19. Чайка, парящая в бесконечной клетке

Владивосток. Точки на карте.
Чайка, парящая в бесконечной клетке

(Из цикла статей "О чем рассказала старая фотография")

Сокращённая версия планируется к публикации в печатной газете "Владивосток" за 18 марта 2026 г.

----------------


В глубокой древности родилась красивая и печальная легенда о девочке, которая, играя в мяч, настолько увлеклась, что упала с утёса в море и утонула. Но воскресла чистая детская душа, превратившись в острокрылую морскую птицу «ларос». Древние греки приняли эту легенду от своих предков и назвали именем девочки нимфу в своих мифах. Девочку звали Ларисса.


Моряки всегда любили чаек – предвестниц близкого берега и скорого возвращения домой. Они верили, что чайки – это души их братьев по ремеслу, погибших в море, и потому птичьи крики так напоминают плач и стоны. И убить чайку считалось страшным несмываемым грехом.

В портовом Владивостоке тоже любят чаек. Ведь настоящая весна в городе начинается только тогда, когда в небесной вышине крикнет первая возвратившаяся с зимовки чайка. Местные чернохвостые чайки и кричат как-то по-особому. То расхохочутся настолько забавно, что невольно улыбнёшься вослед, то мяукнут мартовской кошкой, то всплакнут совсем по-человечески. А иной раз крикнут так, как кричат малыши, играющие в мяч.

Сто пять лет назад на морском мысе – на том, что запечатлён на снимках, – восьмилетняя девочка по имени Ларисса любовалась морем с утёса, танцевала среди деревьев, обнимала их и разговаривала с ними, собирала здесь цветы, а спускаясь на берег, часами плескалась в воде, просеивала сквозь пальчики тёплый песок и слушала крики чаек.

Я буду умирать не споря,
Где и как надо хоронить.
Но жаль, что вдалеке от моря
Прервётся жизненная нить.
По имени «морская птица»,
Я лишь во сне летать могу,
А хорошо бы очутиться
На том знакомом берегу.
Быть может, та скала большая,
Маяк с проломленной стеной
Стоят, как прежде, не мешая
Индустриальности земной.
Там волны шепчутся смиренно
О чем-то мудром и простом,
А меднокудрая сирена
Лукаво шелестит хвостом.
Ведь море было первой сказкой
И навсегда остался след —
Меня прозвали «водолазкой»,
Когда мне было восемь лет.
Вот там бы слечь под крики чаек,
Узнав далёкий детский рай,
Последним вздохом облегчая
Уход в потусторонний край.
Меня бы волны покачали,
Препровождая на тот свет,
Где нет ни скорби, ни печали,
Но, может быть, — и моря нет.

Увы, старый маяк поглотило безжалостное время. А «индустриальность» сама наложила свою лапу на эти места, натыкав беседок и мангалов для нищих в своих радостях людей. Но чайки парят над морем, как и прежде. И песок, и волны, и та скала, и дубы, среди которых ты танцевала, живы и помнят тебя, Ларисса.

Она родилась в Хабаровске 24 ноября 1911 года, на всю жизнь сохранив дореволюционное написание своего имени с двойным «с». Её отец, офицер, участвовал в русско-японской войне, затем на фронтах Первой мировой войны, где раненым попал в плен. Вернулся в Хабаровск, когда дочке уже исполнилось 6 лет, и оказался втянут в события новой войны – уже Гражданской. Бескровно пришедшие к власти в Хабаровске большевики в июне 1918 года раскрыли заговор Хабаровского союза офицеров, готовившего террористические акты. В числе других был арестован и полковник Андерсен.

Освободили его через три месяца захватившие город белоказаки атамана Калмыкова и японцы, с которыми Андерсен сам воевал 14 лет назад. А в 1920 году из Забайкалья к Хабаровску подошли войска Народно-революционной армии, и среди противников Советской власти началась паника. Люди спешно собирались и уезжали на юг, во Владивосток. Бежала и семья Андерсенов. На забитой людьми станции маленькая Ларисса чуть не отстала от поезда, пережив ужас безысходности. Но спас какой-то солдат, который подхватил девочку, рассекая толпу, словно ледокол, догнал поезд и подал ребёнка матери в окно.

А засну – всё дороги, дороги…
И я средь толпы одна.
В давке вокзальных агоний
Никак не пробраться мне!
А маму зажали в вагоне,
Истошно кричит в окне.
Когда это было? Не знаю.
Давно. Спасена. Повезло.
Так пусть эта память больная
Простит безучастное зло!
Как только рванулись вагоны –
Меня, да с кульком заодно,
Бегом, сквозь толпу, сквозь законы,
Солдат сунул маме в окно.
Уж мама, как звать, не спросила,
Назвав просто – «Тот Человек»,
Молилась, чтоб светлая сила
Спасла его в страшный век.
Какой он был – белый иль красный,
Она не пыталась узнать:
Единственный НЕБЕЗУЧАСТНЫЙ,
Он понял чужую мать.

Во Владивостоке Николай Андерсен устроился преподавателем английского языка в эвакуированный из Хабаровска Кадетский корпус, который разместили в бывших помещениях 35-го Восточно-Сибирского стрелкового полка на Русском острове.

Казармы и офицерские флигели полка стояли на побережье бухты Жданко в заливе Новик, который узкой лентой делит Русский остров на две неравные части. Бухта Жданко к югу соседствовала с бухтой Мелководной, а между  ними возвышался остроносый мыс Мелководный.

Дом, в котором жила семья Андерсенов, стоял на возвышении. И когда маленькая Ларисса выбегала из подъезда, перед ней открывалась та самая панорама, которая запечатлена на фото в начале статьи. Впереди – мыс, поросший дубами, голубая лента залива. На другом берегу, вдалеке, – крохотный островок Фальшивый, справа – посёлок и сверкающие золотом купола церкви, покрытые лесом бархатные сопки, а над всем, под облаками, возвышается гора Русских, самая высокая на острове.
 
Две-три минуты, и быстрые ножки приносили маленькую хозяйку на мыс. Здесь она дышала морем, распускала волосы, чтобы их подхватывал ветер, и танцевала. Ни для кого. Для всех. Для моря. Для чаек, которые, как и она сегодня – в белом. Для деревьев. Она сама придумывала танцы: изображала морские волны, летящих чаек, танцующих ёлочек и даже танцующих дубов. Тех самых, что на фотографиях. Они помнят, Ларисса! Ведь уссурийские дубы живут триста лет.

Распахну я калитку и в белом
Белой птицей взметнусь на утёс,
Чтоб вдали твоё сердце запело
И согрелось от радостных слез.
Звонкий ветер смеётся: — Встречай-ка!
И навстречу плывут облака…
Покажусь тебе радостной чайкой
На любимых родных берегах.

Природа Русского острова поражала девочку до тех глубин души, в которых сверхновой звездой загорается человеческая личность. Вокруг безбоязненно порхали огромные чёрные бабочки, крылья которых отливали цветами моря и неба. По ночам ухал сказочный филин. На склонах сопок росли грибы, малина и дикий, но сладкий терпкий виноград. Пьянило обилие запахов и лесных цветов – красных гвоздичек-лихнисов, огромных лилий, белых амурских маков и оставшихся любимыми на всю жизнь маленьких орхидей – венериных башмачков. Она часами плескалась в волнах, впервые ощутив, что её гибкое изящное тело не принадлежит земному тяготению, а свободно и принадлежит только ей.

Когда на землю спускались сумерки, на Фальшивом островке зажигали фонарь, чтобы шальные суда не наскочили на мель. А среди загорающихся звёзд, покрикивая, продолжали летать шальные невидимые чайки, которым для полёта достаточно звёзд и не нужны маяки.

Вечер мягко обвил рукой
В замшу тёмную сопок склон.
В этом мире – сонный покой,
В этом мире – спокойный сон.
На другом берегу, вдали
Золотой расцвёл огонёк,
Протянулся через залив,
Чуть искрясь, золотой шнурок…
Словно тени чьих-то ступней
Промелькнули по глади вод,
Это чайка скользит в вышине
Или кто-то незримый идёт.

Почти два незабываемых года прожила во Владивостоке Ларисса. Но Народно-революционная армия всё сильнее теснила белогвардейцев и японцев и в октябре 1922 года подошла к Владивостоку, последнему оплоту старого мира в России. И снова семье полковника Андерсена пришлось бежать.

Уходили на чужбину на переполненных пароходах Сибирской флотилии. Одиннадцатилетней Лариссе поначалу пришлось сидеть на палубе среди людей, коробок и чемоданов, судорожно прижимая к себе семейную реликвию – самовар, завёрнутый в мамино платье с собольей оторочкой.

Японское правительство запретило высаживать беженцев на маньчжурских и корейских берегах, и контр-адмирал Георгий Старк, командовавший флотилией, принял решение идти в Шанхай. В Японском море пошёл снег, а в Восточно-Китайском море флотилию и вовсе встретил тайфун, разбросавший корабли, один из которых – крейсер «Лейтенант Дыдымов» – пропал без вести.

Семья Андерсенов вместе с большинством других беженцев из Шанхая сразу перебралась в Харбин, в то время – русский город на северо-востоке Китая, в котором проживало 200 тысяч русских: и эмигрантов, и тех, кто, строил и обслуживал Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) и остался в Китае ещё до Революции 1917 года. В Харбине работали русские издательства, школы, гимназии, институты, церкви, театры, библиотеки.

«А какие встречались люди! — вспоминала Ларисса Андерсен. — Профессора, писатели, художники, архитекторы – все ведь были выброшены событиями на тот же берег, что и мы. Все мы говорили по-русски, и все мы были равны. Бесклассовое общество получилось само собой. И мы могли учиться. Было у кого и чему. Русские не потеряли ещё своего бодрого и даже задорного настроения, старались верить в будущее, а пока не унывать».

Верила в себя и Ларисса. Хотя поначалу семье пришлось бедствовать – жить в порту, потом в подвале в бедном районе. В то время бывший полковник Андерсен брался за любую работу – давал частные уроки, подрабатывал даже в мастерской игрушек, мать работала швеёй, а сама Ларисса рисовала портреты американских актёров и расписывала коробки в кондитерской. Лишь когда глава семьи смог устроиться на хорошую должность в КВЖД, Андерсены наконец зажили в относительном достатке и поселились в небольшом доме.

В Харбине Ларисса старательно училась в гимназии, для развития художественных способностей брала уроки рисования у знаменитого китайского художника, занималась фотографией, окончила курсы по оформлению помещений. Жизнь у девочки была насыщенной до предела.

«Если мне чего-то не хватало, так это моря, той дикой бухты, у которой мы раньше жили», — писала она о жизни в Харбине.

А ведь была ещё поэзия. А ведь был ещё балет.

Судьбоносным для Лариссы стало участие в литературном кружке «Чураевка» и художественные вечера, которые устраивала харбинская молодёжь. Именно там в 15 лет она впервые публично прочитала свои стихи, навсегда «заболев» поэзией.

Судьбоносной для Лариссы стала и встреча с бывшей балериной Императорского театра Лидией Дроздовой, ученицей великого Мариуса Петипа, родоначальника нашей гордости – Русского балета. Занималась танцами Ларисса тайком от родителей, которые считали танцевальное искусство неприличным и низменным, и пряталась под кровать, если во время урока раздавался  стук в дверь.

«Танцы в моей жизни часто были самой жизнью», — говорила Ларисса.

И всё-таки из-за родителей танцы пришлось забыть. На время.

После окончания гимназии Ларисса давала уроки русского языка и арифметики, работала рекламным агентом и даже агентом по взиманию ресторанных долгов, просиживая у должников по нескольку часов. С работой в Харбине было сложно, и в 1933 году она перебралась в Шанхай, воспользовавшись приглашением работать секретарём, а заодно вести поэтическую рубрику и «Женскую страничку» в эмигрантском журнале «Прожектор». Увы, журнал скоро обанкротился, и Ларисса осталась совершенно без средств.

И тогда она вспомнила уроки танцев Дроздовой. Врождённая элегантность, пластика, яркая внешность и хорошая память на движения помогли ей быстро освоиться в танцевальных заведениях – недорогих кабаре, ночных клубах. Это была очень трудная выматывающая работа, дававшая маленький и нерегулярный доход. Иногда ей приходилось подрабатывать уроками танцев и русского языка и даже «живым манекеном» во французском салоне, когда на ней богатые мужья примеряли наряды для своих жён.

Помог случай, когда одна из танцовщиц оперетты заболела и срочно потребовалась замена. Так Ларисса стала штатной артисткой ансамбля, одновременно посещая школу танцев при театре. Её мастерство стремительно росло. В Харбине, куда Ларисса вернулась из-за болезни матери, она уже выступала с сольными номерами, постановкой которых занималась сама, и сама же придумывала костюмы. И шила сама, переделывая вещи из собственного гардероба, и даже из таких подручных средств, как, например, бахромчатая скатерть. Успех был колоссальным.

Но настоящий триумф ждал её после возвращения в Шанхай, когда ей предложили контракт в самом престижном шанхайском клубе «Тауэр». Согласно контракту, она должна была каждую неделю готовить два новых танца. Испугавшись, что не справится, Ларисса отказалась, а антрепренёр, подумав, что артистку не устраивает сумма контракта, тут же поднял её в полтора раза.

Ларисса справилась. Три сезона она неизменно собирала аншлаги в «Тауэре», дважды в неделю представляя новый, оригинальный танец, и стала самой высокооплачиваемой танцовщицей в четырёхмиллионном Шанхае, одном из крупнейших и богатейших городов Восточной Азии.

По воспоминаниям современников, Ларисса была великолепна на сцене. Она была прекрасной артисткой, мастерски включая в танец не только всё тело, заставляя танцевать даже пальцы на руках, но и лицо, улыбку, глаза и брови.

«Сама по себе техника может быть удивительной, заслуживающей самой высокой похвалы, но при этом она остаётся мертва, если нет огня, жара души, — писала Ларисса. — Танцы живут в теле, и это приятно вытанцовывать. Необходимо почувствовать ритм руками, ногами и лицом. Девочкой я выплясывала, забираясь в рощу и распуская волосы… На сцене – это хуже. Танцевала я для заработка. Мне не очень-то нравилось танцевать, когда приходилось почти насильно… Но ведь деревья не покупают билетов!..»

Она более 15 лет оставаясь звездой дальневосточной эстрады. И при этом разрывалась между танцами и поэзией.

Я замолчала потому,
Что о себе твердить устала.
Кому же я нужна, кому?
Вот почему я замолчала.
Живи. Люби. А что любить?
Успех? Дома? Толпу Шанхая?
И яростно писать на «бис»
Стихи о яблонях и мае?
Я оставляю дневникам
Шестнадцать лет мечты о принце:
Когда мечтать о принцах нам –
Здесь, во взбесившемся зверинце?
В театрах, клубах, кабаках
Для всевозможных иностранцев
Пляшу. Не то чтоб гопака,
Так – «экзотические танцы».
Кого любить? За что любить?
За эти глупые улыбки?
За приговор: вы вправе жить,
Пока вы веселы и гибки?
И я живу. Который год.
Сбегу. Вернусь. И все сначала…
Кому нужны стихи? И вот,
Вот почему я замолчала.
И в этой пёстрой пустоте
Где всё – карман, где все – утроба,
В закостенелой суете.
Где все спешат и смотрят в оба,
Где что урвать, кого б столкнуть,
Но только не остановиться…
Мерещится мне новый путь,
Иные чудятся мне лица.
С сердцебиеньем первых грёз,
С тоской последнего бессилья
Все чаще задаю вопрос,
Все чаще думаю: Россия.

У вас не застывает комок в горле после прочитанного?

Именно в Шанхае вышло единственное прижизненное издание стихов Лариссы Андерсен – брошюра «По земным лугам». Она была напечатана при поддержке гастролировавшего в Шанхае Александра Вертинского, знаменитого певца, который был страстно, но эгоистично и потому безответно в неё влюблён.

Во время Великой отечественной войны Ларисса и её друзья были мыслями со сражающейся Родиной:

«Да, мы все: и мои друзья, и я, с затаённым дыханием передвигая ниточку по карте, разве не желали ему успеха? Так желали, что уже сомневались в слухах о жестокостях Сталина… И думалось, что вот кончится война, и все русские: и там, и мы, эмигранты, будем один народ, и все простят всё друг другу… И вся молодёжь – дети тех, кто так пострадал от революции, рвалась быть там, – теперь помогать защищать Родину».

Именно тогда половина русских эмигрантов задумалась о репатриации и один за другим стали возвращаться на Родину. Другая половина боялась возвращения и разъехалась по миру после окончания Второй мировой войны и прихода коммунистов к власти в Китае.

Сомневалась в своём пути и Ларисса, дочь полковника, приговорённого к расстрелу за контрреволюцию. Любила Россию – и сомневалась.

Я думала, Россия – это книжки,
Всё то, что мы учили наизусть.
А также борщ, блины, пирог, коврижки
И тихих песен ласковая грусть.
И купола. И тёмные иконы.
И светлой Пасхи колокольный звон.
И эти потускневшие погоны,
Что мой отец припрятал у икон.
Всё дальше в быль, в туман со стариками,
Под стук часов и траурных колёс.
Россия – вздох.
Россия – в горле камень.
Россия – горечь безутешных слёз.

Лариссу долго не выпускали из Китая без объяснения причин. И когда она наконец получила долгожданную визу в Бразилию, её поразил туберкулёз. Молодой сильный организм победил болезнь, но ей снова предстояло ходить просителем по консульствам. И снова улыбнулось счастье встретиться с прекрасным человеком – Морисом Шезом, представителем крупной судоходной компании. В 1956 году они поженились и покинули Китай, в котором Ларисса прожила 34 года.

Работа Мориса была связана с долгими командировками в страны Индо-Азиатского региона, и Ларисса успела пожить в Индии, Джибути, Вьетнаме, на Таити. Побывала в Гонконге, Австралии, на Шри-Ланке. Объездила и повидала полмира.

Ещё накануне отъезда из Шанхая он, француз, и она, гражданка Китая, зарегистрировав брак во французском консульстве и в китайской канцелярии, отметили его и в консульстве советском, поскольку Ларисса всегда чувствовала себя крохотной территорией России.

Манила, Адриатика, Гренада…
Экзотика, лазурь, сиянье льда…
Как были мы взволнованны, как рады
Попасть хотя бы мысленно туда.
Как мы водили по цветистой карте
Смешными пальцами в следах чернил.
Как тут же, в классе, на корявой парте
Цвели магнолии, искрился Нил…
Нам ровно ничего не говорили
Какие-то простые – Припять, Псков,
Мы просто засыпали, не осилив
Всех этих скучных рек и городов.
И вот теперь, под чуждым «знойным» небом,
Экзотики хлебнув за все года,
Отведавши кусок чужого хлеба,
Мы так хотим, мы так хотим туда!
Манила, Адриатика, Гренада –
Нам не нужны. Не нужен целый свет…
Одну страну, одну страну нам надо,
Лишь ту – куда нам въезда нет.

У вас не застывает снова комок в горле?

После выхода Мориса на пенсию они поселились в маленьком французском городке Исенжо среди крутых холмов, которые напоминали Лариссе дальневосточные сопки. Она нашла там новое, маленькое семейное счастье, вернее – создала его сама. У неё появились новые друзья. В доме всегда жили кошки. Но ей по-прежнему катастрофически не хватало Родины.

«Бабушка была дочка лесничего, всегда возилась со зверюшками. И в доме у них вечно водились приручённые звери. Вот, наверное, и во мне это осталось… А здесь в лесах почти ничего нет – французы всех переколотили, даже белок».

Около своего дома Ларисса посадила берёзы.

Я берёзку вдруг захотела
Посадить у окна в саду,
Но фантазиям нет предела,
Только силам есть, – на беду.
Тут берёзка! Но я – сломалась.
Видно, вышел просчёт в пути:
Мне осталась такая малость,
А берёзке ещё расти.
И кому, и что она скажет
Русским сказом, если не мне?
Ведь берёз на кладбище даже
Не посадят в этой стране.
Здесь берёза – дров не дороже,
И ещё зовут, как назло,
Грубым именем, так похожим
На жаргонный пошиб: було.

Там, в провинциальной тишине и покое, Ларисса стала понимать историю измученной России глубже, уже не через призму своих страданий, а разделяя боль всего народа:

«Если на самом деле на "Потёмкине" было так, как показано в картине, то и я бы приложила ручку к революции, — откровенно сказала она после просмотра легендарного исторического фильма Сергея Эйзенштейна «Броненосец "Потёмкин"». — Мама, если бы была свободна, то уже давно бы кричала на баррикадах. Помню, как кричала она на другую офицерскую жену, которая объясняла бабам, уже когда наши отцы сидели в тюрьмах, приговорённые к расстрелу, что им, офицерским жёнам, нужны не только хлеб и молоко, но также пудра и одеколон, и поэтому им труднее».

На могиле отца, которого похоронили там же, в Исенжо, Лариса так и не решилась сделать никакой надписи, словно стыдясь за его неправильный выбор: «Что же, написать: "полковник царской армии"?»

Была ли она счастлива в своей жизни? Да, несомненно! Когда танцевала, когда возвращалась в мечтах в своё детство, во Владивосток, на Русский остров.
 
Первое было море.
Той первой весной – оно
Стало в ребячьем взоре
Сплошною синей стеной.
И первые песни пело,
Песком шелестя в тиши, –
Первое счастье тела,
Первый восторг души.
Часто бывало строгим,
Выло, как хор чертей,
А после лизало ноги
Игравших в песке детей.
И было ясно, что море
Нельзя из жизни изъять:
В играх, в счастье ли, в горе
Без моря прожить нельзя…

Да, во Владивостоке она была недолго. Но что такое «недолго»? Она была на том берегу, что на фотографиях в начале статьи, когда расцветала её чувственность, когда начинала расцветать её личность, когда она начинала задавать самые трудные вопросы, на которые нет ответа даже у взрослых:

«…Мне было десять лет, когда я попросила: "Расскажите мне что-нибудь о любви". Быть может, тогда я впервые почувствовала, что в человеке есть что-то гораздо большее, чем то, чем он осуждён быть…»

Как по-русски красиво она сказала: «ОСУЖДЁН БЫТЬ»!

Она была счастлива. Но нет абсолютного счастья. Всегда чего-то не хватает. Ведь даже в раю нет моря и нет чаек, к которым можно было бы присоединиться хотя бы в собственных мечтах. В абсолютном счастье – не о чем мечтать!

Белое платье надеть?
Выдумать новое имя?
И закричать, зазвенеть
Ветру, дороге и полю…
Слов человеческих нет
Этому счастью и боли!

Ларисса была несчастлива. Но несчастлива настолько, чтобы всю жизнь прожить в мечтах о счастье. Но сколько счастья в этих искренних мечтах!

«На днях по телевидению показывали Карелию, Кижи. Посмотрела на деревянную русскую церковку, и вдруг опять перехватило горло. Все же не получается из меня беспристрастной гражданки всего мира».

90 лет она думала о России! 90 лет страданий о Родине! Вдумайтесь!

Писали о ней: фея, волшебница, – имея в виду её литературное дарование и артистический талант. Писали о ней: красавица, – имея в виду её внешность и изящество, синие глаза, правильные черты лица, в которых – четверть польской крови, немного – скандинавской, а всё остальное – русские огонь и стужа, страсть и мечтательность. Но мало кто сказал, что она была умна. Она была удивительно умным человеком, и это всегда отражалось на её лице. А от её ума – её такт в общении, её доброта и честность. А ещё – её удивительная самоирония, ведь своё поэтическое творчество, от которого у читателя сводит сердце, она называла «скулежом», «мотыльковостью». А ещё – её скромность, ведь в мемуарах она ни слова не говорит о своих былых успехах. В её стихах не зубоскальство, не паясничание, так модные ныне, а умный юмор.

Любой, кто возьмёт томик её стихов, сам почувствует справедливость этих слов. Поскольку нечасто приходится читать стихи, написанные не для похвалы. В них – искренность.

Поэт Евгений Евтушенко был потрясён красотой Лариссы, когда случайно увидел её на Таити стоявшей и задумчиво смотревшей на огонь во время праздника, и неуклюже написал, будто она похожа на голливудскую актрису Вивьен Ли. Эти строки, недостойные ни поэта, ни мужчины, даже повторить стыдно. С одной стороны, Ларисса и Вивьен были похожи настолько, насколько похожи все красивые женщины мира. А с другой, Вивьен Ли совершенно не похожа на нашу Лариссу. Ведь хороший актёр – это мастер притворства, а хороший поэт – это гений искренности. И это отражается на лицах тоже.

Ларисса Андерсен, повзрослев и став мудрой, на всю жизнь осталась ребёнком. Когда Морис привёз её к своей матери знакомиться, та спросила сына: «Что там за девочка у нас на дереве?» – и Морис смущённо ответил: «Мам, знакомься, – это моя жена». Лариссе тогда было 45 лет. Плохо ли это – оставаться ребёнком? Нет!

Есть и солнце, и прохлада,
И коробка шоколада,
Всё, чего хотеть на свете
Могут праздничные дети.
Папа скажет: в карусели
Никакой не видно цели.
Ну и что ж, раз карусель
Есть сама сплошная цель?

Лао-цзы ещё два с половиной тысячелетия назад сказал: «Слабость велика, сила ничтожна. Когда человек родится, он слаб и гибок; когда он умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево произрастает, оно гибко и нежно, и когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила – спутники  смерти. Гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому то, что отвердело, – не победит».

Дети не знают и не приемлют условностей, дети искренни и доверчивы, дети не считают денег…

«Я совершенно не способна на коммерцию», – говорила про себя Ларисса.

Её внутренний мир был больше и значительнее внешнего. А она – словно чайка, вынужденная парить в этой бесконечной клетке и вечно рваться на утёс, к морю, где родилась маленькая поэтесса и где прожил её дух, всю жизнь сопротивлявшийся взрослению, старению и смерти.

Я ещё не изведала горя,
Я ещё молода и резва,
И живу я у самого моря:
Предо мной, надо мной – синева!
Я ребёнком играла с волнами,
С золотым побережным песком.
От песка этих кос позолота,
И от волн синева этих глаз.
Говорят, на спине кашалота
Приплыла я в полуденный час.
Это смуглое гибкое тело,
Как жемчужину, я берегла…
Так ему я сказать бы хотела,
Если б заново жить начала.

«Не стоит умирать, пока есть что любить».

Умерла Ларисса Николаевна Андерсен, последняя поэтесса русской эмиграции, 29 марта 2012 года на 102-м году жизни.

В 2006 году её стихи были напечатаны в России благодаря владивостокской журналистке Тамаре Калиберовой, ставшей Лариссе настоящим другом. Более того, Ларисса передала Тамаре и Владивостоку весь свой богатейший архив: стихи, дневники, переписку, газеты и вырезки, книги и фотографии!
 
«С волнением и надеждой возвращаюсь на родину своими стихами. Они, так распорядилась судьба, писались на протяжении всей жизни вдали от России, но всегда по-русски».

В 2017 году вышла книга её стихов и в Париже под названием «Зеркала».

Уже после смерти Лариссы, в 2018 году во Владивостоке состоялась премьера биографического спектакля «Ларисса» по сценарию Тамары Калиберовой. А в 2019 году он был с успехом показан и в Харбине.

Ларисса вернулась на Родину стихами.

Однажды она призналась, что её мучает воспоминание, как юной девчонкой «сбила со скалы птицу, чтобы только показать, как я метко стреляю. Я даже не пошла посмотреть, жива ли она, — далеко!» Убивать чаек – тяжкий несмываемый грех.

Среди чаек, летающих над Владивостоком, парит и её душа. Услышите плач чайки – помяните её, владивостокцы, 90 лет жившую любовью к далёкой Родине, к заливу Новик и бухте Жданко, к мысу Мелководному, на котором она танцевала и на котором ей была знакома каждая травинка:

Так привычно моим ногам
Уставать по земным дорогам,
Танцевать по земным лугам.
Я девчонкой в лесу когда-то
Припадала к земной груди…

А ещё все эти годы она искала ответы на те самые вопросы, на которые не знает ответа никто:

«Она снова ступает по тёплой весенней земле, эта странная девочка в длинных коричневых чулочках. Она опять возвращается. В её руках уже много, много фиалок, но глаза её тоскуют по–прежнему…
Прохладной детской рукой, полной царапин и ссадин, она прикасается к моей.
– Для чего мы живём?
– Чтобы пройти по весенней земле и собрать много цветов.
– Но ведь это не цель?
– Нет? Но тогда и не надо цели…»

Ларисса всегда считала, что пишет стихи неважно, но всё равно гораздо лучше, чем пишет прозу. Но если тот автобиографический фрагмент, тот разговор с собой сквозь время, который вы только что прочитали, не гениальная проза, то тогда и не надо вообще никакой прозы!..

Константин Смирнов-Владчанин

Фото автора и чешского легионера 1918 г., портреты Л. Андерсен – из открытых источников.