловие? Все просто. Сегодня моя любимая дочь Марсия пошла в детский садик, впервые за три недели. И все свободные часы я провела за написанием романа.

Вот и отлично. Сейчас 14.55. Можно с математической точностью посчитать, сколько времени мне понадобится, чтобы написать роман в 167 страниц. А потом умножить получившееся число на 3 – по количеству членов семьи, и еще на коэффициент 1,5, чтоб учесть случайные обстоятельства. Эта странная формула только что выведена мной и не может являться эталонной. У меня получилось 69 дней. Не спрашивайте,  как. Но есть измеримые результаты: сегодня, 11 февраля 2025 года, год спустя после написания основного текста, я дописываю и редактирую рукопись. Редактура оказалось процессом более сложным, требующим большей внимательности и включенности, чем само письмо. Спасибо моему редактору.


Записка 1. Первая
Брат спросил меня:
— Ты пишешь роман?
— Пишу, — ответил я.
— И я пишу, — сказал мой брат, — махнем не глядя?

Сергей Довлатов, Записные книжки: Соло на ундервуде
1990, Нью-Йорк

Оказывается, есть состояние тупняка, которое я обожаю. В нем так легко и приятно творить – нет этого чудовищного ворочения в груди, что что-то пойдет не так и все бесполезно.
Каждый текст – выражение мыслей, метод зарисовок реальности. Я соприкасаюсь словами со своими мыслями – рождается текст.

Для меня все еще вопрос, в какой форме писать этот роман, какой он будет на вид и даже по содержанию. Вопрос скользкий, правильные буквы ускользают.
Может быть, большой жанр не для меня? Может быть, лучше сделать бизнес? Придумала только что дело, которое могло бы мне подойти: нахожу квартиры и мебель, делаю там ремонтик, пересдаю. И так по кругу.

Вся эта книга началась с двух вещей.
Первое – я гуляла со своей дочерью Марсией во время «Войной железных мечей» 7 октября 2023 года по пустому Тель-Авиву и не знала как быть и что вообще делать. Я в ужасе думала, куда же привезла своего прекрасного, маленького, сладкого, кудрявого трехлетнего ребенка? И рвала на себе только начавшие отрастать волосы.

Все, конечно, зависит от точки зрения: тварь ли я дрожащая или право имею? Думаю, что имею. Но игнорировать летающие над головой бомбы и падающие с небес осколки ракет как-то не очень получалось.

У меня есть боевая подруга. 6 октября мы провели один из самых мирных, теплых, совершенно прекрасных дней рождения, в абсолютно мирной и счастливой стране. Мы договорились утром выпить кофе. А утром проснулись от сигнала воздушной тревоги. Тут это называется азака.
Третье слово моей дочери Марсии на иврите было – азака.
С именем дочери, конечно, интересно получилось. Как-то я не учла, что Марсия – это еще и «боевая».

Дети – это дети. Им нельзя выставить условия, с ними можно либо применить силу, либо применить любовь и договориться, либо сдать свои позиции без боя.

Гуляя с Марсией часами по жаркому и пустому Тель-Авиву, мы нашли единственную площадку, где были другие дети. Бомбоубежище находилось на подземной парковке,  прямо под площадкой. Буквально первый же родитель отвел меня на эту парковку-убежище. Через пару дней уже я показывала вновь пришедшей маме, где прятаться, когда прозвучит сирена.

«Где убежище?» Это был первый вопрос любого вновь пришедшего. В Израиле оборудованные комнаты безопасности —момады — есть практически в каждом новом доме. Если их нет – нужно спрятаться в подвале, если нет и его – отойти от всех стекол и встать на лестнице в середине дома. Если вы на дороге и нет ничего, нужно лечь на землю и закрыть голову руками. Если вы за рулем – нужно оставить машину на дороге и либо бежать в ближайшее укрытие, либо лечь на асфальт и закрыть голову руками. Однажды во время сирены я смогла припарковать машину с первого раза в очень узкое парковочное место. Вне экстренных ситуаций мне такая точность, увы, недоступна.

На детских площадках я проводила бесчисленные часы, наблюдая за попытками Марсии говорить с другими детьми. Когда она звала меня пойти вместе с ней попросить самокат, я сначала спрашивала на иврите у детей, потом искала их родителей и спрашивала у них. Так мы обе интегрировались. Наш первый, самый сложный месяц проходил под звуки сирен (азакот), притушенный смех детей и остекленевшие глаза их родителей.

Пишу эти строки медленно. Чувства очень глубоко. Нужен дайв глубокой веры, чтобы позволить себе чувствовать это.

Там, на скамейке, я и придумала записки телявской матери. В тот момент никого не было рядом, чтобы обсудить со мной хоть что-то из происходящего вокруг.

Недавно разговаривала со своим другом, он оппозиционный журналист и не может вернуться в Россию. Сейчас живет в Германии и занимается исследованиями искусственного интеллекта. После всего случившегося в его жизни, он пришел к тому, что медитирует, не употребляет, а главное – встает в 5 утра.

Дочка плачет, от того что у нее уже месяц по ночам болит ушко. Она так и говорит: «Мама, у меня ушко болит». Мое сердечко сжимается от жалости в эти моменты. Очередь к лору на три недели вперед.

Идея вставать в пять утра кажется мне невероятно привлекательной, хоть и сложно осуществимой. Это мой единственный шанс стать писателем. Все остальное время чем-то занято.

В Тель-Авиве мы снимали одну из квартир в субаренду у прекрасной супружеской пары – жаркой бразильянки и тихой израильтянки.
С бразильянкой мы сразу почувствовали себя на одной волне. По секрету она рассказала мне, что они собираются завести ребенка. Я спросила, кто из них хочет родить. Она ответила, что ее партнерка.
Мы посмеялись, что отцом стать суперкруто, а вот мать – адская работа.

В нашем писательском чатике мне посоветовали прочитать эссе норвежского писателя Уве Клаусгнарда. Эссе я не нашла, но прочитала выдержки из его текстов и статью о его очень откровенных романах.
В статье было написано, что он оставил свою жену одну с недельным ребенком и уехал в отель, чтобы дописать роман.

Матери, как бы она ни старалась, от младенца семи дней от роду не сбежать. (Пишу эти строчки под нестихающий и разрывающий душу плач моей страдающей дочери).

Первый раз я сбежала, когда дочери было три недели – на операционный стол, удалять отработавший свое аппендикс. После обезболивания и перед наркозом хорошо помню свою мысль – ну хоть посплю.
В палате было восемь пациентов, в том числе женщина, мать  одиннадцати детей. Пожалуй с ее истории и начались мои разговоры с женщинами об их жизни и материнстве.
Она была единственной кто мог ходить по палате, потому что ее еще не прооперировали. Я рвалась побыстрее домой к своей трехнедельной Марсии, и для этого мне нужно было встретить хирурга, «гуляя по коридору». Чтобы начать ходить после лапароскопии, нужно было купить компрессионные чулки. Купить-то я их купила у женщины в медицинском халате. Но помочь надеть их она высокомерно отказалась. Мои мытарства с чулками длились долго. В итоге та самая женщина-мать из палаты подошла ко мне и предложила помощь. С благодарностью я приняла ее, и чулок был надет — как мне тогда показалось, взглядом. Я обалдела от скорости. Я и в здоровом-то состоянии сама на себя колготки так быстро не надеваю. Мы разговорились, и выяснилось, что у нее большой опыт заботы о человеке. Потому что она мать одиннадцати человек.
Воспоминания о родах были еще очень свежи, и я всерьез заинтересовалась, что значит родить одиннадцать.
– Мой муж пил, – начала она свой рассказ. А потом сходил с другом на собрание и пить перестал. Потом и я сходила. И как-то с тех пор наша жизнь изменилась, и я рожала деток, пока Господь давал.
Путем логических вычислений и аккуратных вопросов, я выяснила, что собрание было сектой адвентистов седьмого дня. Что впрочем совершенно не отменяет ее материнского подвига.
За надеванием второго чулка она рассказала, что у нее есть орден матери-героини, что она получает пособие на всех детей, что оформила свой уход за ними, как работу в домашнем детском саду, что старшей ее дочери 30 лет, а младшему всего семь.
Она 9 лет своей жизни была беременна.
Девять. Девять лет беременна.
И 16 лет в декретном, прости господи, отпуске.
Государство дало им большую двухэтажную квартиру. Жили они недалеко от меня. Семья у них дружная, все друг другу помогают, старшие сидят с младшими, а у совсем взрослых дочерей уже свои семьи. Одна из них — блогер в Инстаграме, ныне запрещенной в России организации.
Была еще куча интересующих меня в том момент подробностей, но они уже стерлись из памяти.
11 детей. Воистину, мать героиня.

***
Интересно, если бы женщинам в целом и мне в частности кто-то обеспечивал такие условия для работы и материнства, какие я и другие женщины создают своим партнерам, были бы мы успешнее и счастливее, чем сейчас?

***
Проснулась в 9 утра – муж адски грохотал посудой. Больше всего ненавижу просыпаться от громких звуков, еще с детства.

Лет с шести я подолгу жила у бабушки в центре Питера, ездила сама в школу на трамвае и автобусе или доходила пешком до Невского и садилась на автобус уже там. Я обожала жить у бабушки. Там никто не ругался, не нужно было ехать в школу на метро или опаздывать вместе с папой на машине. Там было тихо, бабушка всегда помогала мне с уроками. У нее было какое-то волшебно четкое расписание для моих домашек, и у нее дома получалось сделать все: и телевизор посмотреть, и поболтать по телефону с подругами, а потом и с парнями. Телефон был стационарный, красный, с длинным витым проводом. Стоял на столике между двумя обитыми бархатом старинным креслами.  Бабушка всегда готовила завтрак к моему пробуждению, и это было божественно.

Но вот будить она меня любила включив погромче радио на кухне. Как же я ненавидела этот звук. Уже будучи старше, я сказала ей, что утреннее радио делает мою жизнь ужасной, и она перестала его включать или стала делать это значительно реже. Раньше у бабушкиного дома всегда вкусно пахло ванилью и горячим темным шоколадом. Глубокий, успокаивающий, теплый запах дома. Сейчас на месте фабрики Крупской апартаменты бизнес-класса, и бабушки уже нет.

Муж со мной разговаривает по утрам в режиме перерыва между своими совещаниями. А мне все так же хочется тишины. Вся «утренняя нега» остается за скобками моей реальности. Уже давно я не просыпалась в хорошем настроении и в тишине. Не говоря уже о том, чтобы меня ждали вкусный красивый завтрак и горячий кофе, а не остывшая яичница или пригоревшая гречневая каша.
Теперь мне кажется, что встать утром пораньше – это невероятная благодать.

Да, попытки выйти из сумрака бывают разными. Смертельная болезнь, чтобы полежать в тишине – конечно! Реанимация – дайте две.
Лежа в реанимации, я ухитрялась заказывать обои в комнату, мебель, постельное белье, носки и трусы для мужа, подгузники и зимний комбез для дочери, подарки для друзей, еду домой. А еще координировать уборщиц и няню.

Среди вещей, которые все еще радуют по утрам, у меня есть кофейная пара – маленькая темно-синяя чашка  и такое же блюдце с узором из золотых цветов.
Из родного Питера я привезла в эмиграцию не так много предметов, которые создают атмосферу.
Золоченая ручка, золотая каемка.
Узоры уходящей жизни.

Вчера собиралась поехать в Ашдод к подруге. Но муж по какой-то неведомой причине не повел дочь в сад. В итоге со мной не случилось два часа моей утренней рутины: кофе, писательства, звонков и просто банальной тишины, чтобы все продумать и собрать. С трудом запланированная двумя матерями поездка так и не состоялась.

Это материнское планирование включает в себя так много переменных и задач, не всякий военный стратег бы справился.

***
Мы снимаем в Тель-Авиве трехкомнатную квартиру в пяти минутах ходьбы от моря. Она стоит 2200 долларов в месяц. Примерно 40% зарплаты моего мужа. Мой собственный доход – 150 долларов. Это пенсия по инвалидности, которую я буду получать еще 4 месяца.

Я хотела оказаться в Израиле в течение десяти лет — с тех пор как училась тут на протяжении года дайвингу, а потом изучала иудаизм, еврейскую культуру и получала неформальное образование на молодежной программе «Маса».
Хороший был год – море, пальмы, тусовки.
Когда приехала в Эйлат – первые два месяца казалось, что я герой сериала «Спасатели Малибу». Вокруг была пустыня, на противоположном берегу скалистая Иордания.
Дискотеки, виски на пляже, вино в торговом центре и на центральной прогулочной набережной. Дайверы, дайвы, затонувшие корабли, огромная манта, коралловые рифы, зеленая кровь из порезанного на глубине 35 метров пальца, «неизвестная плавучесть» имени меня. Попытки найти баланс.
Невероятные поездки неизвестно куда и с кем.  Полная свобода воли, выбора, жизни.
Там я, кажется, много писала. Еще учила иврит, преподавала английский, ходила в спортзал, бегала по вечерам до египетской границы.
Кого-то любила, по кому-то скучала, с кем-то спала, с кем-то враждовала.
Наверное, я не была так свободна никогда больше – ни до, ни после.
Это было как снова оказаться в школе, только уже взрослой. Красивой, умной, раскрепощенной и абсолютно свободной — как от прошлого, так и от будущего. 
Видимо, это и было то самое пресловутое состояние «в моменте»?

***
С одной стороны, материнство в эмиграции дается мне очень нелегко – тут только я и муж, некому «подхватить». Мы не можем сходить на свидание: некому побыть с малышкой в квартире, пока мы уйдем куда-то вдвоем. Мы не можем заболеть все одновременно и должны четко планировать свой график в зависимости от расписания детского сада.
Дочка еще слишком маленькая, чтобы отправить ее на кружок или секцию. На занятия по творчеству мы ходим с ней вместе.

С другой стороны, материнство тут дается легче.
Не нужно одевать Марсию в миллион одежек. Родители на площадке разговаривают не только о детях, но и о ресторанах, музыке, религии, политике. Тут есть приятные включенные отцы, а не только затраханные жизнью матери и алкаши, манимые скамейками.
В Питере скамейки есть только на детских площадках. На улице так просто не посидишь.
В Тель-Авиве на детской площадке можно познакомиться с тайской женой религиозного эмигранта из России, франко-говорящей няней русскоговорящей трехлетки или симпатичным отцом из Лондона.
Тут все понимают и с благосклонностью принимают мои каламбурные попытки построить фразу хоть на каком-то иврите. Тут есть те, кто говорят на иврите легко и бегло спустя полтора года в стране, и те, кто все еще просит меню в ресторане на английском после десяти лет жизни в стране.

Запах Тель-Авива – это аромат морского бриза, ярких тропических цветов, мандаринов, свежего косяка и собачьей мочи.


Конечно, тут адски дорого. И утром у детского сада ты находишь аккуратно составленные рядом с помойкой винтажные деревянные стулья, выкладываешь в сториз, берешь их для друзей, а вечером покупаешь себе оцарапанную бэушную ИКЕЮ, не найдя на улице нужный размер мебели.

По версии Форбс, в 2024 году Тель Авив самый дорогой город мира.
Люди, которые живут в ТА или окрестностях – вынужденные миллионеры. Даже если они и не зарабатывают миллионы, то тратят точно.
Не знаю, собрались ли в Израиле самые умные, или самые глупые, но точно самые богатые и амбициозные.
Впрочем, с дороговизной жить можно. В Израиле есть две вещи, с которыми невозможно примириться – это Хамас и неработающий по субботам общественный транспорт. Резюмируя, можно оставить единственный, но всеобъемлющий пункт – война, которая может начаться с любой стороны и в любой момент. Все остальное решается с помощью денег. Шаббатний транспорт решается покупкой автомобиля. А не будет войны – могут упасть и цены. Хотя, конечно, вряд ли.

10 лет я думала, как и на что тут жить. Видимо, мой вариант – бомж-миллионер. Могу принести домой с помойки штаны и винтажную мебель. Могу купить килограмм красной рыбы по цене билета на самолет. Потому что могу. Золотой миллион поневоле?


Записка 2. Материнские рифмы, иерусалимские хокку

У меня получилось уехать.
Не в Ашдод, а в Иерусалим.
Режим тишины был необходим.

***
Он не восстал через три дня после убийства императором.
Не стал нынешним Иисусом.
А мы не станем новой нацией.

Машиах опять не пришел.
Он, наверное, перевел часы не в ту сторону.
Он удаляется от нас.

Я не понимаю реальности
Ее строгость и стройность ускользают от меня.
Кажется, вот-вот сейчас я познаю единого Бога и закон Всевышнего –
Пойму ядро мироустройства.
Из концепций и складок теорий.
Сложу единый мир,
Язык, который все поймут.

***
Даже в Лондоне нет королевы.
Одна королева умерла, когда стало ясно – я больна.
Другая королева ушла, когда новая я пришла.
Бабушка,
Так любила я тебя.
Мне дали второй шанс
Его я возьму и счастлива буду.

Записка 3. Любовь к стране
Как мать в «декретном отпуске», я не представляю, какая должна быть структура у этого романа. Как писать и о чем писать, чтобы хотелось писать и чтобы было интересно читать. Женщины так много берут на себя, так много делают и так мало ценят себя, что показать внутрянку такого романа  – это показать свою внутреннюю жизнь, в том числе материнскую.

17 марта 2024 прошли выборы президента РФ. Выбрали сами знаете кого.  Мы пришли с сестрой на избирательный участок в российское консульство Тель-Авива в 8.20 утра, простояли в очереди минут 40 и в 9 часов вышли, отдав голос за свободную Россию.

В общем-то после этого воскресенье складывалось очень стремительно – проводила сестру в аэропорт и плакала пару часов от того, что она уехала, а я осталась одна в своем бушующем мире эмиграции. Без поддержки и мягкого тепла любимого человека.

К двум часам дня вернулась в Тель-Авив, забрать дочь из детского сада.
По плану этим собирался заняться муж, который отправился на избирательный участок сразу за нами, к половине десятого. Но очередь достигла критического размера и у него появились все шансы не управиться за 5 часов. В итоге он прибежал почти вовремя, вместе с мамой марсюшиного однокашника. Запыхавшись, они рассказали мне, как пробирались сквозь очередь, как она забыла загранпаспорт и поехала обратно, а вернувшись обнаружила хвост волнующейся очереди уже у следующей улицы. Пробежав до заветной лесенки, она увидела Серегу. Только уверения в том, что он ее муж, позволили ей вклиниться в очередь.

Втроем, плотно склонившись над одним телефоном, мы смотрели на разрастающегося дракона очереди на выборы. Его хвост начал загибаться за угол, к площади.
Видео-ролики с призывами голосовать за «Свободную Россию» и радостное настроение человеческого дракона вселяли надежду – вдруг, ну вдруг, ну может быть…
Весь день мы смотрели новости, данные экзитполов, сториз друзей из других городов Израиля и других стран.

Вечером в гости зашла подруга, которая приехала к посольству к полудню и стояла очередь до восьми вечера, успев впрыгнуть в последний вагон голосующих. Она говорила, что настроение людей было супер-радостным и что это стояние на набережной Тель-Авива стало одним из самых патриотических переживаний ее жизни.

Результаты выборов в России 2024 всем известны.

В ночи у меня случился гипертонический криз – давление 220/140. Кажется, это высоко. Мы попытались вызвать скорую, но в итоге отменили. Я поняла, что сил на это у меня нет.  Муж неимоверно паниковал: давал мне телефон поговорить по-английски, потом на иврите, с трудом искал лекарства. Короче, испугался по полной, и не очень понимал, что со мной делать.

Накануне отъезда сестры мы пошли с ним погулять вдвоем. Это была странная прогулка. Свидание провалилось, как гнилой пол под прыгающими тодлерами: вышел разговор, полный взаимных обид и претензий. И, с невероятной, прозрачной ясностью, я еще раз увидела, насколько мы разные и как по-разному каждый из нас оценивает нашу совместную жизнь. Мне захотелось разъединиться с ним, стать максимально независимой и свободной — от него и от кого бы то ни было. Я совсем не уверена, хочу ли встречать с ним старость. И осознаю, что мне не подходит его ритм жизни – слишком медлительный.
Отношения с мужем – странная штука. Все держится на невероятно хрупком балансе любви, обязанностей, долга и манипуляций. При этом когда мы работаем в команде – результаты просто ошеломляющие.

Голова после очередных выборов пуста. Вспоминаю Россию 2012-2013 годов. Я жила в Москве, работала, путешествовала, снимала небольшую комнату в центре, путешествовала всегда и везде, когда могла и не могла. Мир был радостным, открытым.
Или я была такой?



Я придумала стать писателем еще когда мне было пятнадцать лет. Я писала и читала каждую свободную минуту — в метро, на улицах, на переменах, дома. Много писала и читала. Все форзацы моих книжек исписаны заметками и мыслями. Проблема была лишь в моей неуверенности в себе: я не могла поверить, что кому-то будет интересно узнать мои мысли – ведь это всего лишь мои мысли.  Просто мысли девочки из холодного города, продуваемого ветрами с мелкой моросью дождя. Из Петербурга.

В Питере я родилась, умерла и родилась заново. Родилась у мамы, умерла от рака, и возродилась, словно птица Феникс.

У меня новая фамилия. Моей прабабушки. И моя мечта жить в Израиле все же на несколько шагов ближе, чем раньше.

Бабушка умерла в августе, и это самое больное и тяжелое переживание за всю мою жизнь. Бабушка – навсегда в моем сердце и воспоминаниях.

***

Проснулась в пять утра от боли в руках. Походила-побродила, села за редактуру. Прохладно, все спят. Можно спокойно писать в тишине еще часок. На завтрак у меня пол пачки чипсов и позавчерашний кофе с кипятком.

В Израиле есть много сложных, неудобных, непонятных моментов. Когда я была тут на «Масе» – думала, что понимаю Израиль. Прошло 10 лет, и я ничего не понимаю. Изменилась я. Изменилась страна.
Смотрели «Орел и решка»? Там двое ведущих приезжали в новую страну, в аэропорту подкидывали монетку и определяли, кто будет жить на сто долларов, а кто — с безлимитной карточкой?
Мне всегда казалось, что приключения того, кому досталось всего сто долларов, гораздо веселее.
В какой сейчас категории я?
Однозначно – бомж-миллионер, представитель уехавшей интеллектуальной элиты, золотого миллиона, которые уже потратили свои рублевые запасы, а шекелевые еще не накопили. Вопрос денег стоит у всех супер остро. В Израиле нам с моим мужем, тим-лидом и айтишником, не зазорно съесть кексик, заботливо выставленный кем-то на скамеечке.
Тот кексик мы нашли в одном из самых дорогих районов Тель-Авива. В закрытой заводской упаковке, даже с игрушечной маской внутри. Праздничный пуримский кекс. Там мы снимали квартиру по цене стильной мансарды на Крестовском острове. Все детские вещи нам подарили, или мы сами нашли их бесплатно.
В Израиле можно прийти в пятикомнатную квартиру за бешеные деньги, и она будет завалена всякими штуками, найденными на помойке. Мы с подругой называем это «Free Tel-Aviv Sale».
Некоторым русскоговорящим эмигрантам, на вопрос откуда у меня та или иная вещь, отвечаю, что подарили тель-авивские друзья. Что ж, в целом, это правда. Даже велосипед, задорно выкрашенный нами с Марсией в модный цвет тиффани мне подарил странного вида дедушка, выносивший его на помойку.
 

Записка 4. Овца Зинаида
Вчера одна из голов моего Змея Горыныча напомнила мне, что я уже давно не дилетант в писательстве. На меня снизошло, что я могу не прибедняться. Писать как есть – во всю силу опыта и возможностей. Из песни слов не выкинешь – 4 года журфака, 15 лет работы журналистом и редактором. Тексты, изданные эссе, своя колонка о евреях по всему миру. Маркетинг, коммуникации, связи с общественностью и даже работа телесным терапевтом – все это о человеческих историях, так или иначе облеченных в слова.

Поэтому быть тут ещё одной книге.
О приключениях овцы Зинаиды. И ее знакомца, козла Олега.

Овца Зинаида
Овца Зинаида пришвартовала борта
Сегодня травы зеленой
три пуда ухватила она

Жила Овца Зинаида совершенно одна
И вдруг повстречала она – козла
Олега.

Эротический роман
мог бы быть здесь
но нет.

Овца Зинаида сказала козлу
– Тебя, о мой мудрый, так сильно люблю

Но вот незадача у Олега козла
Сердечная чакра совсем не та

 Уж и козла он завел своего
 Арсением кличут его

Была безутешна Зинаида Овца
Ходила, бродила, мычала она
Но вдруг трын-траву у дороги нашла

Слизнула, курнула и дальше пошла
Такою тропою она
Не надо теперь никакого Олега Козла!

Долгий путь к счастью
Прошла овца
В разных странах пожила Зинаида

Много видала, пять языков узнала
И вот к счастью пришла
Дом построила и в нем зажила

Романы писала,
Уют стерегла
Сад красных роз завела

Потом повстречала Барана Иа
И от него
Трех ягнят родила

Иа был хороший баран
Однажды его чуть не съел шакал
Но он лягнул его и сбежал

Иа жизнь ценил, водки не пил
И Зинаиду овцу
беспросветно любил

И стали они жить поживать,
рожать все новых и новых ягнят
Открыли ферму

Стали сыр продавать,
да пьяный кефир в подполе
гнать

Козел Олег
Так козлом и остался.
Истинной жизни так не познав
Ушел он бродяжничать в диких горах

Однажды увидел он ферму Овцы Зинаиды
Пришел к ней
Но какое с козла молоко?


Когда в ночи пишешь роман и понимаешь, что выбор стоит между искусством и сном, надо выбирать сон.
Но я выбираю искусство.
Поэтому Овца Зинаида останется с нами.
Записка 5. Материнские беседы
На пути мне часто встречаются истинные учителя, и я беру максимум от каждого.
Интересно, чему они учатся у меня?

Пока пишу эту книгу, постоянно разговариваю с людьми. С женщинами и их детьми. На берегу живописнейшего озера Больсена я говорила с англичанкой из Лондона, живущей в Риме. У Стены Плача свою историю мне рассказывала ортодоксальная еврейка из Канады. На детском дне рождения в Тель-Авиве, где я была знакома только с Марсией, мы говорили о материнстве с немкой, живущей половину времени в Мюнхене, а вторую с мужем в Израиле.
Я говорила с матерью, решившей жить в России; с женой харидимного еврея, невольной матери двоих; с храбрейший из женщин, решившейся на ЭКО в 40 лет и без партнера. Я взяла краткое интервью у двух геев и матери их двоих детей. Говорила с отцом, жена которого трагически умерла, когда их дочери было 10 месяцев. Сотни микро разговоров о том, что такое родительство. Все эти люди говорили мне многое, разное и схожее. Но главное — в их словах было много о любви.

Оставлю вопросы, которые я им задавала, тут, чтобы каждая женщина могла спросить себя о себе.

Чему ты учишься у себя?
О чем ты любишь говорить с собой?
Какое твое самое любимое дело наедине с самой собой?
Что ты больше всего любишь в себе?
По чему ты больше всего скучаешь из своей жизни до детей?
Чему новому научили тебя твои дети?
Что ты больше всего любишь делать со своими детьми?
Что ты больше всего любишь делать в любой ситуации и в любом окружении?
Твой спасательный круг?

Чему ты учишься у меня?
О чем тебе нравится говорить со мной?
Молитва тель-авивской матери
Щелчок зажигалки, прикуривающей косяк.
Щелчок кольца, отрываемого от банки кока-колы зеро.
Щелчок – дверь закрылась, будто затвор автомата.
За ней –  плачущие глаза дочери.
Отвела ее в детский сад утром.
Не знаю, как муж это переживает.
Нужно становиться и оставаться эгоистом,
Чтобы выцарапать время на жизнь,
Чтобы любить своих детей.

Господи
Сегодня ты говорил со мной
Спасибо, Господи
Сегодня я получала ответы от тебя
Спасибо, Господи
Спасибо за сегодня.

Быть с детьми — это привилегия.
Вот что я поняла в Тель-Авиве.
Смысл — на границе контакта с реальностью.
Бог – это глагол.
Записка 6. Город свободы
Сегодня виделась с четырьмя тель-авивскими матерями.
Все они русскоговорящие.

В Израиле у меня есть только одна подруга с ребенком, у которой нет партнера. Ей 41 год. Она выбрала осознанный путь соло-материнства, сделала ЭКО и родила.
Такая храбрость меня невероятно поразила. Как и отчаянность этого поступка. Она сказала, что всю жизнь мечтала о семьи и детях, и к 40 годам поняла, что подходящего для этой цели партнера так и не встретила. Тогда она и решилась на ЭКО.
Я видела ее сына, когда ему было три месяца. Невероятно красивый малыш. С глубокими голубыми глазами, смотрящими куда-то в точку сотворения мироздания.
Она всегда мечтала о большой семье, где будет много детей. Она планировала родить первого ребенка, а спустя год сделать второе ЭКО и растить уже двоих.
Она гражданка Израиля и Германии. В Германии человек, не имеющий партнера, не имеет права на ЭКО, а в Израиле имеет. С началом войны 7 октября она уехала с сыном к родителям. Одной с трехмесячным ребенком и собачкой сложно выбегать из квартиры по 6-8 раз в день в мамад или миклад. Первое — «бомбоубежище», второе — «подвал», который в израильских домах строится так, чтобы можно было прятаться от бомб и осколков.

Вторая подруга уже десять лет вместе со своим партнером-израильтянином. Она беременна. Говорит, что пока не родила, еще не мать, но это не так. Когда только узнаешь, что внутри тебя зарождается жизнь, женщина меняет свое поведение, порой, незаметно от самой себя.

Еще две женщины, с которыми мы общаемся, – мамы марсюшиных друзей из детского сада. Две эмигрантки со времен все продолжающейся в России войны. 
Задаю им разные вопросы, например: «Каково это, растить ребенка в одном из самых дорогих городов мира»?
В Тель-Авиве и правда живут только богатые люди.
Цены на все – высокие. Приятель из Шлиссельбурга увидел очередь в одном из центральных ресторанчиков и предположил, что там, наверное, дешево. О нет, ответила я, там просто вкусно. А дешевого тут ничего нет.
Ты покупаешь или то, что хочешь, или просто самое дешевое, потому что разницы в качестве скорее всего нет. Или она незначительна.

Тель-авивская мать из Рамат Гана (он считается другим городом, но фактически – это район Тель-Авива) считает, что в Тель-Авиве надо жить семьей.
Другая мать, живущая в Израиле больше 30 лет, говорит, что этот город – идеальный для того, чтобы растить детей. Здесь сотни прекрасных городских праздников, в том числе бесплатных уличных. Здесь море, пляж, зелень и великолепные детские площадки, освещенные и днем, и ночью.
Здесь хорошая погода с сентября по июнь. Зимой два месяца идут дожди, и становится похоже на наше питерское лето и начало осени. Июль и август очень жаркие, и можно уезжать в Питер смотреть на озера и окунатся в прохладную зелень сосновых лесов.

Когда я приезжала в Израиль в прошлый раз,  я провела лето в Иерусалиме. Это горный город, вечерами там много прохлады, ветров.

Мне нравится отношение к детям в Израиле. Им все рады, они могут вести себя как хотят и выражать свои чувства, как им нравится. В основном, конечно – громко. Здесь они растут свободными.
 
Записка 7. Иерусалим
Мы в Иерусалиме.

Мое материнское время складывается довольно странно. У меня все время связаны руки. Хотела написать — заняты, но они именно связаны самыми настоящими узлами шибару. Публикуя свои тексты, радуюсь тому, как растет дочь я развязываю себе руки.
Мое материнское время — очень дорого. Оно растянуто и бесконечно.

Я в самом древнем городе и столице мира, с дочерью и мужем

Это первое наше совместное путешествие по Израилю в качестве новых репатриантов. И в качестве семьи.

В аэропорту Израиля нам сразу выдали паспорт на всю семью. А еще нам с мужем сделали общий счет в банке.
В России такое никому бы никому и в голову не пришло, тем более на государственном уровне.
Здесь семья — это нечто другое.

Израиль какой-то невероятный. Земля, где пространственно-временные переходы связаны в плотный клубок. Этакие черные дыры истории, культуры, религий, территорий и календарей. По еврейскому календарю сейчас, например, 5784-й год. В иудаизме используется солнечно-лунный календарь: здесь месяцы лунные, а год обычный, составляющий один оборот Земли вокруг Солнца. Считается, что такое летоисчисление ведётся от начала сотворения мира, и потому оно является официальным в Израиле.

Здесь проезжаешь три остановки на автобусе — и из вполне себе европейского города оказываешься  сначала в Азии, а потом и в Африке.
Садишься на поезд и приезжаешь куда-то в Осло, с его самым глубоким метро в мире.
Еще три остановки трамвая — и ты на древнем иранском базаре. Три пролета по лестнице — и вот тебе Византийская Империя, еще два вниз и направо — древний Иерусалим.
Стена Плача — она же Западная Стена — словно камень в вечности. Стоит в безвременье, на горе, от которой и сотворен весь мир.
Она в точке сингулярности. В точке сотворения Вселенной.

Здесь я с благодарностью познаю и осознаю весь опыт, подаренный мне.

Недалеко от Стены Плача, в районе, где живут, в основном, американские евреи, я взяла интервью у матери четырех детей, родом из Канады. Пока мы с подругой  рисовали и болтали сидя на площади у синагоги «Хурва», к нам трижды подходил мальчик лет трех-четырех, и на третий раз я догадалась спросить его, может быть он хочет порисовать.
И он ответил «да».
И стал рисовать акварелью.
Минут через пять подошла женщина с замысловато закрученным платком на голове, выдающим принадлежность к иудаизму, его мама.
Удивленно села рядом и сказала, что это невероятно, что он спокойно сидит и занимается чем-то дольше, чем три минуты. Мы разговорились.
Наоми живет в Израиле 17 лет, первенца родила в 27. Сейчас ей столько же, сколько и мне, – 36. У нее четверо детей: две старшие дочери и двое мальчишек.
Я рассказала, что пишу роман о материнстве, и попросила ее поделиться ее опытом родительства. Ее сынишка увлеченно рисовал, и она согласилась.

– Дети научили меня огромной работе над собой, они — наше зеркало. Ты знаешь, большинство женщин тут, рядом с этой площадью, имеют по 8, 9, 10 и даже 13 детей.
Наоми снимает жилье тут, в самом сердце мира.
– Очень большие семьи живут в очень маленьких для них квартирах, но они платят за то, чтобы быть здесь, рядом с Западной Стеной храма. Как ты думаешь эти женщины справляются со своими детьми? Они живут тут коммунной, где все знакомы и очень  поддерживают друг друга.


Наоми из Канады. Она выросла в огромном загородном доме. Рассказываю ей про свою дачу, балконы, леса. Обе смеемся.
– Да, в моем детстве было именно так. 
– И как тебе после лесов, озер и просторов жить тут? – спрашиваю ее я.
 Жизнь в этом месте – для нее нечто особенное.
– Это как растить ребенка в восьмидесятых, – говорит она.
– В восьмидесятых? – удивляюсь я.
– Да-да. У детей нет никаких лишних технологий. Они не смотрят телевизор и не играют в гаджеты. Они играют в хоккей, в футбол, катаются на велосипедах, все вместе, большими шумными компаниями. Они уходят играть на улицу утром и возвращаются с наступлением темноты, счастливые, довольные и уставшие.

Другие дети – как экран для них.

Наоми приехала в Израиль, потому что она еврейка.
– Мои родители из Канады. Мама всегда праздновала шаббат. И это стало для меня очень важной частью жизни. Кстати, я никогда не даю детям рисовать дома, потому что  ненавижу беспорядок.
— Акварель – лучшая краска для дома. Ее легко отмыть.
Смеемся. У материнства нет границ языка и культуры. Любовь — то, что объединяет всех матерей мира.
— Я хочу чтоб мои дети были счастливыми с самими собой, знали себя.
– Чему твои дети научили тебя?
– Мои дети, они как подарки. Самая благодарная человеческая работа – это растить детей. Они зеркало всех вещей, над которыми ты должен работать. Они такие умные.
Моей дочери 7 лет, она говорит мне не кричать: «Как мне научиться не кричать, если ты все время кричишь на меня? Какой пример я вижу?»
– Моя дочь порой говорит моему мужу такие вещи, которые у меня самой сказать не получается. Когда я хочу прикрикнуть на нее, я сдерживаю себя и стараюсь понять: где я не права, как я могу сделать иначе?
— Когда у тебя дети, у тебя нет выбора, работать над собой или нет. Мои дети – это моя работа фул-тайм. Для меня быть живой – это растить моих детей.


Иерусалимская мать, сменившая бескрайние лесные просторы на маленькую квартиру в Иерусалиме знает, зачем и для чего она это делает.

Все интервью мы сидим на площади в трехстах шагах от Стены Плача. От нее нас отделяют три лестницы и несколько сотен метров. Для евреев это самое наполненное место на земле.

Записка 8. Художница и мать троих
Разговор задумывался мной как интерью, даже вопросы были мной скрупулезно подготовлены. А вышел душевный разговор.
Варе  37 лет сейчас.
 – Это первый возраст, когда мне стало немного некомфортно, как будто это много, это возраст, когда ты уже взрослый.

С Варей мы познакомились на детском дне рождения.
В Израиле детский день рождения – это пикник в парке или на улице, прямо на детской площадке, если позволяет погода, а она чаще всего позволяет.
На дне рождения собирается много детей разного возраста и происхождения. Родители пьют вино где-то неподалеку, а дети наконец-то заняты друг другом и бегают вокруг.
Однажды я ходила по Парку Независимости, в пяти минутах от дома, и встретила огромную компанию своих знакомых и друзей Марсии. Сначала я узнала ребенка. Оказалось, что празднуют два разных дня рождения, где я знаю всех детей, потому что мы все вместе рисуем дома у Варвары по понедельникам и пятницам.
Последние полтора месяца мы с Марсией ходим на занятия дважды в неделю, без пропусков. Как только я произношу «рисовать», Марсия  молниеносно седлает свой скрипучий зеленый велосипед и мчится в сторону дома Вари.

Я называю встречи с Варей занятиями по творчеству. То, что она делает, сложно назвать просто рисованием. Встречи гораздо объемнее, глубже. Варя учит спокойствию и свободному взгляду на творчество, без всяких границ. С ней рядом кажется, что можно создать все из всего и что я – талантливый художник.
За некоторое время до знакомства с Варей я определила свои цели на ближайшие двенадцать, а может и больше лет.
Они кажутся такими простыми на первый взгляд, всего-то: мое счастливое материнство и счастливое детство Марсии.
Кажется, ну чего тут?
На деле – задача супер объемная. Счастливое материнство и счастливое детство включают в себя мое развитие как личности, финансовую стабильность и независимость, любимое дело, собственный дом, безопасность и качественное, интересное нам обеим время вместе с дочерью.
 
Искусство – это то, что требует сейчас время.
Мы встретились с Варей вне стен ее творческой лаборатории и без детей. Пока я искала кафе, в котором мы встречались, навигатор  показал, что я якобы в Бейруте. Гугл карты из-за войны порой перемещают в пространстве и времени без твоего желания и ведома.

– В первую очередь хочу поблагодарить тебя за твои занятия. Они стали для нас с Марсией местом, где мы обе творим. Даже я начала там рисовать.
 – Спасибо! Я вам всегда рада!
– Где ты находишь силы, когда их нет? Как ты умудряешься следить за тремя детьми разного возраста и разных интересов, хорошо выглядеть и работать и создавать безопасное пространство для творчества, причем не только твоего собственного, но и твоих маленьких учеников?
– Думаю, это некая способность создавать «распушать»  волшебство.  Для меня жизнь – это все сверх. Все чуть-чуть выше обыденного это и есть жизнь. В жизни – это все сверхжизнь. Поесть в кафе, а не дома. Или поесть дома что-то специально приготовленное. Или из красивой, специально купленной тарелочки.
С детьми всегда надо что-то делать, и я прилагаю чуть больше усилий, чтобы создать из необходимых рутинных дел приключение. Если в спальне сломан кондиционер можно перенести матрасы в другую спальню, а можно принести их в гостиную и спать там всем вместе, построив и украсив там временный дом.
«Я могла бы прожить без необходимого, но без лишнего – не могу».   
Должен быть праздник, Фраза Марии Антуанетты «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!» – мое кредо. В детстве мама меня упрекала в том, что я хочу есть вкусное всегда, и чтобы был праздник. Все это считалось плохим.
Я стала взрослой и поняла, что так жить не обязательно и в моих собственных силах строить собственную жизнь так как я хочу.
В моей системе ценностей нет желания денег, мне не нужно бриллиантов или яхту, но я хочу иметь то, что мне нравится в тот момент, в который мне нужно. И для этого нужно даже больше, чем удовлетворение базовых потребностей.
 
 – Что для тебя забота о детях?
 –  Заботиться о детях в каком-то общепринятом смысле для меня – это усталость.
Организовывать безумие, дать пространство и безопасность для свободного творчества практически в любой ситуации – в этом я как раз и нахожу радость и заботу о детях.
Для меня самая страшная фрустрация – это делать как надо. Это началось с самого рождения моего старшего сына, сейчас ему 12. Я так старалась быть хорошей мамой, и все сразу не получалось так как надо и как принято: приучить его к пюре из кабачка, сцеживаться и кормить по часам. А с ним все не получалось так как надо.  Он родился зимой и все вокруг говорили – как здорово, ты его покормишь, спеленаешь и в теплом костюме и коляске отправишь на балкон, и он будет там спокойно три часа спать. Я так и делала, а через пять минут он орал и не спал вообще. В итоге я нашла единственное положение, когда он был спокоен – я работала дизайнером, сидела за компом на большом кресле, а он лежал на большой подушке на моих коленях и с грудью во рту, и только так он не орал. Во всех остальных вариациях успокоить его было невозможно.  Я смотрела «Декстера», когда кормила старшего сына. Я считаю очень важным кормить грудью ребенка тогда, когда он этого хочет, и в целом показывать, что это нормальный процесс, и не демонизировать его, потому что он довольно естественный. Не надо смотреть на то, как женщина кормит грудью грудничка, но он действительно не может потерпеть.
– Как вы выстраиваете отношения и обязанности по воспитанию детей с твоим партнером?
– Однажды, когда у нас уже было двое детей мы поговори с мужем, и он сказал, то ему хотелось бы горячей еды и порядок в доме. И я честно ответила ему, что то, что он видит – то есть никакой горячей еды и никакого порядка – это мой максимум.
И если это непримиримо и противоречит его принципам, он может даже снять себе отдельную квартиру. С тех пор у нас появился третий ребенок и мы все эмигрировали в Израиль.

При интенсивности моей жизни тело все время напоминает мне о себе какими-то мелкими болячками, конъюнктивитом или отитом. И конечно когда все болеют, я тоже болею, только на ногах. Это одна из самых сложных частей материнства. Меня все время зовут, и я иду на этот зов.
 – Как ты выдерживаешь в таком объеме дела?
– В моем детстве всегда было нет. Меня очень сильно наказывали. И если было очень хорошо, то потом всегда следовало очень плохо. Если весело, то дадут по башке, если ели вкусное, то потом ругали. Было очень много бытового насилия, например если снимали свитер, то клацала челюсть,  надо было все время быть милым и приятным для родителей. Мне это удавалось очень плохо, моей сестре немного лучше. Поэтому я не всегда могу говорить детям нет, и мне сложно держать свои границы. Мои друзья иногда говорят мне, что я должна создавать этот фрейминг для детей и быть с ними строже.  Это очень сложно для меня.  И это про мою способность позволять на моих занятиях творчеством пространство для всего. Если бы у меня было больше потребности в структурировании и порядке, вряд ли бы я смогла создать такое  свободное пространство.
– Однажды,  беременная Марсией ехала под дождем и подумала, что никогда не буду для нее такое мамой, как была моя мама. И сама для себя я буду другой мамой. Хотя в детстве она очень старалась дать нам лучшее из возможного.
– Все мамы стараются, это тоже правда.
– Сейчас я стараюсь не говорить нет, просто так, потому что мне не удобно. Если дочка плачет где-то на улице я сажусь рядом с ней прямо на асфальт и прислушиваюсь сначала к себе, чтобы понять, что я чувствую сама, потому что я тоже часто бываю фрустрирована истерикой, и я успокаиваюсь и нахожу слова для дочери, так чтобы она правда почувствовала и поняла, что с ней происходит и успокоилась. Есть несколько ситуация, когда я сначала говорю нет, и потом объясняю почему – это ситуации, связанные с безопасностью. Например на красный свет идти нельзя и это непреложное правило, золотой стандарт. Иногда мы с ней стоим на перекрестке и все идут на запрещающий сигнал, кроме может одной какой-то мамы, потому что это правда важны. и мы с это рандомной мамой так понимающе подмигиваем друг другу.
– Скажи, когда ты начала заниматься творчеством и вообще поняла что хочешь стать художником? Каков был твой профессиональный путь?
– Я с детства рисовала, И в моей семье такая ситуация – мой отец – художник перформансист. Он много работал с деревом, с куклами. И он вообще не очень хотел детей, а с мамой они были очень близкими друзьями. И маму очень привлекало его творчество. Сейчас я как взрослая женщина, понимаю, что мне это уже скучно. Мама очень творческий человек, но у нее творчество сугубо практическое. Она архитектор.
 – Сколько вы уже вместе с мужем?
– Мы вместе уже 15 лет, но сейчас я вижу, что мы совсем уже другие люди, совсем не те, которыми познакомились в юности. Я бы даже могла разделить это на периоды. Люди которые встречались до детей, потом мой первый и второй декрет, когда муж очень много работал и его часть просто не было в стране. Потом люди которые пережили ковид, потом переживаем двойная война и эмиграция.
 – Как вы это переживаете?
 – Я с 14 лет с психотерапии, у меня было несколько неудачных попыток суицида и родители начали водить меня к разным психологам, за что спасибо им большое. Моя мама тоже очень старалась. старались быть лучшими родителями для нас.
Я считаю, что материнство имеет смысл, если ты стараешься от него все время получить удовольствие.
Дети дают очень много, если ты умеешь брать
Ты смотришь на пейзаж, и ты должен уметь брать, и от родительства в том числе.
Я так понимаю моей маме родительство мое с ней не приносило удовольствие, и она не могла ни за что во мне ухватиться. Понимаю сейчас, когда мне почти 40, что мама меня просто не любила. И просто признаю это .
– Чему самому главному ты учишься у своих детей?
Я тут сидела в аэропорту одна. И я пошла в дьюти фри и купила маленькие какие-то флакончики и забыла их на кассе и обнаружила это уже у трапа. И я знаю, что если бы это были покупки для детей, я бы побежала обратно. Если детям нужно зайти в кафе в туалет, ничего не покупая, то это я могу легко, но если мне нужно сделать то же самое, я обязательно куплю что-то вовсе мне ненужное.
И я учусь этому.  Мне ужасно сложно учиться у них тому, какие  у них люди, потому что у нас разный бэкграунд и разное начало. Мы с детьми очень отдельные люди с самого начала.  У меня спрашивают иногда, кто из моих детей у меня ну самый-самый, с кем у меня больший контакт. И я понимаю, что такое реально возможно, что с одним из детей отношения ближе, чем с другим, просто потому, что все вы разные люди. Есть дети которые подсвечивают твои болевые точки, а есть те которые наоборот делают легче твои дни. И вот с детьми у меня именно такой связи нет.
И я испытываю к ним огромную любовь, и не могу представить свою жизнь без них.
До рождения детей я ничего не знала о своих возможностях.
Есть чудесный анекдот про зерно: «мужик думал что он зерно и это доставляло ему много неудобств.Положили его в психушку и вылечили. Тут он идет по улице и видит петуха. Он прячется, ему говорят мужик - ну ты же знаешь, что ты не зерно. – Я то знаю, а петух то нет”.
И вот в один момент, я обнаружила, что я преподавала в высшей британской школе дизайна, в лагере «камчатка», что я оказывается красивая женщина. И что у меня потрясающая семья, но когда я встречаюсь с людьми, я чувствую себя таким зерном, Ужасно сложно соединиться с этим. И вот спустя 23 года терапии я все быстрее, могу напомнить себе, что я не зерно.

Записка 9. Балийскими тропами
Только что закончилась сессия материнского корайтинга. Было так много всего – чувств, эмоций, не знаю даже за что хвататься первым. Мама – она всегда мама. География значения не имеет.
Пока я наливала газированную воду, смешанную со швепсом без сахара, в большой стакан тонкого богемского стекла, мыслей была целая куча. Села писать и вот она – усталость.
Сегодня вечер воскресенья. В Израиле первый рабочий день. Или просто – день Первый. Йом Ришон.

Проснулась рано – подстригла Марсии ногти, помыла ее и ее прекрасные золотистые кудри. Причесать их уже не удалось. Она хочет длинные и распущенные, они у нее уже до попы. Желание вполне резонное: негоже скрывать такую красоту. 
Муж приготовил нам завтрак. Вообще, только Марсии, но я тоже изъявила желание позавтракать. На наших с дочерью тарелках оказалась яичница, поделенная по-братски. Каждой досталось по одному чуть жидкому в середине желтку и боковая часть с горькой корочкой оплавившегося белка. Холодная к тому же. Годы упорных тренировок дали свои плоды и, видимо, осознав мой голодный взгляд, муж подогрел свой кулинарный шедевр в микроволновке и украсил огурцом, нарезанным крупными продольными дольками. Утро может быть таким разным.

Аренда нашей Тель-Авивской квартиры заканчивается 13 апреля. Сегодня вечер 7-го. Пару дней назад муж робко спросил, буду ли я искать новую квартиру, планировать поездку в Рим, собирать вещи.
А я устала это все делать. Устала получать горелую холодную яичницу, недоваренный жидкий кофе и постоянные подколы. Надоело. В прошлый раз поиски квартиры были на мне, и в позапрошлый, и в тот что было до позапрошлого, и вообще все разы – это была моя обязанность. Вопрос работы во вторую и третью неоплачиваемую смены стоит остро. По исследованиям РБК, “замужество может прибавить женщине 7 часов неоплачиваемой работы в неделю”. Термин «вторая смена» в 1989 году ввела социолог и профессор Калифорнийского университета Арли Хокшилд. В том же материале РБК пишут, что работающие женщины тратили на домашние обязанности в среднем три часа в день, тогда как у мужчин они занимали всего 17 минут. Примерно час в день женщины тратили на уход за детьми, в то время как мужчины посвящали детям 12 минут. Это исследование 1972 года, проведенное группой социологов во главе с Александром Салаи. 
Математика так беспощадна в деле иллюзий. И слава богу, мой супруг – очень хороший отец.

В Тель-Авиве великолепные продуманные детские площадки и вообще растить ребенка тут — удобно. Не нужны тонны одежды для пупса и для меня, можно не беспокоиться, что ребенок извозился в воде или луже. Или в грязи. Всюду есть фонтанчики с водой, в которых можно отмыть измызганное чадо и собственные руки.
Марсия ходит в ивритский детский сад, где помимо нее в группе только трое русскоговорящих детей.
В Питере я выбирала общество для себя и Марсии по принципу взаимной приязни и общих интересов. Эмиграция сложна тем, что многое приходиться выбирать по языковому принципу, даже если знаешь язык.  Эмиграция она такая эмиграция. И смех и грех.
Детский сад — это спасение. Детские сады тут не такие, как в России. Дети в них не спят, или спят на какой-то странной подстилке, еду им нужно давать с собой, а заканчивается он в 14.00. Так что я словно утренняя Золушка. До двух дня – принцесса принадлежащая сама себе, а ровно в 14:00 – королева-мать со всеми вытекающими. Что ж, рутина, повторяющиеся действия и расписание неплохо держат в тонусе.

Добавила себе в дуолинго новый язык – итальянский. Лучше учить его, чем заниматься менеджерингом семьи и даже не получить адекватную благодарность за поиски квартиры, за социальные связи, за готовку, уборку и «бэк-офис» для своего супруга тим-лида айтишника.

Мы с мужем пошли на семейную психотерапию. Нам попался действительно стоящий специалист. На сессии я матом кричала, что если могу все сама, то тогда не очень понятно, а зачем вообще нужна вся эта история с замужеством, и может, я просто от него уйду?

Мы уже долго вместе. Мы путешествовали по Юго-Восточной Азии четыре года. Зимовали в Таиланде, а оттуда ездили в Камбоджу, Гонконг, Сингапур, Малайзию, Индонезию, Филиппины. Там было классно. Тепло, вкусно, безумно интересно. Там были друзья и тропические джунгли, ливни, солнце, горы, скалы, пляжи, рейвы, травка, закаты, рассветы, байк, скорость, массажные школы и тренировки по-тайскому боксу. Нам было сложно вдвоем. Мне всегда было сложно с мужем. Хотя, когда мы работаем в команде и делаем что-то вместе, получается мощь.
Они никогда не любил и не очень-то терпел мои сигареты, не курил травку, редко пил вино.
И все равно мы оставались вместе из года в год уезжая из невозможного зимой Питера. Мы партнеры во многом. Десять лет вместе – не шутка.

Мы проехали весь Бали вдвоем на одном скутере, плотно прижавшись друг к другу. Я была на 11-ой неделе беременности и меня бесило вообще все, кроме него и совершенно нереальных гор. Мы объезжали по три-пять отелей, ближе к вечеру все увеличивая порог их стоимости. Один раз мы проехали почти 100 км в ночи, чтоб вернуться в тот отель, который мне понравился. Точнее, не источал ароматной азиатской вони. А отели-то мне, в общем, нравились все, но из-за особенностей токсикоза мне невыносимо пахло плесневелой сыростью и начинало тошнить.
Мы встревали в приключения, держались в них командой и скатывались в скандалы только по мелким бытовым вопросам.
На Бали я отбирала руль в самых жестких пробках – и, грязно матеря всех присутствующих на дороге и около нее, виртуозно вписывала наш здоровенный, увешанный рюкзаками скутер в узкие места.

Так мы и доехали до берега Тихого океана. Песок на пляже был черный, и вода казалось грязновато-серой. Финский залив, право слово. Послушали местную версию здоровенного ксилофона – риндик. Я даже записала его на видео.
Есть три «балийских» ксилофона: риндик, колинтанг и доли-доли. Кажется, мы все-таки слушали риндик. Я даже посчитала количество бамбуковых дощечек на видео, чтобы точно понять каой именно инструмент мы слышали. Слушаю теперь балийскую музыку.
Тут сделаю ремарку, о том, как пишется этот роман.
Ударившись в воспоминания, стала гуглить, как называется тот самый «балийский ксилофон». Оказалось, это или рРиндик, или кКолинтанг, или вообще дДоли-дДоли. Написать точно – для меня дело чести. Журналиста не убила во мне даже современная российская цензура. Отыскав три варианта выше, поняла что это все еще недостаточно точно, нашла свое видео с этим инструментом, нашла видео в ютубе с похожим на вид инструментом, послушала их все, сравнила и поняла что да, это все же риндик, а не колинтанг.  Даже посчитала количество бамбуковых дощечек на своем видео. Слушаю теперь балийскую музыку. На моем видео она самая приятная.
 
Удивительно как всего одна какая-то деталь может воскресить от усталости. Я хорошо помню тот день – я так устала ехать за спиной Сереги, что готова была остаться спать на лежаке прямо у океана.
Минут десять мы слушали,слушала как играет музыкант, и я ожила.  Съели запеченную макрель в единственном открытом ресторане и поняли, что приличного отеля нет, а солнце еще высоко и мы вполне успеем вернуться в Денпасар засветло. Как раз и на визу утром подадимся.
Всего-то чуть больше 100 км – какая мелочь. Гугл подсказал нам дорогу покороче. Она была совсем пустынная.  Я наконец-то отняла у мужа руль. Мы поднимались все выше и выше на перевал, дорога становилась уже и уже, в какой-то момент превратившись в однополосную. Уличное освещение, которым Бали и так не избалован, совсем прекратилось. Закончились и редкие, паршиво освещенные лачуги. Совсем стемнело. Дорога сузилась еще и деревья над головой из стен превратились в смыкающийся сплошной черный купол. Мы поднимались все выше и выше, хорошо, что байк мы сняли мощный, ему эти высоты были нипочем. Только вот бензина маловато.
Вдруг выхватываемая лишь фарами темнота просветлела. По правую руку среди деревьев наметился освещенный электричеством просвет – в нем темнел фундамент недостроенного дома прямо на обрыве, освещенный низкими фонарями по краям. За будущим домом открывался невероятный вид на горы и долину внизу, на звезды, небо и темную балийскую ночь. С краю фундамента сидела группа балийцев, люди что-то ели, пили, весело разговаривали. Метров через 30 стоял ларек, похожий на забегаловку из 90-х на дальних российских ж/д-станциях. В нем продавались кока-кола, какие-то местные ядовито-ярких цветов лимонады, чипсы, лапша и снеки в кричащих пластиковых упаковках. Видение казалось совершенно нереальным. Померещилось?
Проехав оплот местной цивилизации, мы вновь оказались в кромешной темноте, под сводчатой готикой балийских джунглей. По обе стороны дороги стрельчатые стены кустарников и деревцов. И вдруг синтезированный голос гугл-навигатора бесстрастно сообщает, что мы должны повернуть направо. А направо – непроглядная стена леса.  И ни намека на поворот. Проехали чуть дальше – джунгли со всех сторон. Вернулись назад, спешились и стали исследовать джунгли с фонариком. И нашли узкую каменистую тропинку вниз. В просвет между деревьями с трудом мог пролезть человек, не то, что байк.
Мы повернули назад к тому самому ларьку и я, на всякий случай купив банку колы стала расспрашивать, где дорога и как доехать до Денпасара и где заправить скутер. На английском никто не говорил, понятно было только название балийской столицы и слово «газолин». Это разновидность цветного азиатского бензина, продающегося на разлив в лавочках у дорог и мелких магазинах, обычно в стеклянных бутылках из-под крепкого алкоголя. Пара бутылок этого зелья спасают от перспективы застрять где-то посреди пути до ближайшей заправки.
Размахивая руками и улыбаясь, балийцы объяснили нам, что Денпасар далеко, но если мы будем ехать по дороге вниз, а на второй развилке повернем направо, а потом еще раз направо, то мы увидим на повороте лавку – там будет продаваться газолин, и там будет развилка на шоссе – оно-то и ведет в город. Вооружившись этими инструкциями мы довольно долго спускались с перевала, пару раз встретив даже других балийцев, которые беззубо улыбаясь при слове «Денпасар» махали руками в ту же сторону, что мы ехали. Это давало надежду, что спать под деревом нам не придется.
Мы действительно доехали до магазинчика, где продавалось буквально все – от засушенных рыбин и пакетиков с чипсами, газолина, огромных ножей и сетей.  В итоге когда мы выехали на трассу была практически ночь,  впереди 80 км дороги, накрапывает дождь. Когда мы въехали в Денпасар пошел ливень, и я мечтала только об одном, чтоб нам прямо сейчас, сию же секунду попался приличный отель за вменяемые деньги, и чтоб в нем не воняло сыростью и мы смогли там переночевать.  Внезапно я повернула голову и увидела сверкающую в потоках воды надпись «4 Seasons».
– Поворачивай, нам сюда!-- закричала я в ухо мужу. Он сориентировался быстро и мы заехали под навес парковки. Отель оказался приличный, мы провели там три дня, пока делали тайскую визу. 
С визой тоже были приключения, связанные с фальсификацией документов и горящими сроками, но мы ее в итоге получили. Да и вообще весь Бали оказался очень приключенческим. Я и уговорила мужа поехать туда ради этого – волшебства познания неизведанного и полной свободы передвижения. Ведь когда ребенок внутри тебя – следить за ним гораздо проще.
Хотя выпустить его на свободу и дать радость жить и расти – это и ведь и есть – жизнь?




****
Просыпаюсь утром от того, что мне снится, как во сне я хочу писать. Иду в туалет. Он у нас дурацкий: в нем сделана принудительная вентиляция на одном выключателе со светом. Можно писать или в тишине, но в темноте, или со светом, но в шуме турбины.
На стенке напротив унитаза я повесила самодельный постер:

«Герой! Опусти стульчак, прояви любовь».

Не включаю свет, чтоб адским шумом вытяжки не тревожить свою нежно дремлющую семью в их утренней сонной неге.
Захожу в туалет в темноте, уже сгибаю ноги, чтобы сесть, и краем глаза, в щелку света от закрывающейся двери вижу, что сиденье унитаза не опущего.
С громким хлопком кидаю ее на унитаз.
Безысходность, невозможность ничего изменить, пренебрежение, Глаза увлажняются.
Ложусь обратно в кровать. Дочь спит на его руке. Пальцы касаются меня. Противно. Говорю ему, чтобы убрал руку. Сквозь сон он бормочет что-то о половинах кровати, и что это я – на его половине.
Они засыпают оба и становятся вдруг такими нежными, сладкими. Когда Марсии было пять дней от роду, они спали также. Уязвимые, нежные, родные. Оставляю их спать и иду в гостинную – работать над рукописью, уснуть обратно уже не получится, а через час мне нужно сдавать кровь на иммуноглобулины. Я же девушка в ремиссии. Надо за собой тщательно следить. Отправлю мужу этот кусок рукописи. Последний шанс, так сказать.

***
После рождения дочери я вижу, как между нами разрастается пропасть. Надеюсь, мы сможем построить мост. На сессии у семейного психотерапевта три недели назад, мужу дали задание – починить мой велосипед, прибить птичку на стену, вкрутить лампочку. Он справился с птичкой, лампочки в итоги вкрутил местный хэндимэн, а вот с великом вышел полный эпик фейл. После «починки» мой транспорт стал хуже ездить, седло падало. А падая, велосипед оторвал защиту от цепи и я порвала свои любимые брюки.
Надоело. Просто надоело.

Все еще виню себя за то, что перестала готовить и драить унитаз по утрам и вечерам, загружать и разгружать посудомойку и стиралку. Не знаю, что муж там стирает, но мои вещи редко попадают в загружаемые им машинки.  Чувство вины часто сопровождает мое материнство. Ориентиры приходится искать в потемках, а мудрость книг и рекомендаций очень тщательно подгонять под собственные обстоятельства и не всегда они подходят.
Но либо роман, либо чистые тарелки. А роман сейчас точно приоритетнее.
Я даже не представляла, сколько времени вкладываю в дом и готовку, в семью и в попытки быть хорошей женой в самом классическом патриархальном стиле.
Кажется на чистоте и еде зиждилась вся система моей родительской семьи. Еще на взаимных упреках и не выполненных просьбах.
Для меня просьба о бытовом – последний шанс показать, каким языком любви можно поговорить со мной, как проявить заботу. Жаль, что этот способ муж игнорирует.

Записка 10. Матерь путешествующая
Через три дня мы улетаем из Израиля. В отпуск. В Рим.
Волнуюсь. Пытаюсь собрать всю нашу устроенную жизнь в чемоданы и распределить их между друзьями, желательно в одном районе, да еще и прикинуть, кого эти чемоданы в квартире не напрягут и как мы их будем потом забирать.
Мужа мне хочется ушатать веслом уже довольно давно. Вчера он помог с вещами дочери. Мы разобрали вместе шкаф, но маленькие аккуратные стопочки так и остались лежать на кровати, наверное, чтобы я могла все сама распределить и раскидать.
Мой постоянный вопрос – зачем нужен муж, если сложностей от отношений больше, чем радости.

Вчера гуляла с подругой, от моего дома до ее. Она переехала в Израиль в апреле 2022.
Забеременела и родила прекрасную маленькую девочку. Скоро ей будет год.
Материнские прогулки обладают особым шармом. Все матери – разные люди, и все дети – тоже. Всем нам нужно разное. Пытаясь катить найденный на местном фри-маркете детский велосипед одной рукой, я сказала подруге, что раньше думала, что муж меня полностью обеспечивает. Но это вовсе не так. Создается такую видимость, и такая установка сидит у меня в голове. Мол мужчина в семью должен деньги зарабатывать.
Отношения с деньгами у нас в семье интересные. Вроде бы их много и они есть, но я не могу спокойно пойти и купить то, что нужно. Нужно просить деньги у мужа. Да, он скорее всего даст, но и сумму я прошу небольшую.
Я написала эту фразу и зависла над ней.
Иногда я люблю мстительно поставить кофе на рабочий мак мужа. Меня радует, что его рабочий инструмент станет чуть грязнее.
Вчера он внезапно подарил мне букет радостных подсолнухов. Мои любимые цветы.

Я не хочу писать грустный роман. План был написать поддерживающий текст, чтобы женщина, попавшая в ситуацию, совершенно для нее новую, знала – там, за гранью материнства, есть жизнь. И во многом она лучше, чем была до появления ребенка. Хотя как сравнивать самолет и пароход?
Это просто две разные реальности, и они, хоть и соприкасаются,  – не сравнимы.

С рождением ребенка рождается и женщина. Я учусь быть матерью и женщиной вместе с тем, как растет моя дочь. И это волшебно. Без нее я никогда не стала бы тем человеком, которым становлюсь сейчас.

Дочь – как огромное солнце любви и счастья, которое озаряет планету моей жизни.


Записка 11. Человек Мира

Чувствую себя Иосифом Флавием. Тем созданным образом, который подарил нашей реальности Фейхтвангер.
Он называл себя человеком мира, видя как разрушаются стены Второго Храма. Гуляя около последней оставшейся храмовой стены я читала как разрушаются стены главной для Иудеев святыни.
Флавий – великий еврей, первооткрыватель, политик, историк, военачальник, и главное для меня – космополит.
В нашем с мужем путешествии мы захватили немного географии из сложного пути Флавия по Римской империи. Это семейное приключение было сложным и прекрасным одновременно.

Вчера мы полетели на Кипр. Тут слишком прекрасно, чтобы писать. Спокойно.
Наш самолет был последним рейсом, вылетевшим из Израиля. Накануне был прекрасный Шаббат с элементами рейва на оранжево-фиолетовом закатам солнце. Вечером Иран запустил партию дронов, и страна оказалась втянута в очередной этап вечного ближневосточного конфликта. Небо закрыли сразу, как шасси нашего самолета оторвались от Святой земли.

Кажется, я в раю.
Горы, тишина и тупик по дороге. Богом забытая глушь.
Сладко сопящая на плече Сереги Марсия. Открытая после полуночи кондитерская с тортами и пирожными как с натюрморта.
Антон, встречающий нас в ночи.
Кипарисы вместо ёлок.
Мерцающие огоньки спящего предместья Пафоса и стрекочущая тишина. Тишина. Тишина.
Слышно, как ветер соединяет горный воздух и морской.
Слышно даже, как палец пощелкивает по экрану телефона, набирая текст.

Сложный, долгий, тяжелый день.
7 видов транспорта, включая лифт, эскалатор и травалотор, приведший Марсюшу в искрящийся счастьем восторг.
Думала, сложно писать будет вдалеке от рубильника. Или роутера?
Ан нет, слова льются морем, когда позволяешь себе всю себя и все свои чувства.

Я взяла с собой две книги. И как они уместили в пяти килограммах ручной клади? Одну в подарок, уже и не помню какую. А вторую – любимую – «Чемодан» Довлатова. Ему 36 лет, он с одним чемоданом улетает из Союза. С кучей европейских пересадок, в том числе и в Риме, летит в Штаты, к новой жизни. А из багажа прошлой жизни у него только чемодан с креповыми финскими носками, так никогда и не пригодившимися. Есть некоторые параллели. Мне 36, путь долгий, а в эмиграцию мы уехали с пятью чемоданами и массажным столом. Интересная это жизнь, которую можно упаковать в дорожную кладь и, разобрав, словно факир из волшебного сундука, пересобрать и выстроить заново. Это некая моя внутренняя суперсила, создавать свое и при этом новое везде, где я вдруг оказываюсь.

Мне сложно сосредоточиться на тексте, потому что я очень устала и голодна.  Давно привыкла писать на морально-волевых, и неважно вообще, что там с физическим телом, с его желаниями и потребностями. Сиди, пиши — дедлайн скоро.
Пишу, пока пишется, на творческом топливе, взахлеб.
Вдохновение – оно как запой. После него и похмелье бывает, когда и делать ничего не можешь, и употреблять больше не хочется. Страшно снова впасть в это состояние опустошенности.

Снизу долетает аромат шашлыка. Друзья зовут ужинать с ними на закате.
Пойду поддамся простым наслаждениям: вкусной еде, закату и хорошей застольной беседе. Мясо ждет меня!
***

Жаркая летняя лень разлита в воздухе. Жизнь на острове настолько нетороплива, что к 12 дня закрываются все съестные заведения, кроме редких кофеен. Вновь таверны открываются ближе к закату, на ужин и вино.
На великолепно уютном пляже нам встретилась филиппинская мама с дочерью. Они играли вместе с Марсией.
От дневной жаркой неторопливости воздух чуть подрагивает, плавиться. Улицы пусты.
Все ездят на машинах. Все спят днем.

Кипр совершенно не фотогеничный остров. В прошлую поездку я совершенно не поняла его.  Он казался мне серым, опаленным пустынным. Была осень и палящий зной выжег все соки из этой земли. В эту, благодаря Лере, Антону, Сереге, Марсии и собственной машине мне удалось распробовать его прелести. Горный серпантин и монастыри с видом из любой точки на простор, леса и море. Маленькие аккуратные домики, развалины и действующие храмы, сочная яркая листва, искрящиеся зеленые поля с алыми вкраплениями маков и разноцветными пятнами цветущего разнотравья. Английские боевые базы, оливковые и мандариновые сады, огромная плотина и ощущение красоты везде. Наследие античной цивилизации во всем своем великолепии.

На кипре у нас было 4 чудесных теплых дня с друзьями и красотой острова. Сегодня мы улетаем с Кипра всей семьей. Отель в Италии еще не найден.
Я не нашла, Серега не нашел, а с Марсии спроса нет.

Записка 12. В Риме. На какой ты стороне?

Мы в Риме.
Не помню, какое сегодня число. Наверное, 21 апреля. Время перестало существовать. И правда — вечный город.
Марсия играет на детской площадке среди развалин древнего «золотого дома Нерона». Впечатляющий антураж для детских горок и качелей.
Серега где-то с ней.
Я рисую акварелью те самые развалины.
Пью сухое красное. Стены развалин — цвета разбавленного вина. Коричнево-красные.
Акварель прекрасна для пьяного рисования. Необходимо было расслабиться и отдохнуть.

Местные подавалы вина и пасты задали нам классический вопрос — откуда вы?
Даже и не знаю, как ответить.
Отвечаю, что это сложный вопрос.
Сейчас я из Тель-Авива. Родилась в Санкт-Петербурге. Я много переезжала, меняла города, страны, острова и части света. Больше всего времени подряд я прожила в Москве. Когда жила там, всегда с гордостью говорила, что я – из Санкт-Петербурга. Это как золотой вензель и дворянское звание на визитной карточке. Люди чаще всего знают мой родной город. Там Достоевский, Эрмитаж, разводные мосты, балет, дожди, белые ночи. Это единственный город, где, если уж ты остался после полуночи, то никакие феи-крестные не помогут, мосты все равно разведут. И ты останешься гулять до рассвета, либо потому что опоздал на свою сторону, либо из солидарности с друзьями, которые опоздали на свою.

Пожалуй, это очень питерский вопрос – на какой ты стороне?
Ответ я ищу. В своем сердце, в окружающей реальности, в телесных ощущениях от того, когда я произношу вслух имя того или иного города.
Я родилась в Ленинграде, в Советском Союзе. Сейчас нет уже ни это города, ни этой страны.
Есть дача — дом моего детства, прекрасный летом Петербург, друзья, бурная река в граните, итальянская архитектура, прямые проспекты и роскошные имперские дворцы в мраморе и золоте. Постоянные осенние дожди и пронизывающие до поджилок и косточек ледяные ветра.
Теперь я живу в Тель-Авиве, но не могу туда вернуться, потому что Хамас озверел и стреляет по моей стране, не переставая. Не все знают про Тель-Авив, но краем уха слышали что-то про Израиль. Обычно в связи с ближневосточным конфликтом и пропалестинской позицией.
***
Сейчас, спустя год редактуры романа и еще порции путешествий я отвечаю, что я — из Петербурга. Очень давно, в начале своих переездов и путешествий я говорила, что дом там, где висит климтовская репродукция «Поцелуя» и везде ее возила с собой. Сейчас она висит в доме моих предков. И пожалуй там, в этом деревянном построенном дедушкой доме, я чувствую себя лучше всего. При этом действую я как израильтянка – на упреждение угрозы, а не в ответ.  Главное, что я поняла, на какой я стороне – на своей. Это осознание пришло ко мне совсем недавно, и в беспрестанных изменениях мира, чтоб радоваться и оставаться живой, жить свою жизнь, мне нужна правильная сторона – моя.
Я – на своей стороне.


Записка 13. Итальянскими тропами
Мы в городе Марта, на берегу озера Больсена. Я ничего не знаю ни про город, ни про озеро. Просто нашла съемную квартиру поближе к воде, на пути во Флоренцию. Италия с машиной нравится мне гораздо больше.
На детской площадке у берегу этого живописного озера я села рисовать. Обладание акварелью и бумагой автоматически делает меня королевой вечеринки. Подходят дети, подтягиваются родители.
Эффект такой же, как от обладания сигаретами в университетской курилке. Может, я смогу заменить курение рисованием? Держу в руке что-то длинное, с собой всегда какая-то коробочка, бумажки, водичка.
Ко мне подошла красивая женщина, блондинка в ямочках и с легкими кудрями, с двумя кареглазыми темноволосыми девочками лет 4-5.
Она из Лондона, живет в Риме уже 12 лет, замужем за итальянцем.
Говорит, что Рим — очень социальный город. Все живут в квартирах, почти ни у кого нет собственного сада, и поэтому дети играют на общественных детских площадках. Все друг друга знают.
 – Как глобальная деревня Маршалла Маклюэна,  – вспоминаю я прочитанную еще в университете книгу.
 – Да, да именно так — огромная деревня, – улыбаясь отвечает красотка.
Еще в Риме никогда не бывает достаточно холодно, детей не приходится кутать, и этим вечный город гораздо приятнее столицы Великобритании.
Дорисовываю старинный замок на берегу полного историй и пресных вод озера.  Улыбаюсь. Да, когда нет миллиона костюмчиков, а по прекрасной итальянской архитектуре не стекает ледяная жижа, которая в Петербурге зовется снегом, жизнь кажется сильно проще и гораздо приятнее.

С берега озера Больсена мы отправились в Витербо. Старинный итальянский город на фундаменте этрусского наследия.
Обретя интернет, я взяла в собственные руки поиски жилья, и дело пошло на лад. Ответственность равно свобода и отсутствие разочарований от несбывшейся надежды.
Нашла комнату в старинном палаццо на окраине Витербо. Какая страна – такие и окраины. 4 минуты на машине и, руководствуясь письменными инструкциями, мы въезжаем в благоухающий вечерний сад. Фары выхватывают из тьмы то оливковое дерево, то мягкие от сочной травы тропинки, то композиции из камней и цветов.
Нас встречает Зоя. Говорю с ней поначалу на своем ломаном итальянском, потом на английском, сетую, что итальянский начала учить пару недель назад, а наш родной – вообще-то русский.  Женщина расплывается в улыбке, и говорит, что и ее – тоже, и дальше все мы общаемся как давние приятели.
Хозяева – пожилая итальянская пара, купившая имение 20 лет назад, после выхода на пенсию. Украинка Зоя живет с ними уже девятый год. Помогает по хозяйству, готовит, поддерживает порядок. Перевезла сюда и дочь, которая тоже работает на вилле.
Наутро Зоя сделала нам прекрасную домашнюю яичницу, испекла кексы и показала свое «царство» – курочек и гусей в дальней части имения и потрясающий сад оливковых деревьев и роз.
Уехали мы совершенно счастливые, с ощущением волшебной сказки и влюбленные в Тоскану.
Записка 16. В горах
Сегодня мы, наконец-то, остановились где-то дольше, чем на одну ночь. Заканчивается апрель. 29 число.

Пришла Марсия и сказала, что хочет смотреть мультик. И я поддалась на ее уговоры. К тому же, мультик – единственный способ расчесать ее длинные кудрявые локоны, заплести в прическу и спасти от дредов.

Вечер, передо мной стоит бутылка граппы, шумит горная река. Я устала, и писать не хочется. Но я продолжаю: муж укладывает дочку спать, а значит, они оба заняты, и можно посвятить время себе и своему делу.

Муж хочет вернуться в Питер, а я в Тель-Авив.
Мы путешествуем с 14 апреля в каком-то бешенном темпе.
В моих мечтах об отпуске я каждый вечер сидела на балконе с сигареткой, бутылкой итальянского вина и писала, писала, писала – в шуме или тишине великолепных итальянских городов.
Все вышло иначе. Пишу это и пытаюсь как-то упаковать наше путешествие в единое целое. Оно вполне может начинаться как фарс с элементами трагикомедии. Начнем с того, что в Италии мы каждый день меняли отели. Так вышло, что в Израиле я занималась сбором и упаковкой вещей, а на Кипре и в Риме интернет был только у мужа, а мои руки были вечно заняты уставшим кудрявым ребенком. Я  решила – будь что будет. В конце-концов, не останемся же мы спать на улице?

Решение было, прямо скажем, так себе. Путешествие с тоддлером – совсем не то же самое, что путешествие вдвоем или с младенцем. Его необходимо или планировать заранее или гарантированно страдать от неудобств.
Трехлетний человек – уже личность. Он сам ходит, сам ест, сам посещает уборную и сам говорит. Ему интересно то, что интересно ему. И есть он хочет по своему обычному расписанию и иногда — в промежутках. И спит он как привык и встает рано утром.
В вечном городе Серега отказался покупать симку с интернетом, следовательно время на поиски ночлега у нас оставалось только по вечерам или во время коротких привалов в кафе.
Обычно карты у меня в руках, но тут он взял историю поиска на себя – и это было ужасно. Он находил неплохие варианты, но наши вещи оставались в камере-хранения предыдущего отеля, и нам нужно было уходить в 10 утра – расчетный час у итальянцев ранний. Значит ни выспаться, ни спокойно собраться, ни самой приготовить завтрак. Один сплошной стресс. Все на бегу и в постоянной спешке. Терпеть такое не могу. В таких телодвижениях нет ни смысла, ни красоты.
 
Рим в этой бешеной гонке оказался самым сложным. Его не посмотришь с кондачка. Он сложен для туриста – слишком красив, велик, разнообразен. В нем имперское барокко сочетается с этрусскими развалинами, а скульптуры Бернини на площади Навона — с ресторанчиками, в которых усталые официанты подают за бешенные евро пармиджано и пиццу в таком виде, как будто бы их кто-то уже ел.  Там можно идти 350 метров три с половиной часа из-за столпотворения туристов.
Путешествие с тоддлером – та еще работа Привычный поезд рутинных задач  должен ехать по другим рельсам, не всегда подходящим под состав.

Сегодня виделась с подругой. Вообще это подруга моей сестры, но я тоже ее люблю –  как не любить человека, с которым вы вместе пять лет опаздывали в универ, потому что она выпрямляла кудри?
Она уже три года живет в Италии с мужем-итальянцем. В эмиграции ей тяжело.
Ожидаешь, что – будешь жить в прекрасной теплой стране, зарабатывать миллионы, есть прошутто и пить вино. В реальности: учишь новый язык, привыкаешь к новой воде, еде, микробам и обществу, находишь редких новых друзей, теряешь старых.

Вечером, за несколько часов мы добрались до небольшой частной виллы в горах по извилистому серпантину. Дороги в Италии отличные. Узкие, но с качественной разметкой и практически без ям. Я была за рулем, кайфовала от острого адреналина скорости и незнакомой местности.
До нашего горного домика, фундаменту которого 400 лет, ведет каменистая сельская дорога. С обоих краев дороги – темнота, тишина, гулкая дикая ночь. В открытое окно долетает треск горной речушки.

Интересная штука жизнь. Вся мировая красота дана нам практически даром. Правда, чтобы добраться до нее, нужно приложить немало усилий и денег.

Смотрю на звезды. Их миллионы. Уверена, где-то еще есть жизнь. Не может так быть, чтобы только земля в своей эволюции дошла до разумной жизни. Да и точно ли разумен человек?

Пью граппу под звездами. Думаю обо всем сразу и ни о чем конкретном. Что писал насчет разумной жизни Стивен Хоккинг? Как мне удается одновременно и верить в физику, и возить с собой карты таро, на которых я и гадать-то не умею? Чувствовать энергетику мест и не носить из-за этого определенные вещи. Выбирать сердцем и чувствами, и при этом любить деньги?
Бояться, что я бездарность, и при этом все равно творить? Быть благодарной раку? Ходить по горам и просто радоваться, что я жива? Много противоположных чувств и рефлексии одновременно, все время ищу способы разобраться с этим и все про себя понять и систематизировать.

Вспомнился анекдот.
Моисей сказал: все от Бога. Соломон сказал: все от ума. Иисус сказал: все от сердца. Маркс сказал: все от потребностей. Фрейд сказал: все от секса. Эйнштейн сказал: все относительно. Сколько евреев – столько мнений.
Так и есть.
Кажется, граппа начинает действовать.
Напиться в одиночестве и писать эту записку было отличной идеей. 

Двое суток мы провели в тишине и мерцании падающих звезд. Они всегда с нами, но в суете городских огней их так сложно разглядеть.

Мечтаю о собственном доме. И страшусь его обрести. Где он? С кем он?
Столько ответственности, столько вопросов, и так мало ответов. Дом – он какой? Физическое каменное строение или генеалогическое древо? Доски, которые скрипят в знакомых местах или ты и твоя семья в безопасном и приятном месте? Или же это состояние, когда ты создаешь внутри себя ежедневную внутреннюю опору, любовь и принятие самого себя и потом обладаешь силами и широтой души, чтоб строить прочный домашний очаг в любой ситуации месте.

Итальянская пара, что живет в этом горном домике, где мы нашли приют на эти два дня, говорит, что счастлива в этих тихих живописных горах. Она работала в Милане дизайнером, он – пожарным. С началом ковида они купили это поместье, все отреставрировали, построили бассейн и огромную открытую кухню, завели собак. Благодать. Она отвечает за дизайн интерьера, готовит, принимает заказы и заселяет гостей. Он все чинит и строит, жарит барбекю на открытом огне. У них нет общих детей, а его дети от первого брака уже взрослые.

Не знаю, с кем бы я могла еще оказаться тут, кроме как с Серегой.
Те, кто оказывается моими друзьями, – всегда отчаянные безбашенные ребята. В самой лучшей коннотации этих слов. Муж мой – такой же. Мы еще и трехлетнюю Марсию подключили к этому делу.

Время близится к полуночи, пора спать, пожалуй.


Записка 14. Домой
Мы уже садимся — летим где-то близко-близко от Тель-Авива. Внизу блистают огнями отраженного солнца небоскребы, в зелени утопают кукольные трущобы, бирюзовые линии моря съедают желто-песчаные изгибы побережья.
Нещадно закладывает уши. Достаю специально купленные заранее конфетки. Рассматриваю содержимое сумочки. Пересчитываю оставшиеся деньги. Да, можно было бы и купить в Милане тот кошелек за 390 евро. Да, для вещи — кажется уж очень дорого. Но кошелек — это же надолго. Но я так и не купила, поняв, что хоть он и цены немалой, совершенно несовершенный и неудобный.

Я часто испытываю чувство вины. Кажется, его выдают вместе со свидетельством о рождении ребенка.
Раньше я испытывала это чувство по какому-то поводу. Теперь оно как будто перманентно со мной. Что бы я ни делала — я недостаточно хорошая мать. Избавиться от чувства вины – помогает время проведенное наедине с Марсией, общение с другими матерями, применение того, что я вычитала в специальной литературе, улыбка дочери, ее  радостный смех, наблюдение за тем, как она научилась делать что-то что я так долго показывала ей.

Уши занозит боль.
Эти 4 часа в самолете — первые за две недели отдыха, когда я делала что хотела без оглядки и реакций на свою семью.
Сложно постоянно быть готовой к реакции и действию.
Отпуск у нас вышел странный —- мы посмотрели очень много и при этом так мало. Италия – бриллиант среди стран, в ней прекрасно все: от маленьких деревень и горных дорог до древних этрусских городов и скоростных трасс.  Почти каждый день меняли отели и города. После такого путешествия хочется в соло-отпуск, где будешь просто валяться в гамаке с книжкой.
Обратно летели прямым рейсом из Милана в Тель-Авив. Покупка этих билетов стала отдельной песней. Муж искал их три дня, не спал и измучил себя и нас постянными пересчетами денег и сравнением цен. В какой-то момент я сказала, что полечу только прямым рейсом и не ночью, и желательно из Милана, в котором мы находимся, а не из Неаполя, до которого нам еще день добираться на нашем электрическом пежо.

Главный вывод из этого путешествия с ребенком, хоть и кажется очевидным, но это –  необходимость грамотного планирования маршрута, с забронированными отелями, временем для отдыха и развлечениями, которые будут интересны всем троим. Но, несмотря на все сложности, этот итальянское вьяджо получилось интересным и насыщенным.
Италия — невероятно красивая страна. Сюда можно возвращаться снова и снова. Для глаз — это какой-то бесконечный эстетический оргазм. Ты как будто уже все, не можешь больше ничего смотреть, впечатлениям некуда уместиться. Но делаешь поворот рулем, проезжаешь пять километров — а там новая красота. И так — вся Италия, любое место. Кроме Римини – там только отели с бассейнами и аэропорт.

Озеро Комо, с его узкими извилистыми набережными и дорогой между старинными домами на полторы полосы поразило меня. Понятно, почему Соловьев с пеной у рта брызжет ядом в сторону Европы, которая запретила ему въезд в этот рай.
Если Израиль – возделанная человеком пустыня, превращенная в сады-оазисы, то
берега Комо – нерукотворная красота. С одной стороны Швейцария, с другой Австрия. Острые заснеженные пики, огромное пространство пресной воды, солнце, дождь, внезапная радуга, старинная архитектура, холодный, наполненный горный воздух. Дух захватывает.


Записка 15. Теория и привязанность

Есть такая штука — теория привязанности. В институте, где я училась на телесно-ориентированного психотерапевта нам говорили, что привязанность, в отличие от травмы, можно исцелить.

Я уже писала про художницу Варю, и даже взяла у нее интервью. Ведь помимо основного продукта, который создает Варя — уроки по творчеству, где дети учиться творить без рамок и ограничений, она создала среду, где родителям тоже интересно проводить время. Каждый может выбрать для себя то, что ему по душе в этот момент.
Рисовать, пить кофе, курить на балконе, прячась от детей, болтать о трендовых шмотках, величии Рима, или о маркетинговых стратегиях. Просто быть. И все это – по заранее составленному расписанию.
В Питере таким местом были для меня занятия по тайцзи. Тренер ждал нас в одно и то же время четыре раза в неделю.
Тель-Авив — маленький город. Да и Израиль – маленькая страна.
Тут нельзя сплетничать. Прямо вот так— категорично— нельзя. Все  друг друга так или иначе знают, концы с концами сводятся очень быстро и очень неожиданно. Неприятный сосед может быть близким другом подруги, известный блогер братом твоего приятеля, а соседка по парте в ульпане, языковой школе, бывшей женой твоего терапевта из Петербурга. Маленький большой город. «Глобальная деревня» Маршала Маклюэна. К тому же связи в Израиле значат очень много, и значительную часть вопросов можно решить  именно по знакомству. Есть у меня две забавные истории на этот счет. Было это лет десять назад, Еду я в автобусе из Тель-Авива в Иерусалим и разговорилась с соседом. Слово за слово выяснилось, что он работает на одном производстве, и более того, в одной лаборатории с парнем, к которому я как раз и ехала. Вторая история совсем свежая. Хотя я и в ремиссии после онкологии, мне ежемесячно нужно сдавать анализы крови, а раз в три - шесть месяцев проходить процедуру ПЭТ/КТ (позитронно-эмиссионная томография, совмещенная с компьютерной томографией) с радиоактивным контрастом. Процедура дорогая, очереди на нее большие как в России, так и в Израиле и добиться ее проведения в новой стране мне удалось лишь после того, как я внезапно для себя самой расплакалась в вестибюле больницы Ихилов. Сделали мне ПЭТ, и выдали заключение, естественно на иврите. Чтобы узнать что там написано надо записываться к гематологу, это еще несколько недель ожидания. В общем я стала переводить результаты исследования сама. Онлайн переводчики и  ивритоговорящие и друзья давали очень неточный перевод, и без важных подробностей. Написала приятелю, профессиональному переводчику с иврита, он сказал, что скинет своему знакомому врачу в Ихилов. Через две минуты я получила в ответ пересланное сообщение, что этот врач сам писал мое заключение и там все в порядке.  Как говорила моя мама в детстве, «не мир тесен, а пласт тонок».


Записка 16. Записка для мамы
Записки матери — на то и записки, что их можно написать, когда катишь коляску одной рукой. Оказалось, что в Тель-Авиве катить коляску одной рукой практически невозможно – нужно постоянно маневрировать по узким улочкам, чтобы не столкнуться с другими колясками, велосипедами, самокатами, а порой и с нахальными доставщиками на мотоциклах, гоняющими прямо по тротуарам. И, конечно, делить пространство с собаками и собачниками. Но мне это не помешало. Видишь цель –  не видишь препятствий и я писала и пишу порой вопреки обстоятельствам. Вся жизнь она такая, если хочешь чего-то добиться, делаешь чуть больше, чем обычно.  Записки писались и одной рукой, и под кустом, и на скамейке, во время отдыха и очень рано по-утрам. Раннее утро золотое для меня время – все еще спят, а я уже нет и еще не успела устать от дневной рутины. 

Вообще я хотела бы написать письмо своей маме. Это очень сложно. Трудно признаться в том, что мне все ещё нужна мама.
Сегодня, наконец-то, мне удалось уложить свою дочь в тишине, пока муж ушел по делам. Пришлось серьезно поразмыслить, прежде чем понять, как это сделать. Как уложить собственного ребёнка спать? Дело в том, что когда мы укладываем дочь спать вдвоем с мужем, Марсия хочет тусить с нами вместе. Когда муж укладывает ее один, то потом жалуется мне, что слишком много спит. Отец, который слишком много спит. Для матери – это был бы неведомый оксюморон. Пока я лежала в обнимку с теплой дочкой, успокаивая дыханием себя и ее, поняла, как скучаю по маме.

"Привет, дорогая мама. Я пишу тебе из Тель-Авива, это в Израиле. Мы живём у самого моря, до него нам идти пять минут. Мне кажется, это здорово. Прости, что так редко пишу тебе и ещё реже звоню. Прости. Мне правда сложно с тобой разговаривать. Я начала тебе писать, когда Марсия уснула у меня на плече. А Серёжа отправился по делам. Сейчас он вернулся, я чувствую, что писать мне стало сложнее, хотелось какого-то одиночества, некой приватности, знаешь. Приватность в Израиле — штука очень дорогая. Чтобы иметь отдельную комнату, мне тоже нужно работать. Жалею, что не закрыла дверь в спальню, что все слышно и мой настрой сбит.
Мама, расскажи мне, как ты? Знаешь, мне бы очень хотелось поговорить с тобой по душам. Как женщине с женщиной, матери с матерью. Теперь я тоже мама. И я тоже женщина. Представляешь, у меня есть собственная семья. Свой собственный муж, своя собственная дочь, и даже своя собственная квартира, где мы живём в Израиле. Когда я была маленькой, никак не могла поверить, что что-то такое будет. Да и до сих пор не очень верю в это. Ведь я каждый раз возвращаюсь в квартиру, где прошло мое детство. Кажется, это неплохая квартира, но там слишком много тяжелых воспоминаний. Или я думаю, что их там много, хотя их там уже давным-давно нет. Там есть мои собственные новые воспоминания. Знаешь, кажется это было как-то не искренне. Я и не знаю ничего про свою квартиру.  Собственной квартиры у меня пока нет. И меня это очень беспокоит. Я сильно-пресильно хочу собственный дом. Знаешь, мама, мне так нравится, когда Марсия спит у меня на плече. И мне так грустно писать это письмо. Ведь ты жива, я могла бы сказать тебе это лично, но почему-то не могу. Так странно: дети всегда хотят рассказать своим родителям, как у них дела. Если родители хотят слушать. Ты вроде спрашиваешь, как у меня дела, но я боюсь тебе рассказывать. Не хочу осуждения. Мне так жаль. Давай поговорим по душам? Я люблю тебя. Я люблю тебя! Очень сильно. Очень".

Это пустая комната, где я говорю сам с собой.
Мне больно голове.
И больно душе.
Прости меня.
Мне нужно твое незримое присутствие, мама.
Или мне нужна я сама?
Ссоры с тобой больно ранят меня.
От этого уходят вся поэзия.
А без любви и проза скучна.
Когда сердитая, ты — как гроза.
В эти моменты я такая маленькая,
И я боюсь тебя.
Прости меня, вольно или невольно
Сделавшей тебе больно.

Сделала ли я все, что смогла?
Почему мне больно?
Почему?
Себя сама я сейчас стыжусь.

Ненавижу эти чувства:
Ненависть, стыд и вину.

Будет ли мне хорошо?
Цензор мешает
Или помогает?
Что это такое — самоцензура?
Да и зачем она?

Мама. Цензура съедает меня.
А художники, знаешь,
От нее умирают.

Когда я покинула опустевший дом,
Мне легче не стало.
Мой дом – там, где я его создам.

Тут муж, телефон, автомобиля салон,
Дочь. Друзья.

Это поток творчества.
Это жизни круг.




Записка 17. Записка Тель-Авивской блудницы

Я в Хайфе. Приехала на концерт друга. Благодаря его голосу, звучащему на радио «Европа Плюс» я всегда знала — где дом.
Сейчас его голос в Хайфе, и я могу слушать его песни вживую. За последние 20 лет они стали значительно лучше.
Особенно когда он перестал играть в той чудовищной группе. Кажется, она называлась “Радио-слон”.
Сегодня здесь собрался мой Питер. Самый зимний, самый тяжелый, самый больной, самый любимый. Тот Питер, куда я всегда возвращаюсь.

Домой я вернулась в ночи, слегка навеселе и счастливая. Встала поздно, с удивлением обнаружив, что муж не только отвел Марсию в садик, но и уже отправился ее забирать.
Разбудил меня видеозвонок сестры. Маленький прямоугольник телефона распахнул дачу.
Свежую нежно-зеленую листву, только оперившиеся ей деревья. Мозг услужливо достроил запах. Нестерпимо захотелось домой. В спокойствие, в тишину, в приватность и родное пространство. В запах, в тенистый шелестяще-шуршащий солнечный лес. Чтобы без забот и хлопот, чтобы не готовить и не придумывать обед, чтобы не нужно было записывать калории и расходы и высчитывать пьяную дозу алкоголя, чтобы спать допоздна и не просыпаться разбитой. Где создаешь свое пространство и она становится незыблемой твердыней, оплотом спокойствия и правильности бытия.

Я стала много рисовать. С удовольствием, с кайфом. Спасибо Марсии, Варе и мне самой. У меня уже получаются узнаваемые люди и места. Главное – передать настроение. Художественные материалы дорогие, как крыло от дирижабля, но меня это не смущает и каждая новая кисточка, каждая краска становятся драгоценным даром для собственной души. Это отдушина, помогающая справиться с любыми неприятностями.

Мыслей так много, что и не знаю как их остановить. Даже когда пишу – веду параллельный внутренний диалог о том, какие еще дела надо начать и закончить.
Общение с другими матерями дает понимание – я в этом не одна, каждая женщина, решившаяся на этот шаг так или иначе проходит путь от отрицания, до торга и принятия. Так как раньше уже никогда не будет. С рождением дитя меняется все и в этом и есть прелесть и глубина жизни. Остается принять это и воплотить некоторые свои мечты в реальность.   Мечтаю о собственном пространстве, комнате с личным балконом и ванной, куда будет иметь доступ один человек – я. В детстве своей комнаты у меня не было: сначала я спала вместе с родителями, потом вместе с сестрой. Летом на даче мы спали все вчетвером, лет в 12 мы с сестрой переехали наверх и спали там вдвоем в одной комнате. Уже будучи взрослыми, мы сделали себе по комнате наверху, но у каждой из нас был парень, а когда их не было, мы спали вместе.
В итоге собственная комната у меня была только в Москве.
В Израиле она была у меня всего пару месяцев, когда уехала моя соседка.
Потом недолго в Питере, когда мы жили с сестрой вдвоем. Потом у меня появился Серега, который якобы жил у мамы, но на самом деле у меня и практически не уходил из моего дома.
Теперь в моей кровати, помимо меня, спят еще двое – муж и дочь. Последняя упорно отказывается спать отдельно. Или приходит к нам в третьем часу ночи.
Пожалуй, мне нужна двухкомнатная квартира с кабинетом, спальней, и кухней-гостинной.  В общем-то, собственное пространство, которого я так долго была лишена.
Вирджиния Вульф в своем эссе «Своя комната», опубликованном еще в 1929 году писала именно об этом – что если дать женщине собственное пространство и  500 фунтов стерлингов в год (примерно 4,5 миллиона рублей), сумма которая позволит не беспокоиться о бытовых вопросах, то она сможет раскрыть в себе творческий потенциал.  Знаменитое эссе основано на лекциях писательницы в женских колледжах Великобритании и является флагманским произведением феминизма.
В онкологии, когда мне было совсем паршиво, мне дали отдельную палату. Это было круто, если не считать самой болезни. Я украсила эту палату всем, чем только возможно. Медсестры и ординаторы приходили с соседних отделений, чтобы посмотреть, как у меня там все устроено.
А действительно круто было в Москве, когда я жила в большой-пребольшой комнате, была молода, здорова, счастлива, полна идей и перспектив. И, помимо основной работы, писала эссе в стол и материалы в журналы. Оказывается, я уже знаю рецепт счастливого настоящего, теперь работаю над тем, чтоб он правильно раскрылся в новых обстоятельствах. Добавляю в рутину пару утренних часов наедине с собой и творческие проекты и эликсир счастливой жизни, где есть и материнство и творчество раскрывают друг друга – готов.

Прошло десять лет – целая жизнь, целая декада. Я начала ее с Москвы и Израиля, и вот – я в Израиле. Полноправный гражданин. Когда-то, после изматывающей часовой беседы со службой охраны аэропорта Бен-Гурион, я пообещала себе, что если уж и буду уезжать из Израиля, то только в статусе гражданина.
Исполнено.

Столько всего надо еще сделать, а в 8.30 уже ульпан, языковая школа, где новые репатрианты, учат иврит на иврите.
Писанина, как ты ее ни назови – всегда была и остается для меня источником спокойствия и отдохновения. В тексте я встречаюсь с собой и своими мыслями. Легализую их, придаю им вес и материальность. Думаю, тексты – волшебный эликсир, заклинание по сотворению собственной реальности.
Это знание пришло ко мне лет в 19, когда я встретила в реальности человека из написанного мной рассказа. Там я описывала странного человека средних лет в светлом пальто и потертой фетровой шляпе, который играл шахматы с дедками в екатерининском саду. Каково же было мое удивление, когда я встретила такого дедка в реальности и даже тон его пальто в реальности совпадал с тем, что я описала в рассказе.

Записка 18. Материнский багаж
Огромная сумка, в ней все: мелкий телявский песок, акварельные краски (тоже с песком), бумага и рисунки, кисточки – в отдельном плотном полиэтиленовом пакете, контейнер из-под котлеток, в который пришлось положить мороженое, мокрые полотенца, подстилка и купальники, бутылки с водой, Марсюшин рюкзачок из детского сада, моя термо-бутылка с кофе, жевательные леденцы, спрей от загара, панамы, два платка, мой блокнот для записей, влажные салфетки. Это даже писать тяжело — не то что нести.
Я несу эту сумку на плече и еще свою «небольшую», женскую, в которой наушники, кошелек, табак, зажигалка, таблетки, палочка и скребок для тайского массажа.
Мы  с дочерью моем ноги в специальном фонтанчике у кромки пляжа.
Я поднимаю Марсию и переношу на загодя расстеленное полотенце, чтобы ее маленьким сладким ножкам в кроссовках без носка было удобно, чтобы она не натерла себе мелким песком кровавых ран.
Рядом спортивная площадка. Там тренажеры, боксерские груши, блины, эллипсы и другие присобления для тренировки непонятно чего.
Боковым зрением, пока несу Марсию от фонтанчика до полотенца, вижу как вспотевшие золотистые Аполлоны пыхтят, набивая удар за ударом по ярко-красной груше.
«Поносили бы вы ребенка, особенно спящего, или все нужные ему вещи, или все это вместе и еще продукты из магазина. И после этой увеселительной прогулки приготовили бы ужин на всю компанию», – пытаясь не уронить ничего из своей поклажи, думаю я.

Недавно у подруги был день рождения. У нее двое детей, мальчик 9 лет и годовалая дочь. Я попросила мужа принести ей домой большой сочный арбуз. Живет она на пятом этаже.
Через пару дней она зашла и уже уходя, сказала, что ее невероятно тронуло, что есть кто-то, кто может притащить ей арбуз. А потом расплакалась.

Последнюю неделю мне постоянно попадаются материалы о неравном распределении труда между женщинами и мужчинами. Проценты какие-то дикие – от 30 до 60. То есть женщины делают на треть, на половину или в два раза больше мужчин. При этом есть работа, которую сложновато делегировать – беременность и роды (за редким исключением суррогатного материнства). Мужчина же может скипнуть даже зачатие, если речь идет об ЭКО.

Муж, который зарабатывает неплохо, постоянно ухитряется сказать мне, что мы слишком много тратим и что мне пора бы уже начать зарабатывать.
Три года декретного отпуска. И кто придумал совместить два таких далеких понятия как декрет и отпуск, а? Первый год, когда я пыталась отойти от беременности и родов, и все время кормила, ухитряясь сцеживать молоко для еще одной девочки. Второй, когда мы снимали большую квартиру в центре Питера и когда я начала снова заниматься массажем и пошла учиться на телесного терапевта. И третий, когда я боролась за свою жизнь, все силы направив на исцеление от онкологии.
Сейчас –- наш первый эмигрантский год, когда на мне домашние дела и домашний менеджмент, а также весь семейный и Марсюшин досуг.
Я учу новый язык и пишу книгу. Готовлю котлетки, встречаюсь с другими матерями и беспрерывно рисую. Дочь, если ей скучно, просит порисовать, а не включить ей мультик. Мне кажется, это неплохо для года восстановления после онкологии.


Записка 19. Бабушка
Выхожу вместе с Марсией и мужем на улицу – проводить малышку до садика, купить кокосовых сливок для кофе и, может, провести вдвоем с мужем четверть часа.
Жара адская. Плюс 35. А нет еще и 9 утра. Солнце печет нещадно. Все эти истории про плавящийся асфальт в Питере кажутся милыми байками под этими палящими лучами. Пустыня из этих мест не уйдет никогда, несмотря на грандиозный труд сионистов, создавших из Израиля прекрасный, цветущий в любое время года сад. Мой грандиозный план дойти до детского сада и спокойно поболтать с супругом отменяется.
Целую дочь в ароматно пахнущие волосы и неимоверно мягкие щеки и иду в ближайший магазин с кондиционером. Бутылка колы зеро, лед в пластмассовом стаканчике, консервная банка с густыми сливками.  Для кофе они не подходят, но вот суп и блины с ними получаются просто огонь.

В 2023 году умерла моя бабушка, Валентина Федоровна Бабинина. Мы хоронили ее 11 августа. В этот же день у меня начались первые месячные после онкологии. А могли и вовсе не начаться. Была целая история, полная непонимания, нечистоплотных врачей из «Генезиса» и попыток найти адекватных специалистов, чтобы понять, можно ли мне делать операцию по пересадке ткани яичника.
В итоге в другой клинике по репродуктивному здоровью гинеколог с говорящим отчеством Адольфович внимательно посмотрел меня и на меня и прямо сказал, что операцию и наркоз я не переживу, что у меня всего четыре жизнеспособные яйцеклетки и что сначала нужно вылечиться от основного заболевания – Б-клеточной, крупноклеточной лимфомы. Так что вопрос с менструацией и даже гипотетической возможностью деторождения оставался очень даже открытым.
Кстати, все диски ПЭТ КТ с изображениями моей опухоли я разбила в мелкую, яростно сверкающую на солнце крошку. Надоело, что мою жизнь можно воспринимать как историю болезни.
Я перевернула этот страшный лист.
Здравствуй, Жизнь! 

Бабушка, всегда, когда я приходила к ней в гости, говорила мне, что «вот в той зеленой книжечке» воспоминания всей ее жизни. Но прочитать можно будет только когда она умрет.
Бабушки больше нет. 
Я открыла «вот ту зеленую книжечку» и первым, что я в ней прочитала, были мои первые детские невинные и нежные фразы. Этих фраз было много, бабушка записывала их скрупулезно, порой даже с переводом на русский-взрослый.
Бабушка всего-навсего говорила, что самый тупой карандаш лучше самой острой памяти. Что ж, она права, как впрочем и всегда.

Я стала записывать перлы Марсии.
Многие я помню. Но память ненадежна. Она трансформируется и меняется вместе с нами, с нашим телом, жизнью.

Один из марсюшиных перлов: Иисус Христос — это дядя, которого ранили.
Бабуля, милая, я пишу это письмо — тебе. Уверена, ты бы одобрила идею и с книгой, и с комиксами. А может даже, и мою нынешнюю жизнь в Израиле. Мне так тебя не хватает. Мне кажется, я все еще могу позвонить тебе и услышать твой голос, радостный от того, что ты слышишь мой. Больно, что нет тебя.
Мне одиноко. Ты была столпом, на котором держался мир, якорем и гаванью, к которой всегда можно пристать и отдохнуть в спокойных водах.
Теперь я езжу к Стене Плача, к Западной стене, чтобы отправить тебе письмо по почте, которая единственная может его доставить.
В прошлый раз мы были там с Марсюшей. Она взяла записочку и сама отнесла ее к стене. Марсия очень умная, нежная, смышленая, красивая девочка. Когда ты умерла, я рассказала ей, что ты теперь на небе, в облаках. И иногда она спрашивает про тебя, как ты там.
Я стала рисовать. Знаешь, кажется, у меня неплохо получается.
В художественном магазине нам с Марсюшей попались болванки для открыток.  Сегодня у Стены Плача я думаю нарисовать тебе одну и отправить по этой волшебной почте.
Я так и не определилась, верю ли я в Бога, и если да — то в какого именно. Наверное, я верю в веру и в то, что есть нечто большее..
Мы были на твоем отпевании. У тебя было молодое умиротворенное лицо. Морщины боли, горестей и печалей ушли. Храм был очень красивый, Троицкий собор. Кстати, мне понравилась твоя подружка, Ритка Ханукова. Было невероятным откровением узнать, что Генриетта Николаевна — и есть та самая Ритка Ханукова, героиня множества твоих юмористических историй.
Я пишу это тебе и плачу, прямо в поезде. На креслах напротив сидят солдатики. Такие молодцы, такие красивые. Бабуль, кажется сейчас идет Третья мировая. Ближний Восток горит. Один красавчик-экскурсовод (тебе бы он точно понравился — высокий блондин с темной бородой) рассказал нам слова старого араба, живущего в центре старого города. Тот мудрец сказал, что если неспокойно в Иерусалиме — то неспокойно во всем мире.
Так и есть.

Я хорошенько выполняю твой завет: побольше путешествовать. Иногда мне кажется, что я джипси, цыганка, странница. Все что мне нужно — удобная обувь и краски.
Уже третий раз открываю текст на этом месте — очевидно, что нужны еще и деньги. С ними всегда проще и веселее.

Бабуль, в последние денечки в Тель-Авиве я ушла в загул.
Собственно, я ушла в четверг утром из дома на учебу, уехала вместо Иерусалима в Модиин, впервые за все годы жизни в стране перепутала поезда и там написала тебе. Плакала всю дорогу.
Каким-то чудом, сквозь Иерусалимский рынок я таки дошла до единственный почты, которая доставляет теперь тебе письма, и отправила открытку, даже с рисунком собственной рукой.
Не знаю, как я прилечу в Питер, а там нет тебя.
Скучаю. Люблю тебя. До встречи. Ты бы сказала: «Надеюсь, что нескорой,» — и перекрестила бы втихаря, думая, что я не вижу.
До встречи, бабуль. Люблю тебя.

Записка 20. Центр мироздания
Я неистово затусила, по моим собственным материнским меркам. Ушла утром в четверг из дома, как примерная жена и мать, позанималась ивритом в языковой школе до часу дня и быстро-пребыстро доехала до Таханы Мерказит в Тель-Авиве. Раньше там была только автобусная станция, место опасное и неприятное. За последние десять лет построили и железную дорогу, и приличную станцию. Тахана Мерказит, или центральная станция, – место особое. Важный транспортный узел, окруженный чудовищными трущобами. Кажется, что он переносит куда-то в Судан или Эфиопию. Там и бродяги, и воришки, и нелегалы, и наркоманы, и кого только нет. Там можно найти свой украденный велосипед, святилище африканских религиозных традиций, труп, футбольное поле, ярко освещенное в ночи, автобусы во все стороны израиля.
Впервые за всю свою израильскую историю я перепутала поезда, а может, станции. В общем, так и не знаю, что произошло. Но примерно через час вместо центра Иерусалима я оказалась в центре Модиина. Все, что я знаю об этом городе – это то, что там живет мой первый и самый лучший израильский гид, Влад Тельман.
Это совсем другой Израиль. Там нет ни моря, ни известных мне древностей, ни огромной русской алии.
Три часа дня свалились на меня чудовищным пеклом. Жара, грустные пальмы, песчаного цвета дома и прочие постройки. Чисто. Я нашла автобусную остановку, в надежде, что так быстрее доеду до Иерусалима. Попустила три автобуса, оказалось что там есть нижний уровень «Отправление», плюнула на все эту автобусную систему и вернулась на поезд. Села в итоге в нужный и доехала до Иерусалима. В потустороннем состоянии дошла до Стены Плача и села на пластиковый стул, окруженная другими женщина. Многие, как и я, плакали. Некоторые чуть шевеля губами и слегка покачиваясь читали Тору. Стена выглядит всегда одинаково – неровные золотисто-палевые блоки Иерусалимского камня. В некоторых местах в основу центра мироздания вросла травка. Стена Плача, Западная Стена, Котель – это внешние стены Второго Храма, разрушенного императором Титом 10 августа 70 год н.э. Это место соединяет меня с Б-гом, с центром мироздания. На вершине храмовой горы, где стоит сейчас Золотой Купол, Всевышний даровал Моисею Тору. Иерусалим – точка соединений трех из основных мировых религий, плотно скрученная спираль вокруг которой, кажется, вращается наша вселенная. В этом месте я всем существом ощущаю как соединяется материальное и вечное в единой точке, до которой можно дотронуться рукой. На перепутьях собственной жизни я всегда нахожу там точку покоя, где нет ни прошлого, ни будущего, ни даже настоящего. Лишь бесконечность, распространяющаяся во все стороны пространства. Ощутимое присутствие  высших сил дает внезапную, благословенную тишину в круговерти мыслей и чувств. Это место, куда я всегда возвращаюсь, где говорю с Богом на «ты», а с собой откровенно. Силу этого места я ношу в своем сердце, обращаюсь к этому источнику в самые сложные моменты.
Во время самых тяжелых этапов моей онкологии друзья прислали мне видео и фотографии, звонили из Иерусалима и Тель-Авива. Однажды беременная подруга пила со мной кофе, разговаривая через вотсаап и внезапно включила видеосвязь. На ее лицо падала золотистая тень, волосы трепал ветерок, и в этом момент я почувствовала, что не уйду из мира, пока собственной кожей не почувствую солоноватый бриз свободы.

Мы встретились у Западной Стены с подругой. Долго молча сидели, каждая в своих мыслях и чувствах. Потом встали и просто шли, разглядывая древний город, ощущая его много тысячелетнюю историю и благословение мира в каждом шаге по древним мостовым. 
В материнских реалиях необходим такой уголок души, в котором есть чуткая, понимающая тишина. В моем сердце – это Иерусалим, да и весь Израиль. В самые сложные моменты материнства и вообще жизни всегда обращаюсь внутренним взором в эти места.  А у вас есть такое место внутреннего отдохновения?


Записка 21. Желания
Иногда маме хочется секса. Это – нормально. А иногда – и вовсе не хочется. И это тоже естественно. И не тогда, когда этого хочет папа. В ночи, когда все политические шоу и юмористические рилсы просмотрены, а ребенок уже уснул и еще не проснулся. 
Не тогда, когда ребенок уже в детском саду, а мама пишет, яростно колошматя по клавиатуре разрозненные мысли своего романа, чтобы хоть как-то выразить себя. Не тогда, когда у нее еще есть какие-то силы и вдохновение, пока жара не спустилась на город и не настали чудовищные два часа дня, когда нужно идти по самой жаре за дочкой в детский сад. Маме хочется или не хочется тогда, когда действительно есть желание, интенция, а не по расписанию.  Думаю, именно осознание и своих желаний и своих возможностей и спасло мне жизнь во время болезни, позволило полностью исцелиться от онкологии.

Когда муж уходит отводить дочку в сад, наступают самые счастливые мгновения маминого дня – 25 минут спокойной, чуткой, безопасной тишины, когда никто, совсем никто не позовет, не спросит, не захочет, не скажет, не дотронется.
25 минут мамы наедине с собой. Самые важные минуты дня.

И когда муж мамы возвращается без ребенка и начинает вести с ней разговоры или делать непрозрачные намеки на супружескую близость – маме все это нафиг не уперлось, она еще не успела вернуться со свидания с собой. Свидание с собой, тихое время в собственном мире и мыслях – спасительная практика, ритуал, который дает мне силы и вдохновение на каждодневную рутину. Эта пара часов или даже пара десятков минут нужны каждому человеку.
Маме хочется секса тогда, когда ей этого действительно хочется.
Когда партнер встретил ее дома после встречи с подругами бокалом искристого апероля, охлажденного вина или горячего чая и красивой легкой закуской.

Эти желания – мои желания.  Они говорят мне, что я жива, что я взрослая женщина, и моя жизнь — это только моя жизнь. Каждый раз, когда я соединяюсь с собой и своими мыслями и чувствами – становиться просто хорошо, чтобы ни происходило в мире вокруг.
Это осознание пришло ко мне, когда я умирала от рака в 2022. Было не ясно, что со мной и как и где это лечить. Мне не было больно. Было просто очень плохо, я была измотана, дышала с помощью домашнего кислородного концентратора. Эдакий маленький робот Р2Д2 на колесах.
В мире метафор моя метафора болезни – выматывающая, бесконечная усталость. Измотанность. Но больно не было.
Я сходила на психотерапию и там, рыдая вместе с психотерапевтом, осознала, что это не шутки и что жить осталось 10 дней.
Осознание оказалось судьбоносным, и все завертелось даже быстрее возможного. Один телефонный разговор с онкологом из Москвы, которая объяснила мне — что делать, в каком порядке и как быстро.
Тогда-то я соединилась со своими мыслями, желаниями и чувствами. Тело к тому моменту устало ждать воссоединения со мной и исходило на крик, прося о помощи.
Хорошо, что я успела.
И именно тогда я стала говорить о своих желаниях, сама поняла, насколько они важны. 

Наступил холодный ноябрь, мне сделали очередную бронхоскопию, и через пару дней после, мне стало совсем плохо. Домой пришла моя лучшая подруга, посмотрела на меня и вызвала скорую. Муж поехал со мной. Меня должны были положить в палату интенсивной терапии, а пока мы ждали в приемном покое, я поняла, что мне просто необходим букет из 101 розы. Я попросила мужа заказать мне такой прямо сейчас. Зачем мне нужны были цветы в реанимации, куда их и проносить-то нельзя, ясно не было, но, как говориться, было очень надо.  Через час, уже когда Серега уехал домой, прибыли мои розы. Огромный, ароматный, ало-зеленый, чуть влажный букет, в обхват как взрослый. Медсестры, увидев такую красоту, очень обрадовались, нашли где-то ведро, и, несмотря на запрет, поставили его в качестве вазы прямо у моей кровати. Всю ночь они следили за мной, подходи и проверяли, как я. Благодаря их заботам я пережила ту ночь.
Наступило утро. День набирал обороты, приходили какие-то врачи, брали какие-то анализы.  В 12 дня я почувствовала себя хуже, поняла, что хочу спать. Рядом никого не было. Я достала букет из ведра, обняла его – он был словно Серегино плечо, на котором я так любила раньше засыпать и провалилась в лимбо. Во сне я почувствовала, что ухожу, умираю, и вполне могу больше не проснуться. Метафора этой болезни для меня – адская, всепоглощающая усталость, такая, что нет сил шевельнуть ресницам. Мысль о долгожданном отдыхе была крайне соблазнительна. Погрузиться в глубокий сон и пребывать там в вечной тишине и отдыхе. Из состояния ухода меня вырвал телефонный звонок. Звонил мой друг, словно привратник в киносценарии, после которого начинается приключение героя.  Я смотрела на его имя на экране телефона,  но пошевелиться не могла. Звонок закончился и я поняла, что не готова уходить так рано, что хочу видеть как станет взрослой Марсия.
Как ни странно, этой мысли оказалось недостаточно и я стала искать за что еще ухватиться, что поможет мне выплыть из привлекательной бездны вечного покоя. Как ни странно, мне вспомнилась прощальная речь Ельцина в двухтысячном году. Он сказал тогда: «Я устал, я ухожу». Он не умер, не стал калекой, он ушел в отставку, на пенсию. И я подумала, что можно и не умирать, можно просто отдохнуть. Смешно, но эта мысль потянула за собой следующую: «Хочу узнать, какой буду я в своей взрослой жизни». Каким я стану взрослым человеком. Это трио вытащило меня из небытия. Ровно в час дня я смогла открыть глаза с ощущением, что готова жить дальше, бороться с недугом и выиграть свою жизнь, этот дар вселенной и мироздания, который в таком варианте как сейчас уж точно не повториться.
В то время все происходило стремительно, грани реальности истончились и я постоянно балансировала между мирами. Путь мистификации реальности и невероятных, ярких осознаний спасал.
Кстати, мне не было больно. Вся эта адская боль была потом, после химиотерапии, которая страшна так же, как и сам диагноз. Во время лечения было еще несколько реанимаций, 6 химиотерапий, недели, и даже месяцы в изолированном отделении химиотерапии. Каждый раз меня спасало острое желание жить, еще раз прикоснутся к волосам Марсии и понюхать ее макушку, послушать песню, впервые увидеть красное брюшко снегиря за расписанным морозом окном, подарки и поддержка семьи, близких и друзей. Словно раскрылся портал изобилия любви, поддержки и щедрости, бесконечная сила которого помогла мне исцелиться и остаться н этом свете. сейчас мне тепло даже от воспоминаний о том, что окружающие люди подарили мне так много любви, поддержки и заботы. 
И сейчас – я жива, и это бесконечный прекрасный дар. Я словна птица феникс, возрождающаяся из пепла и возвращающая себе способность летать. Уже скоро я снова полечу, и мне очень интересно, каким будет мой полет и полет моих птенцов.

Я — родитель, и это навсегда. Я благодарю бога за свою любимую дочь. Это счастье. И это путь любви и счастья. И чтобы эти любовь и счастье грели, надо потрудиться и вырасти над собой. Как и в любом сложном проекте с кучей переменных.
Не знаю, как шла бы моя жизнь без Марсюши и даже не хочу знать. Она – мое нежное и любимое солнышко.
«С детьми можно заниматься чем угодно» – сказала мне тель-авивская мать. И это чистая правда.
С Марсией я стала учиться рисовать, чего не могла себе позволить никогда. Я снова стала писать, стала комбинировать одежду, чинить вещи, придумывать игры и сказки. Я стала становиться собой. Моя нежная детская часть смотрит на подрастающую каждый день любимую красавицу - дочь и возвращается к себе-целому. Отмывается от пелены.




Записка 22. Материнство в Израиле и искусственный интеллект.

Я начала редактировать этот роман. Без редактуры-то никуда. Первый драфт — это просто чтение-перечитывание, чтоб вспомнить, что же там было в начале.
В первых же строчках написано: использовать чат GPT для написания романа. Писать в 5.30 утра. Сказано  — сделано. Что написано пером, не вырубишь топором.
Кстати, пока я пишу этот роман, мне становится совершенно очевидным, что никакого сложного и далекого «потом» не существует. Все происходит сейчас и здесь.

Вот, что мне рассказал искусственный интеллект по запросу «Материнство в Израиле».

По данным Центрального бюро статистики Израиля, в 2021 году уровень занятости женщин в возрасте от 25 до 64 лет составлял около **74%**. Среди матерей с детьми в возрасте до 18 лет, этот показатель также высок и составляет около **70%**.

Эти данные показывают, что большинство матерей в Израиле совмещают работу с воспитанием детей. Однако, стоит отметить, что существуют различия в уровне занятости среди разных групп населения и регионов страны.

По данным Центрального бюро статистики Израиля, в 2021 году в стране проживало около **1,8 миллиона женщин фертильного возраста** (от 15 до 49 лет). Эти данные могут изменяться с течением времени, поэтому для получения наиболее актуальной информации рекомендуется обращаться к последним отчетам и статистическим данным.

По данным Центрального бюро статистики Израиля, в 2021 году в стране проживало около **3 миллионов детей** в возрасте до 18 лет. Эти данные могут изменяться с течением времени, поэтому для получения наиболее актуальной информации рекомендуется обращаться к последним отчетам и статистическим данным.

По данным Центрального бюро статистики Израиля, на конец 2021 года население Израиля составляло около **9,4 миллиона человек**. Эти данные включают еврейское население, арабское население и другие группы. Для получения наиболее актуальной информации рекомендуется обращаться к последним отчетам и статистическим данным.

Новый запрос: материнская забота в разных уголках мира:

1. **Матери-слоны**: В мире животных матери-слоны известны своей заботой и преданностью. Они воспитывают своих детенышей в течение нескольких лет, обучая их всем необходимым навыкам для выживания. Слоны также образуют тесные семейные группы, где старшие самки помогают молодым матерям.

2. **Матери в Японии**: В Японии существует традиция, называемая «Ояко», что означает «родитель и ребенок». Это особый вид связи, который подчеркивает важность отношений между матерью и ребенком. В Японии также популярны рестораны «Ояко-дон», где подают блюда, символизирующие эту связь.

3. **Матери в Индии**: В Индии существует праздник, называемый «Материнский день», который отмечается в октябре. В этот день дети выражают свою благодарность матерям, дарят им подарки и устраивают праздничные мероприятия.

4. **Матери в Африке**: В некоторых африканских племенах существует традиция, когда матери носят своих детей на спине в специальных слингах. Это позволяет детям быть рядом с матерью и чувствовать себя в безопасности, а матери могут заниматься повседневными делами.

5. **Матери в Исландии**: В Исландии существует уникальная традиция, когда матери и дети вместе посещают горячие источники. Это не только способ расслабиться, но и укрепить семейные связи.

6. **Матери в Китае**: В Китае существует традиция "Зуо Юэ Цзы", что означает "сидеть месяц". После родов матери проводят месяц в покое, восстанавливая силы и заботясь о новорожденном. В это время они получают особое питание и уход.

Забавно, что в одном из путешествий, мы встретили китаянку, которая на полгода отвезла своего полугодовалого ребенка своей маме. И это не какие-то особые обстоятельства, а частая практика для матерей в Китае.


Записка 23. Записки и аффирмации собственного сочинения, которые помогли мне исцелиться от рака
Не могу потише:  я — сердце. 
Я – с собой. «Я  –- с собой» – стало главной фразой. В самые сложные моменеты я гладила себя одной рукой или клала руку на грудь и говорила себя: « Анютка, ты не одна – я с тобой». И переставало быть страшно и одиноко.   
Я – у себя есть. Я – всегда с собой. Болезнь – чтобы понять как сильно я себя люблю. Я – себя люблю.

Мне нужна поддержка
Мне нужна любовь
Мне нужна забота
Мне нужен уход
Мне нужна помощь
Мне нужно понимание
Мне нужны мои друзья

Мне нужны красота, тишина, любовь, спокойствие, красивые вещи, чистота, порядок, горячая еда вовремя, адекватные разговоры, эмпатия, поддержка, вовремя сделанные дела, жизнь без пассивный агрессии, цветы и подарки просто так и на праздники.
Мне важно быть услышанной с первого раза и быть понятой. И это – нормально. 

Я могу и имею право быть с человеком, который мне по словам.
С человеком, который меня понимает с первого раза, с полуслова, который меня слышит.

Я = львица.

Я хочу, чтобы меня защищали. Чтобы за меня набили морду. Иначе я останусь без защиты. Я чувствую себя очень беззащитной. Я имею права на защиту. Я могу защитить себя сама.

Злость необходима, чтобы изменить среду. Нарычать на препятствие.

Границы — агрессивный процесс.
Гнев дан мне природой.
Безграничное материнство — чинить забор злостью.
Остановка внутри.


Сепарация. Эрик Берн.
Ребенок. Родители. Взрослый.
Сформулировать новое правило.
Создавать правила совместно.
Отказаться от ее правил.
Обсуждение.
Контракт.
Поменять прошлое я все равно не смогу. Могу создать новое будущее.

Моя устойчивость — мой вопрос.
Поддержка + границы.
Создать правила семьи с мужем и дочерью.
Встроить эти правила в ее систему.
Перепроверить контракт.

Понимание ролевой модели. Взрослая позиция.

Сепарация – это свобода в выборе модели.

Я благодарю тебя.
Я прощу прощения.
Я прощаю тебя.
Я люблю тебя.

Я благодарна себе.
Я прошу прощения у себя.
Я прощаю себя.
Я люблю себя.

Почувствовать безопасность в реакции.
Произноси благодарности себе и другим за вещи, которые кажутся простыми и обыденными, и принимай такие слова от тех, кто произносит их для тебя.
Зажимы – это триггеры из детства.
Я могу просто отдохнуть. Я имею право на отдых. Я имею права на счастье в любой момент. Я хочу увидеть, каким взрослым человеком я стану.

 Ты живешь там, где живешь в данный момент физически. Ничего временного не существует, потому что время в моменте – постоянно. Нет никаких потом, если и завтра – существует только сейчас, в этот самый момент, когда ты делаешь конкретный вдох в конкретную секунду.
Точка опоры и гармония внутри закладываются первые кирпичики в фундамент дома, создают основу жизни.


Записка итоговая.

Кто ты, мать Тель-Авива?
Ты — это я. Я — это мы. Мы – матери Тель-Авива.
Тысячи женщин, рожающие и растящие своих детей в любви, свободе и счастье, даже если над их головами взрываются бомбы, а ранним утром орут сирены.

Когда в Тель-Авиве началась война, сирены и бахи от взрывов звенели каждый день по 5-7 раз. Я вышла из квартиры и со слезами на глазах решила, что уж если онкология меня не убила, то и никакому Хамасу это не удастся.

Тель-авивские матери — это женщины всего мира, мои подруги и сестры, которые выбрали свободу и любовь.
Женщины, у которых по одному, по двое, трое, четверо, пятеро детей и которые живы и свободны, вопреки всему. Я горжусь тем, что я одна из вас.
Мать — Тель-Авива, или любая другая — это женщина, которая живет свою жизнь, Живет сложнее, чем могла бы. Крутиться в мире неопределённости и лавирует в яростной горной реке жизни, создавая дом из любви и безопасности, даже на несущейся к неизвестному водопаду щепке.
В Тель-Авиве я – счастливая мать.  И женщины рядом со мной – счастливые.
В нас сочетается так много: карьерные перспективы, прогулки с подругами, вечеринки, грусть, радость, яркое закатное солнце отраженное в глазах наших детей, кофе на бульваре, шаббатний ужин на 10 персон, творчество и даже счастливый брак.
Тель-авивская мать — это любовь. К свету, к жизни, к ребенку, к себе.
За тебя, за меня! Моя дорогая, тель-авивская мать!
Наконец-то я не бегу от себя, а иду к себе! Удачи нам всем на этом пути!

Оказывается, чтоб закончить писать книгу, нужно просто закончить ее писать.
Конец.