Туркмения в творчестве Андрея Платонова. Статья 3

(Начало см.: Туркмения в творчестве Андрея Платонова. Статья 2)

ПЛЕМЯ В ДЕЛЬТЕ АМУДАРЬИ
Из реального комментария к повести «Джан» (1935)

Еще в 1930-х гг. в Туркмении существовало уникальное безымянное «племя», по своему образу и составу явившееся, по нашему предположению, прототипом народа джан.

В туркменской поездке 1934 г. принимал участие сосед Платонова по писательскому дому (Тверской бульвар, дом 25, квартира 26) писатель Константин Аристархович Большаков (1895–1938). Его имя есть во всех списках туркменской писательской бригады; сохранился также договор, подписанный с ним (РГАЛИ). После поездки Большаков написал очерк «Керки», который был опубликован в номере журнала «Наши достижения», посвященном Туркмении. Большаков передает рассказ заведующего культпропом керкинского окружкома Евгения Еремеевича Теонского, который был назначен в Туркмению комиссаром первого погранотряда и провел там 13 лет. Город Керки — окружной центр, до которого от Ашхабада нужно было добираться более суток по железной дороге. Большаков встретился с Теонским после окружной писательской конференции. Имена других писателей, которые могли также общаться с Теонским, неизвестны.

Очерк Большакова позволяет назвать один из возможных источников повести «Джан», поэтому приводим его почти полностью лишь с незначительными купюрами. Теонский рассказал Большакову о неизвестном многонациональном племени людей, живущих в дельте Амударьи:

«В своих странствиях по границе комиссар пограничного отряда, натолкнулся на племя, прочно забытое историей и само позабывшее свою историю. На Пяндже есть один остров, почти недоступный с берега в течение, по крайней мере, трех четвертей года. На этом острове, как рассказывали, живут люди.

Люди эти говорят на языке, которого никто не понимает. Они никого не допускают к себе на остров и сами, не чаще раза в год, посылают на материк жалкие продукты своего хозяйства, чтобы обменять их на порох и свинец. Единственный возделываемый ими злак –– ячмень. В прибрежных зарослях они бьют кабанов и, в отличие от правоверных, употребляют их мясо в пищу. Вот все, что смог узнать об этом острове Теонский.

…Преодолев непреодолимые прибрежные топи и опасную переправу, он был приведен к главе племени, почти как пленник. Теонского не поразили своим видом ни поселок, состоявший из глинобитных построек, обычной для Средней Азии формы, ни сами жители, в одежде, ничем не отличавшейся. Он только заметил, что женщины здесь не закрывают лица. Даже то обстоятельство, что большинство островитян были светловолосыми, не привлекло особенного внимания. Поразило его то удивление, с которым смотрело на прибывших все население острова.

Таджик, которого Теонский взял с собой в качестве переводчика, как выяснилось, вопреки его заверениям, язык этого народа не знал. Он мог объясниться только при помощи ломаного узбекского языка и то лишь с немногими. Этот народ говорил на странном наречии: чисто узбекские и чисто фарсидские слова в нем только попадались, большинство же слов, к крайнему удивлению Теонского, имело несомненно русские корни. Иногда он даже понимал, что говорили островитяне, понимал лучше, чем таджик, вызвавшийся служить переводчиком.

Вождь был широк в кости, густобород и сед. Он тщательно старался выведать, как и зачем попали на остров приведенные к нему люди. Больше его интересовало «как», – недосягаемость острова с суши была для него несомненна. У Теонского даже мелькнула мысль, что он первый европеец, ступивший на его территорию, но это оказалось не так.

Из слов вождя можно было понять, что за два или за три года до него на острове побывали какие-то, одетые все одинаково, в зелено-травяную одежду, люди. С ними было ружье, оно стояло на трех железных сошках и стреляло беспрерывно, стреляло как сотня, как тысяча ружей. Они обошли весь остров, волоча за собой звеневшую по земле, как железо, змею. Потом они поставили на очень высоких, в рост человека, деревянных сошках маленькое, маленькое ружье. Долго из него целились, но ни разу не выстрелили, только переносили с места на место, и снова целились. Потом они ушли.

— Как же они ушли?
По тону, по выражению лица вождя этого племени можно было понять смысл ответа. Вероятно, с таким же выражением лица он объяснил бы причины восхода солнца на востоке, если бы его об этом спросили. Появление и исчезновение этих людей было выше его понимания.

Теонский не был ни этнографом, ни историком. Забираясь на этот остров, он не преследовал чисто научных целей, но то, что он видел, не могло не толкать на расспросы.

У вождя на столе лежала толстая книга. По кресту, вытесненном на ее ветхом кожаном переплете, можно было не сомневаться, что это не Коран. Присмотревшись к обстановке, Теонский увидел в углу икону, старинную русскую икону, совершенно потемневшую от времени. Вождь говорил, что они никому неподвластны, и эту свою независимость они приобрели, обязавшись с незапамятных времен охранять реку. Кому они служат? Это так и не удалось выяснить. Обо всем, что находилось за пределами острова, представления у вождя были довольно смутными. Но эту службу они несли и до сих пор, выставляя на ночь секреты в прибрежных камышовых зарослях.

Кто они? Откуда пришли? Когда? Что заставило их здесь поселиться? Каким образом и где они успели позабыть родной свой язык, смешав его наполовину с узбекским? Каким образом, в таком случае сохранилась религия? Все эти вопросы пытался и не смог выяснить Теонский. Единственно, что было несомненным, эти потомки русских поселенцев прочно и категорически позабыли свое прошлое.

Может быть, религиозное изуверство заставило их укрыться здесь от остального мира, и какие-то ханы или эмиры почли за благо вступить в добровольное соглашение с этим «Бегствующим островом» об охране своих границ. Может, когда-то, во всяком случае не одно столетие назад, такой пограничный форпост был специально составлен из обузбеченных в бухарской неволе русских пленников. Решить это трудно, но в нашей с Теонским беседе это даже и не было важно. Важно было другое.

Пяндж не течет по Керкинскому округу. В пределах Туркменистана он уже — Аму-Дарья. Но все равно это та же река, с тем же характером, что и в нижнем и в среднем течении, это те же условия. В тугайских зарослях… жили люди, с которыми не могли говорить их соседи, люди, не имевшие даже представления, что существует какой-то другой мир, в котором стреляют все не из допотопных ружей и землю ковыряют не мотыгой.

Однако, это не так уже зря было придумано эмирами — составлять свои пограничные гарнизоны из глухих и немых для местного населения русских раскольников. Это все та же система, в силу которой байские дети обрабатывались в духовных школах Бухары… чиновники назначались только из узбеков, и беспрерывно разжигалась родовая вражда.

— Знаете, в конечном счете, в те годы, — говорит Теонский, — любой кишлак, если только он не находился совсем рядом с городом, — немногим разнился в культурном отношении от этого раскольнического острова».

Неизвестно, присутствовал ли при этом разговоре Платонов — в его записной книжке и письмах 1934 г. нет упоминания ни Керки, ни Чагира, ни Теонского. Но, безусловно, он познакомился с этим сюжетом до создания «Джан». Он мог прочитать его в октябре 1934 г. в журнале «Наши достижения» или услышать от самого Большакова. Но вот что интересно. В записной книжке после посещения Репетека и Байрамали Платонов записывает свои мысли о старообрядчестве, следы которого заметил Теонский в описанном племени: «Старообрядчество, это серьезно, это всемирное принципиальное движение; причем — из него неизвестно что могло бы еще выйти, а из прогресса известно что». Вполне вероятно, что эта мысль возникла у Платонова после рассказа о племени старообрядцев, услышанного в городе Керки от Е.Е. Теонского или в чьем-либо пересказе. О том, что писатель мог находиться в Керки или в близлежащем районе, говорит его маршрут. «Еду я в пустыню один с автомобилем-грузовиком, который везет рабочих на серные рудники где-то в Дарвазе», — писал он жене 15 апреля. Дарваз, правильнее — Дарва;за — газовый кратер в Каракумах, который называют также «Врата ада», находится в 90 км от кишлака Ербент на северо-востоке от Ашхабада.

Реальный же маршрут писателя, судя по его записной книжке, оказался иным. Платонов отправился на юго-восток: Азал-Текин (это Ахалтекинский оазис; Ашхабад до 1881 г. был главным аулом Ахалтекинского оазиса), Теджен (195 км на юго-восток от Ашхабада), Мерв (современное название Мары; — 319 км на юго-восток) — теперь направление поездки меняется: путешественники направляются на северо-восток в Чарджуй (современный Туркменабад, 575 км) и к Амударье. Здесь по письмам можно восстановить, что 18–19 апреля Платонов был в Байрамали (между Мервом и Чарджуем); 20–21 апреля — в Репетекском заповеднике (между Байрамали и Чарджуем). После Репетека по дороге к Чарджую Платонов мог проезжать Керки или Керкинский район. Конечно же, не только в Керки и не только от Теонского он мог услышать историю, записанную также Большаковым.

Таким образом, установленные реалии позволяют назвать предполагаемый источник, из которого родилось одно из самых сильных и совершенных произведений писателя — повесть «Джан». Вспоминая народ джан, можно с большой долей уверенности сказать, что история племени, состоящего из старообрядцев, забывших свой язык и потерявших связь с миром, была знакома Платонову. И если для одного писателя она стала материалом для очерка, то другого она привела к глубокому и сокровенному знанию о народе.

(продолжение следует)

Статья опубликована: «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М., 2017. Вып. 8. («Я ХОЧУ НАПИСАТЬ ПОВЕСТЬ О ЛУЧШИХ ЛЮДЯХ ТУРКМЕНИИ…»: заметки о туркменской прозе А. Платонова)