Куклы

Куклы пугали. Пугало и ошеломляло их количество. Куклы были везде, их было столько, что хватило бы на два музея.

Они царствовали в старой мрачной квартире, с которой мне предстояло «что-то сделать».

Хозяйка квартиры умерла, и в права наследования вступил её сын — красивый высокий брюнет с породистым, даже несколько хищным лицом и буйным нравом. Его жена — грустная, усталая, выцветшая блондинка. И двое погодков, семи и восьми лет, пацанов, которые не могли усидеть на месте.

Основным условием завещания было: куклы остаются. И точка.

Теперь мне предстояло сделать что-то, чтобы уместить эту дикую коллекцию в небольшой трёхкомнатной квартире, так чтобы осталось место для жильцов. Так, чтобы сохранить кукол в целости от цепких и хулиганистых детских рук. И так чтобы, не дай бог, «духу от этой старой суки не было» (жена) — и одновременно: «хочу, чтобы больше напоминало о маме» (муж).

И оба в один голос: чтобы было пространство и невесомость.

Ребята, да вы шутите? — хотелось ответить мне. И если бы не некоторые обстоятельства, я бы непременно отказалась.

Ну, во-первых, положа руку на сердце, отделать новостройку по плечу и рукам любому студенту. Но совсем другое дело — превратить эту мрачную квартиру в нечто невесомое.

Во-вторых, это были знакомые знакомых моей матери, которая до сих пор никак не могла поверить в то, что я достаточно востребованный дизайнер.

В-третьих, мне надо было самой разобраться с этой странной квартирой. Из которой, положа руку на сердце, хотелось бежать сломя голову.

Я долго не могла понять, что делать. Ходила по квартире, смотрела на кукол. Которые в своих пожелтевших кружевах навевали ужас. А потом я нашла папку с вырезками платьев и нарядов из журналов мод, принадлежащую умершей хозяйке, и в голове стало проясняться.

Я убрала почти всю мебель. Оставила диван, стол, пару кресел. Вдоль всех стен, от пола до потолка, заказала прозрачные стеллажи с закрывающимися на замок дверцами. Лёгкие, почти невесомые.

В них я расселила кукол.

Мы работали почти полгода. Я нашла трёх швей — пенсионерок, которые когда-то шили в театральных мастерских. Нашла молоденькую девочку, кукольницу — она помогла привести кукол в порядок.

Они приходили, пили чай на кухне, вспоминали молодость и шили, шили, шили.

Я искала в интернете фотографии платьев и костюмов Dior из разных коллекций — от послевоенного New Look пятидесятых до дерзких восьмидесятых. Скидывала швеям, а они уже сами делали выкройки, подгоняли под кукольный размер, подбирали ткани.

К концу проекта вдоль всех стен стояли ряды кукол. Каждая в своём маленьком наряде: вот пышная юбка и тонкая талия пятидесятых, вот мини и геометрия шестидесятых, вот летящий шифон семидесятых, вот широкие плечи и строгие линии восьмидесятых.

Когда семья пришла принимать работу, жена ахнула. Муж долго молчал. А потом сказал:

— Мама вырезала эти фотографии из журналов и хранила в альбоме. У неё была целая папка. Она бы... она бы расплакалась.

Пацаны задрали головы и пытались угадать, какая кукла в чём. Им было не страшно. Им было интересно.

А я стояла в стороне и чувствовала... что она, ушедшая хозяйка, мной довольна.

Вдруг одна из кукол — та, что в платье пятидесятых, с пышной юбкой и тонкой талией — чуть качнулась. Без ветра, без сквозняка.

Жена не заметила. Муж не заметил. Пацаны не заметили.

А я заметила.

И в этом движении не было угрозы. Было что-то вроде… «спасибо».

Я улыбнулась и вышла из квартиры.

На лестнице меня догнал детский голос:

— Тётя, а вы ещё придёте? Мы хотим показать вам свои игрушки.

Я обернулась. Младший, семилетний, стоял в дверях и смотрел на меня серьёзно.

— Если мама с папой позовут — обязательно, — сказала я.

И поняла, что не вру.