Украденная страна

Когда-нибудь, в один из дней
Все вернется, обязательно опять вернется —
И погода, и надежда, и тепло друзей.
Александр Розенбаум «Утиная охота»


Украина, Донецк. 2013 г.
Я успешный адвокат. Клиенты, небольшой уютный офис. Мне всего двадцать девять лет. К этому времени у меня за плечами пять лет стажа в банке с европейским капиталом. Хорошая карьера, маленький, но успешно развивающийся бизнес. Партнеры, друзья. Я обожаю свой город. Каждую улицу. В детстве с родителями каждый год на летние каникулы я ездил из Тюменской области, из Когалыма (здесь работал мой отец) в Донецк — город, в котором я родился. В девяностые родители были сильно разочарованы властями и в России, и в Украине, я много слышал об этом. В то время бытовал стереотип: все не то и все не так, руководство страны врет, оно только и может, что красиво говорить (ну, так тогда воспринимал мой детский мозг).
Хотя мой отец и был антисоветчиком, его разочарование современными реалиями было огромным. Побило жизнью родителей очень сильно.
На летних каникулах по местному каналу «СКЭТ» показывали любимые мною голливудские фильмы. В перерыве шли новости. Губернатор Донецкой области (неизвестный мне тогда Виктор Федорович Янукович) и новый мэр Владимир Рыбак перед огромным макетом Донецка рассказывали о пятилетнем плане развития города. Под воздействием настроений в семье я сказал себе мысленно: «Это очередное вранье». И как я был удивлён через пару лет, когда увидел, что этот план активно реализуется. Вначале площадь Ленина, позже центральная улица Артема до бульвара Шевченко, затем до проспекта Мира. Новые плитки, дороги, фасады домов, витрины бутиков.
Город развивался. Я видел изменения улицы за улицей. Успех донецкого «Шахтера», концерты, звезды футбола и эстрады в Донецке. Новые четырех-пятизвёздочные отели, «Донбасс Арена», кафе, рестораны.
На открытии «Донбасс Арены» пропускать внутрь начали с задержкой. Мы ждали на улице и разговорились с ребятами.
— Вы откуда? — спросили мы с друзьями.
— Из Москвы.
— Ничего себе! — заговорили в нашей компании.
— И как вам Донецк? — спросил я.
— Мы не первый раз в Донецке. Нам очень нравится ваш город!
— Да ладно, это вы из вежливости, — усомнился я. — Не может после Москвы нравиться Донецк.
— Вы не понимаете. Донецк компактный… — Это я запомнил дословно. — …И уютный город. Все рядом. У вас очень современно и красиво.
Так и было. Это все отстраивалось и обновлялось на моих глазах, я был частью этого. Я был уверен в себе, в завтрашнем дне, хотел меняться и менять все вокруг себя.
Мы собирались открывать филиал в Киеве и строили далеко идущие планы. Наш бизнес состоял из меня, двух партнеров (моих хороших друзей Андрея и Алены) — нам принадлежало пятьдесят процентов уставного фонда, и банкиров, которых завел в фирму Андрей, — у них были вторые пятьдесят процентов. Мы работали как швейцарские часы, идеально спаянный механизм, все понимали друг друга, доверяли, подстраховывали, советовались, поддерживали, помогали.
Помню, в ноябре 2013 года мы разговаривали с Андреем, и я сказал:
— Андрей, мне не нравится то, что происходит в Киеве. Не сильно ли мы уверено двигаемся?
— Миша, все будет нормально, не переживай, я спрашивал у Ю., они там со всеми на связи. Говорят, все будет хорошо. В конце концов, это направление, за которое отвечают наши киевские партнеры. Им виднее. Работаем.
В двадцатых числах января 2014 года мы с Андреем приехали в командировку в Киеве. Забронировали квартиру на улице Городецкого напротив метро Крещатик и министерства юстиции, недалеко от Майдана. Хозяин квартиры, большой европатриот, сказал, что на Городецкого все спокойно, можно смело приезжать. В ночь перед нашим приездом захватили министерство юстиции и установили баррикаду, вплотную примыкающую к подъездной двери. Хозяин сказал, что встретит нас у метро и познакомит с протестующими, чтобы нас пропустили. И предупредил, чтобы мы не говорили, что из Донецка.
У меня тогда сложилось впечатление, что ситуацию в Киеве не контролировал никто. Тогда мы еще не знали, что это были последние дни мирной размеренной жизни. Потом был переворот, бегство Януковича, а дальше начался кромешный ад, война. Мне пришлось, бросив всю свою жизнь, выехать с матерью из Донецка. Оставить все, что нарабатывал годами, — бизнес, репутацию, квартиру. И уехать в никуда, чтобы побираться, одалживать и с нуля вставать на ноги.


Хайфа. Приезд. Наши дни.
Два года назад я приехал в Израиль.
Я женился в Киеве. У нас тогда было двое детей — сын и дочь (сейчас трое). С самого начала мы с женой пытались поставить перед собой правильный посыл. Не приехать с требованием «Ну-ка… Что мне может дать страна, какие плюшки?», а с мыслью, что, перед тем как что-то требовать от государства, нужно самому сначала что-то сделать полезное. Если уж ты меняешь в своей жизни все, начинаешь с чистого листа, зачем тянуть плохое с собой?
Перед приездом в Израиль я заинтересовался идеей сионизма. Как в гражданском смысле, так и в разрезе писания. Как же это интересно — народ, которому Бог пообещал, что он будет существовать вечно, не развалился за две тысячи лет, не растворился в других народах. Сохранил веру. Наверное, только этот народ появился не объединившись вокруг какой-то местности, а возник из семьи — из двенадцати человек, единственных в огромном мире уверовавших в никому не известного тогда единого Бога, в которого сегодня верит около трех миллиардов человек. Не великолепно ли!? Образованный эрудированный народ, претерпевший две тысячи лет гонений, унижений, затем Холокост, начал собираться воедино, чтобы создать страну, в которой жить можно мирно, спокойно и комфортно, жить так, как они этого хотят, молиться так, как считают нужным. Страну для себя и других людей, которые страдают от угнетения в других странах. Страну репатриантов для репатриантов. Страну-семью. Страну, подобной которой больше в мире нет.
Очутившись с супругой (не еврейкой) в аэропорту Бен-Гурион, оба сразу почувствовали, что мы дома. Мы поселились возле Хайфы в пригороде Крайот — дешёвом рабочем городке с четырёхэтажными домами, напоминающими не лучший вариант хрущевок. Практически все районы города, прилегающие к морю, состояли из ровных рядов старых ободранных двухподъездных домов. Обстановка внутри была ничуть не лучше, чем в подъездах девяностых годов в СНГ. Зато пригород радовал тишиной, прекрасным морем, пальмами, огромным количеством городских озеленений и красивой теплой зимой.
С первого дня как мы вышли с «корониального» карантина, все — соседи, люди в магазинах, на набережной — пустились расспрашивать, кто мы и откуда, знакомились, задавали вопросы, что-то советовали. Это сильно контрастировало с общительностью людей из СНГ, где ты можешь жить пять лет и не знать соседей по дому в лицо. Нам что-то подсказывали, предлагали руку помощи. Я до этого не встречал такой отзывчивости и участия. Хотя мы себя ещё никак не проявили здесь — ни с плохой, ни с хорошей стороны, эта страна принимала нас такими, как мы есть. Такого отношения к себе я не знал ни в Украине, ни в России.
Израиль сильно отличался визуально, и не только природой. Очень яркий контраст. Если в СНГ самым распространённым после цвета листвы является серый цвет — тротуары, дома, бордюры, разметки, то Израиль играет всей радугой ярких светлых тонов. Начиная от солнца и цветов и заканчивая вывесками, той же разметкой, яркими крышами, заправками и даже цветом авто, которые в Израиле в большинстве своем белые. Впечатлили сложные развязки и широкие дороги не только в Иерусалиме и Тель-Авиве, но и в маленьких городах. Эстакады в Хайфе были сопоставимы с киевскими. Трассы, петляющие между гор, отличались не только идеальной поверхностью асфальта, но и ровными обочинами, аккуратными заборчиками, освещенностью. Безупречные парки, побережье, огромное количество пальм, цветов и солнца.
Города сильно отличались друг от друга. По-европейски опрятная Наария, скорее напоминающая Грецию, нежели Израиль. Нетания с французскими нотами, восточный Акко. Современный, напоминающий Майами, Тель-Авив. Город Ротшильдов — Зихрон-Яаков.
Особое место занял в наших сердцах еще до переезда в Израиль Иерусалим. Полюбились и узенькие улочки Старого города, и шумные улицы арабского и христианского кварталов с толкающимися группами монахов-католиков в мантиях с капюшонами, с шумными православными паломниками и женщинами в хиджабах. Тихий, размеренный, словно переносящий тебя в девятнадцатый век еврейский квартал. Я любил взять кофе с круассаном, разместиться на лавочке на площади у синагоги Хурва и наблюдать за настроением площади, гуляющими людьми, ортодоксами в шляпах, играющими школьниками. Мне нравилась улица Яффо в новом Иерусалиме, как мне кажется, наиболее во всем Израиле передающая сегодняшний дух еврейства. Ну и, конечно, непередаваемая Хайфа с ее дорогими кварталами на горе, колоритным нижним городом, улицей Бен-Гурион и смотровой площадкой над Бахайскими садами.
Я помню наш первый кофе в Израиле в «Кофиксе» возле станции Кармелит «Даун таун». С одной стороны, расположились красивый современный небоскреб «Кукуруза», напоминающий дубайский «Парус», и старинная башня с часами. А с другой начинаются узенькие улочки нижнего города с пальмами и домами неповторимой восточной архитектуры. Множество кафешек со столиками на тротуаре.
Я, естественно, думал о своей жизни в Израиле. Чем буду заниматься, как буду расти. Понимал, что в 38 лет начать карьеру юриста в Израиле маловероятно. Нет, я не сторонник клише и стереотипов, понимал, что все возможно. И невозможное тоже. Но крайне сложно. Необходимо сдать восемь экзаменов на иврите, а подобное знание языка можно приобрести как минимум года за четыре нахождения в стране. Около 45 лет сдать экзамены, получить лицензию… И стать адвокатом, ни единого дня не имеющего юридической практики в стране…
А возможно, я просто не хотел возвращаться к профессии. Последние годы я не практиковал в суде, ушел в бизнес. Всю мою юридическую карьеру начиная с банка меня тянуло на более бизнесовые темы — сделки, цифры, продажи. В Израиле я хотел заниматься недвижимостью. Я узнал, что риелтор с одной продажи может иметь комиссию, эквивалентную сумме от 10 до 30 тысяч шекелей (это 3–8 тысяч долларов). Для этого необходимо пять-шесть лет. То есть к 44–45 годам я мог выйти на этот уровень.
Мы окунулись в один из лучших периодов нашей жизни. Я, как и все репатрианты, пошёл на курсы изучения иврита, посещал семинары, рассказывающие о медицинской и банковской системе Израиля. Через три месяца я уже мог сам давать такие лекции. За иврит я взялся серьезно, ведь он ключ ко всему. Начал учить ещё на Украине, поэтому в Израиле стартовал со второго уровня, так называемого уровня «бет». А также пошел на курсы риелторов.
Было интересно общаться с людьми. У каждого своя история — кто-то репатриировался давно, кто-то пару лет назад, все с разных концов земли, разных уголков СНГ.
Люди, которых я встречал, можно грубо поделить на два типа. Первые утверждали, что Израиль — чудесная страна. Вторые — что здесь все очень плохо. Они жаловались, что их сюда закинуло волей судьбы, и были твердо уверены: в Израиле выше работяги на заводе или в супермаркете вырасти нельзя, кем бы ты ни был в стране исхода. Говорили, что местные специально заманивают русскоговорящих в страну, чтобы использовать их как неквалифицированную рабочую силу там, где они сами работать не хотят.
«Нет-нет-нет! — говорил сам себе я. — Меня это не касается, у меня все будет по-другому. Люди пытаются переносить свой негативный опыт на других. Дулечки! — думал я. — Не надо забивать голову плохими мыслями, надо делать максимум из того, что в твоих силах, а там Бог все управит».
С чем точно нельзя было не согласиться, так это с тем, что Израиль либо нравился с первого взгляда, либо нет. Среднего не дано.
Это было воистину восхитительно — начать жизнь с чистого листа. Никакие другие полгода не оставили мне таких неизгладимых впечатлений, как опыт переезда в новую страну. Корзина помощи для нового репатрианта и собственный запас денег позволили нам скромно и спокойно смотреть в завтрашний день. У нас появилась семейная традиция: в течение недели откладывали мелочь, а в субботу (в шаббат) отправлялись на море и покупали на эти деньги кофе. Так и называли его — «шабатний кофе». Мы исследовали Израиль, путешествовали, учили иврит, гуляли по морю и наслаждались покоем.

Украина, Киев. 2015 год.
В 2015 году я сделал выбор в сторону Киева. Почему? Элементарно. Я отдал адвокатской профессии пятнадцать лет: пять лет учёбы и десять — юридической практики. Мог ли я в 31 год переучиться? Конечно. Причём сейчас я это понимаю отчётливее, чем тогда. Продолжить карьеру в Украине было проще? Однозначно. У меня на руках была больная мать. Решение надо было принимать быстро.
Скажу честно, был ещё один фактор. Россия мне тогда показалась «не фонтан», и я решил, что Украина, даже в таком виде, после Майдана, лучше, чем Россия.
Я приехал в Киев на второй день после подписания Минских соглашений, которые в будущем вызовут столько противоречий. Киев мне тогда напомнил Россию девяностых: в воздухе витали кризис, разочарование и усталость людей от войны. В метро было много военных на инвалидных колясках и без конечностей… На номера автомобилей с идентификатором Донецкой области «АН» уже обращали меньше внимания, чем осенью, когда на машине могли написать плохие слова.
Я поселился в Вышгороде, пригороде Киева. Новый жилой комплекс был сдан в эксплуатацию в мае 2014 года, в ЖК снимали квартиры много дончан. Во дворе можно было встретить мужчин, выгуливающих собак в спортивном костюме с логотипом донецкого «Шахтера».
До метро я добирался на своем автомобиле, и на станции «Петровка» шел на поезд до станции «Арсенальная» с пересадкой Майдан — Хрещатик. На счету была каждая копейка, поэтому по дороге брал попутчиков за 12 гривен с человека. По утрам в очередь выстраивались как машины, так и люди. Возле остановки вдоль бордюра собиралось штук шесть авто, люди вытягивались на тротуаре, одна машина забирала людей, следующая подъезжала. Однажды я видел передо мной в очереди Audi Q7. Прямо как в фильме «Москва слезам не верит»: «Ну, я не знаю… уж если в Моссовете…», так и здесь: «Ну, уж если Audi Q7…».
Хозяин квартиры рассказывал мне свою историю. Он активно участвовал в Майдане, привозил на своей машине людям продукты. До Майдана на него оказывали давление представители структур, близких к семье Януковича, требуя выплачивать пятьдесят процентов от прибыли бизнеса. Он якобы вначале игнорировал, но его начали заваливать проверками. Ругался, конечно, про себя, но пришлось согласиться. Как он тогда обрадовался Майдану и его победе… Но потом, через три-четыре месяца, прибыль начала падать, и за пару месяцев до моего приезда ему пришлось закрыть бизнес. «У моего товарища произошло то же самое, — сказал он. — Если бы я знал, чем все закончится, никогда бы не пошел на этот Майдан. Лучше уж пятьдесят процентов, чем ничего». Он купил квартиру, в которой я жил, для себя, но переехать с семьей так и не смог — перебирался с одной работы на другую, денег на жизнь не хватало, пришлось остаться с женой у родителей, а квартиру сдать.
На удивление, при подписании договора к донецкой прописке претензий не возникло, хотя снять квартиру переселенцу с Донбасса тогда была сложно. Зато через пару недель хозяин позвонил… Оказывается, родственники его напугали. Мялся, говорил, что мне доверяет, но просит написать расписку о том, что я не бандит и не собираюсь у него забрать квартиру. А когда я через пару месяцев потерял на работе паспорт и попросил в ЖЭКе справку о проживании для восстановления документа, он приехал и устроил мне допрос. Как это было унизительно… «Только бы перетерпеть и пережить этот этап», — думал я.
Забавный случай произошел в паспортном столе.
Плохо помню процедуру. Я заполнил какой-то бланк, сдал его в окошко с ксерокопией утерянного паспорта и справкой из ЖЭКа. Были сложности, так как данные из паспортного стола в Донецке отсутствовали и по понятным причинам не передавались. Но в итоге я получил заполненный мною бланк со штампом РОВД, получение паспорта было согласовано. Мне сказали с бланком пройти в другой кабинет.
В кабинете было три человека — два сотрудника и одна посетительница. Я подсел к девушке-сотруднице на стул, приставленный к боковой части стола. Напротив нее сидел работник паспортного стола, которого я уже успел запомнить — он еще в холле устроил несколько громких скандалов с посетителями. Женщина лет пятидесяти встала из-за его стола и резким движением руки выдернула лист из рук чиновника.
— Вы за это ответите! — сказала она, выходя за дверь.
— Твари, мудаки… — разразился матом сотрудник. — Ты представляешь, она мне будет рассказывать, что все это происходит из-за того, что мы вышли на Майдан! Она мне еще будет рассказывать, что нам делать! Заварили эту кашу в Донецке, мы их тут принимаем… Так они нас еще будут учить, как жить! Вообще ах…ели!
Я сидел молча, не подавая вида, но понимал, что девушка, переписывающая сейчас данные с бланка в форму в компьютере, рано или поздно дойдет до графы, где указана моя прописка и город рождения. Так и получилось. Она дочитала, смущенно заулыбалась, перевела взгляд на меня, потом на напарника, но ничего не решилась при мне сказать.
…Через год я даже почувствовал, что адаптировался. Мне нравился город, монастыри, улицы. Я начал свой бизнес, женился, родилась дочь. Но прошло еще четыре года, и я вдруг обнаружил, что у меня нет ничего, кроме разочарования и усталости. За это время я перенёс предательство партнеров, беспрецедентные обыски, моя компания потеряла 2,5 миллиона гривен в обанкротившимся банке.
В чем я ошибался, так это в том, что Майдан — это событие. Майдан — это не событие, развернувшееся в центре Киева и затянувшееся на три месяца, это процесс. Майдан — это запуск деградации. И тогда он только начался. Это можно увидеть, оглянувшись назад, тогда я, конечно, этого не понимал. Думал, просто сложный политический период, который нужно пережить. Люди разочаруются, и все можно будет изменить. Власть уже переходила от майданной (помаранчевой) власти к бело-голубой и обратно. Надо просто подождать.
Понимание пришло только после нескольких лет правления Зеленского. Человек, пришедший со светлыми лозунгами — мир, объединение, человечность, — при Трампе был одним, а уже при Байдене стал совершенно другим. Другая риторика. Другая личность… И самое страшное — стадо кивнуло... Украину никто не собирается отпускать. И как противно было видеть, как из твоей страны сделали полигон, марионетку. Когда президент поменялся с Порошенко на Зеленского, я думал, что дожил до того момента, когда общество образумилось. Предвыборная компания была построена на том, что нужно убирать несостоятельные и несозидательные лозунги «Мова. Віра. Армія» и возвращать общечеловеческие ценности. Транслировался ролик, в котором жители востока и запада Украины стоят на пешеходном переходе на разных сторонах дороги. Загорается зеленый свет, и люди идут с двух сторон навстречу друг другу. Обнимаются, смеются. Это были жители востока и запада, примиряющиеся в своих разногласиях, не пытающиеся подавить другого, а объединяющиеся вокруг чего-то нового. Как же я разочаровался впоследствии… когда понял, что все совершенно не так.
Я попытался закрыть глаза на то, что эти процессы давно вышли за рамки политических в том понимании, в котором мы привыкли: в рассуждениях, какие решения лучше, нужна либерализация или нет и так далее. И вышли они за эти рамки на площади перед домом профсоюзов — после бомбардировок мирного населения Донбасса авиацией, после пролития первой крови. Иногда мне кажется, что этого понимания не было и у руководства России.
Это была всего лишь технология. Выбор без выбора. Все кандидаты, допущенные на каналы, в рейтинги, были кандидатами системы. Одними и теми же говорящими головами. С разницей только в том, что каждая голова (партия, кандидат), представляя одну систему, занимали существующую электоральную нишу, и спор был лишь за то, чьей команде удастся добраться до распилов потоков.
Пришёл Зеленский, и я увидел, какие люди приходят на рядовые должности, как изменился состав общества, элиты. Как измельчали лозунги. Как народ, который ещё 19 лет назад, в 2004 году, был быв шоке от кровавого Майдана, в 2014-м стал к нему готов. Как народ в 2014-м не был готов к президенту Зеленскому интеллектуально. А в 2019-м принял. Всего двадцать-тридцать лет назад это была передовая республика Советского Союза. Не Россия, а Украина. Страна — поставщик самых лучших кадров, строителей, инженеров, ученых, учителей, руководителей. Элита СССР. Как эта страна могла скатиться до уровня Зеленского??? Человека абсолютно примитивного кругозора. Неначитанного, поверхностного, самолюбивого.
В 1917–1922 годах в Российской империи произошла трагедия. Революция пролетариата со смещением элит, дворянства, умов, интеллекта, знаний и культуры, произошла в Украине не насильственно, а как проект — тонко и беспощадно.
В 2014-м Украина была наводнена швондерами и шариковыми, которые со стеклянными глазами готовы были душить котов, если те оказывались русскими или мяукали на русском. Установили нарратив, что Янукович с Азаровым бандиты. Что это была пророссийская власть, что мы ушли от пути Северной Кореи. Развалить страну, откатить ее во всех сферах жизни лет на десять назад, привести к власти абсолютно аморальных людей и при этом рассуждать, какими бандитами была предыдущая власть… Я никогда не мог смириться с этой глупостью. Не успели установить европейский образ жизни, вступить в Евросоюз, увеличить ВВП, построить заводы, фабрики, мосты. Не успели… Зато времени хватило, чтобы пропагандировать ненависть и военную риторику, запретить обслуживание на русском языке, разрешить продавать землю иностранцам и повесить большой флаг Украины. Нет, я задумывался о том, что ради детей, семьи я готов мимикрировать. Я осуждал отца за то, что он не мог приспособиться к советской власти, не вступил в партию, не реализовал свой потенциал ради семьи, ради уровня жизни детей, обрек родных на жизнь, в которой мы едва сводили концы с концами. Я мог бы по приколу, не погружаясь морально, ради карьеры, денег, кричать «Слава Украине!», если бы это не было связано с кровью моих земляков… Я не мог понять эмбарго продуктов и медикаментов на Донбасс, отключение поставок воды в Крым… Если бы только эта идеология не стала фундаментом убийства и оскорбления моего народа…
Страну подменили. Я не мог смириться ни с формой, ни с содержанием подмены. С тем, что нас — Крым, Донбасс, Харьков, Одессу — не спросили. Мог ли Майдан, состоящий из одного-двух миллионов человек, решать за всю страну с населением около сорока миллионов граждан? Тот, кто понимает, что такое демократия, и кто искренен сам с собой, скажет «конечно же нет». Демократия — это власть большинства, а не одной улицы. И при этом говорят: «Народ Украины так решил». Какой народ? Пять процентов? А остальные, много лет год за годом голосовавшие за «Партию регионов», — не народ? Решили за всех, как жить. Вместо того чтобы цивилизовано добиваться своего через создание более эффективных платформ, убеждение, дискуссии… они пошли жечь. Вначале шины, потом людей… а затем в открытую пошли нас убивать. Абсурд — захватчики, нарушая закон, захватили страну, зная, что половина (юго-восток) государства этого не поддерживает, и пошли учить (законопослушных граждан, уважающих закон и демократические нормы), что такое Украина, на каком языке говорить, кто истинный украинец и какой девиз страны. Порвали мой общественный договор со страной — Конституцию, вытерли об неё ноги, а потом пришли рассказывать о том, что референдум в Крыму был неконституционным.
Говорят, если вы меняете и навязываете язык, религию, праздники, героев, трактование истории, то вы строите государство на чужой территории. С 2004 года западная часть Украины пыталась насадить свое видение центру и юго-востоку. Им не нужны были люди, им нужна была территория.
Мне однажды женщина в Тик-Токе написала: «Если бы Янукович остался у власти и Львов захотел уйти, мы бы им не мешали». Меня удивляет, когда в Украине говорят: хотите в Россию — езжайте, не надо это «лайно» тянуть к нам. Я не буду спорить по поводу «лайна», опять же, в отличие от вас, я вам оставлю право думать, как считаете нужным, даже если эти мысли ошибочны. Я о другом — вы же первые решили впустить в Украину иностранное государство. Решили это поперёк мнения и желания ощутимой части своих сограждан, сделали это с нарушением закона. А теперь сами же за это упрекаете нас. Что??? Ну да, при поддержке сильного партнёра извне, с деньгами, можно поставить эти процессы на государственный уровень и цинично разбираться со своими гражданами с позиции силы. Но когда уже к ним пришли с позиции силы, они резко стали жертвами. Опять же — все по технологии. Тонкой и беспощадной.
Цинизм и наглость. Безнаказанность. Уже будучи в Израиле, я понимал, что потратил семь лет жизни на то, чтобы понять: я хватался за обрывки, уезжал в 2015 году на Украину, мчался за иллюзией той страны, который уже не нет и никогда не будет.





Хайфа. Жизнь.
Потом наступил этап, которого я мысленно боялся, — надо было начинать трудовой путь. Я создал резюме на иврите и разослал его по агентствам. К моему удивлению, отклик был очень быстрым. За первые пару дней я сходил на несколько собеседований. И Аллилуйя!! Я устроился на работу.
Это был логистический склад крупной сети «русских» супермаркетов «Кешет Теамим». В магазинах работали по большей части русскоязычные сотрудники, тогда как на складе пропорции были пятьдесят на пятьдесят. Что меня и привлекло, так как давало возможность практиковать язык. Ведь в Крайоте русскоговорящих было, как мне показалось, больше, чем ивритоговорящих.
Владимир Познер в своем фильме про Израиль говорил, что он должен был быть плавильным котлом из различных культур. Но он таковым не стал, каждый жил обособлено. Эфиопы общались между собой, выходцы из СНГ объединялись в своей языковой группе.
На складе я работал меньше месяца. Нашел друзей. Русскоговорящих и там оказалось большинство, но иврит я немного подтянул. Очень был благодарен директору, который принял меня очень тепло, своему непосредственному начальнику — грузинскому еврею Ираклию и девушке Хибе — азербайджанской еврейке. Мне в силу возраста работать руками было сложнее, чем им, но я постоянно чувствовал поддержку и дружеское отношение. Сложнее всего было приходить на работу к шести-семи утра. То есть заводить будильник надо было на 4:40 или 5:40 в зависимости от дня недели. Я приходил с работы в 16:00 или 17:00, но вечера для меня уже не существовало. Упасть на диван — это все, на что хватало сил. Однако я был доволен и счастлив. Тем более что я здесь в мирном окружении. Бог меня отвел от Украины, где тогда уже началась война и закрылись границы.
Через три недели работы на складе супруга отправила мое резюме на должность риелтора. К моему большому удивлению, меня взяли. Я уволился со склада, сердечно попрощавшись с ребятами и поблагодарив директора. Первый мой рабочий этап в Израиле подошел к концу, заняв всего три недели. Я сменил склад на привычный мне офис. Но это был риск, так как работа была без ставки, предполагала лишь процент от сделки. Меня морально подготовили: сказали, что нужно время, первые пару месяцев сделок может не быть. А чтобы обеспечить прожиточный минимум для семьи, необходимо закрывать семь-восемь сделок в месяц. Я рьяно приступил к работе. Впервые за долгое время я был настолько уверен в себе и настойчив, как когда-то в Донецке. Я находился на своем месте и в нужное время. Через три дня я закрыл первую сделку, к концу недели еще одну, а к концу первого рабочего месяца — необходимые мне минимальные восемь.
Когда я приехал в Израиль, произошла небольшая конфликтная ситуация с риелтором. Я еще не понимал специфику услуг Израиля, как мне казалось, он не подготовил квартиру к нашему заезду. Тогда я быстро отошел от конфликта, даже пожалел о нем. Позже мы встретили этого риелтора на улице, поздравили с Пейсахом (он как раз проходил) и извинились за тот инцидент. Сейчас мы с ним работали в одном агентстве. А я волей случая был под кураторством его бывшей жены, что повышало мою настороженность и аккуратность. Я не хотел конфликтов. Просто хотел развиваться и идти вперед. К счастью, несмотря на жесткую конкуренцию, в офисе царила очень продуктивная рабочая атмосфера. Директор Сергей и один из хозяев фирмы относились ко мне отлично.
Клиентами были русскоязычные репатрианты. В основном из России. Во-первых, в то время в России как раз началась мобилизация. Во-вторых, в Украине закрылись границы. Мне было интересно общаться с людьми из России. Я интересовался их жизнью там. Помогал, поддерживал в первых шагах в новой стране.
Что меня тогда удивило, так это некоторая растерянность людей от уровня жизни в Израиле. Да, я сам, прожив в столице Украины последние семь лет, чувствовал некоторую разницу. Говорил всем, что СНГ сделало колоссальный рывок в последние двадцать лет. Когда я был в 1999 году в Израиле с родителями, отставание стран СНГ (России и Украины, которые я знал) было критичными. И за эти двадцать с лишним лет Россия и Украина в некоторых сферах почти догнали Израиль, а в отдельных — таких как комфорт, жилье, услуги, технологичность — даже обогнали. Я говорил жене: они еще не понимают главных плюсов Израиля. Защищенность, законодательство, права, уровень гражданской осознанности — в этих аспектах западная страна все еще была на голову выше. Ну и, конечно, комфорт жизни в большой еврейской семье. Я защищал Израиль, считал своим долгом подбодрить людей, решившихся на такой шаг, предупреждал, чтобы не слушали обладателей негативного опыта. Считал, что делаю богоугодное дело, так как посредством доброго слова, поддержки, помощи работал в одной команде с Богом, который когда-то, более двух тысяч лет назад, сказал через пророков: «И приведу их из стран северных, и соберу их с краев земли» (Писание Иеремия 31, стих 8).


Украина. 2021 год.
Моей Украины никогда уже не будет. Но разобрался я в этом намного позже. Перед репатриацией (переездом в Израиль), наблюдая за притеснением церкви с миллионным приходом, закрытием каналов «ЗИК», «НьюзВан», «112 Канала», я понял, что для моей Украины здесь не оставят места даже в моем маленьком мирке. И Украины, которую я знал в Донецке, никогда не будет здесь. Это иллюзия, цепляние за то, чего уже давно нет. Это общество умышленно ведут не туда, и ничем хорошим это не закончится. Нет, я тогда не верил в широкомасштабные военные действия. Я решил, что Россия кинула Донбасс, в том плане, что там никогда не будет процветающей жизни. Будет вечное Приднестровье, серая зона без перспективы для людей, для их амбиций, без новых небоскребов и бурлящей жизни. Не будет развития, и Россия бороться за жизнь этих людей не будет. Да наверное, и не должна. Я был уверен, что если это и произойдёт когда-нибудь (если Украина сама себе скрутит шею, в это я верил больше), то точно не при моей жизни.
Когда-то мой бухгалтер (Царство ей Небесное) поведала мне вот что. Ее знакомая, работавшая в администрации президента при трех президентах — Януковиче, Порошенко и Зеленском, — рассказывала, что Янукович, когда пришел, он точно знал, что делать. Все забурлило, закипело, заработало. Порошенко точно так же пришел подготовленный. Быстро наладил работу под себя, понимал, что такое государственный аппарат и прочее. При Зеленском администрация перестала быть похожей на государственное учреждение. Люди, начавшие появляться там, не понимали, где находятся. Не знали, что такое протокол — заброшенные на стол ноги, посиделки, айкосы, хи-хи ха-ха. Никакой дисциплины, никакого протокола. И когда она начала об этом говорить, ей предложили уволиться по собственному желанию. Государство умышлено устраняло людей, которые могут сказать, что все идет не туда. На топовые государственные должности назначались люди, которые не понимали, куда попадают, кого приглашать подчинёнными, где брать команды. На средние должности назначались вообще случайные люди, комиссию по борьбе с рейдерством возглавлял черный нотариус. Руководство страны впервые не знало, как работают низы. Не контролировало воровство и взяточничество. На государственном строительстве зарабатывали не 10 процентов, как при Кучме, не 15, как при Тимошенко, и даже не 30, как при Порошенко, а 70-90! Контролируемый хаос превратился в неконтролируемый. Полная деградация всех институтов. В судах, правоохранительной системе, адвокатуре творился бардак, которого до этого не было никогда. Я не знал, к чему это приведет.
Но что я знал точно, что мне тут места нет.


Хайфа. Бизнес.
Мой второй этап продлился также недолго. Кроме прочего, одним из больших плюсов работы в агентстве были знакомства с новыми людьми. Мобилизация в России качественно изменила состав алии (прим. автора — Ивр.  буквально «подъём, восхождение, возвышение» — репатриация (понимаемая в данном случае как возвращение на историческую родину) евреев в государство Израиль, а до основания государства Израиль — в земли Палестины). В Израиль поехали финансисты, юристы, бизнесмены, архитекторы и так далее. Где-то на десятой сделке я нашел квартиру для пары из Москвы. Они сразу стали мне симпатичны. Мы сдружились и начали общаться.
— Миша, нам надо начинать какой-то бизнес, — сказал Григорий, глава семейства.
Я вначале не воспринял его слова в серьез. Как я писал ранее, люди ехали инициативные, предприимчивые, и мне уже поступали подобные предложения, но всех затягивала трясина будничных дел, и все заканчивалось словами.
Григорий же продолжал быть настойчивым. Через неделю сбросил мне готовый бизнес-план.
За время работы в Киеве, при наличии бизнеса и большого количества партнеров, я так и не встретил соратника, которому смог бы доверять. Мои друзья и партнеры — Андрей и Алена — остались единственными людьми, которым я мог доверять с закрытыми глазами. Сейчас Григорий показался как раз таким человеком.
В Израиле распространённым бизнесом для репатриантов был Airbnb-бизнес — сдача апартаментов и квартир, выступающих альтернативой отелям. Большим плюсом этого бизнеса здесь было наличие репатриантов, нуждающихся по приезде в страну в жилье, где можно остановиться на пару недель, пока они получают документы и ищут квартиру на долгосрочную аренду. Это был серьезный сегмент клиентов, увеличивающий спрос на услугу.
Мы взяли одну квартиру, затем другую. Мы заключали договора, согласно которым собственник квартиры передавал нам в распоряжение квартиру на один-два-три года с обязательством внесения ежемесячной оплаты за аренду. Несмотря на то что бизнес был абсолютно не взаимосвязан с работой в агентстве, собственник агентства, узнав, что я параллельно занимаюсь бизнесом, поставил меня перед выбором: или агентство, или бизнес. Пришлось выбрать бизнес. Так начался третий мой карьерный этап в Израиле.
На восьми квартирах мы с Гришей решили разойтись, о чем я сожалею до сих пор. Одному было тяжело, но тем не менее бизнес развивался. Через полгода у нашей семьи было уже восемь квартир.
Каждый в своей жизни слышал фразу о том, что ресторанный и отельный бизнес — самые сложные. Так вот, не верьте. Они не сложные. Они капец какие сложные! Очень сложный операционный процесс. Работа крайне неинтересная, в основном состоящая из технических процессов — обслуживания квартир, сантехники, бытовой техники, электричества и так далее. А также из общения с клиентами и обслуживания их капризов. Но я пытался найти здесь что-то для себя: брендинг, маркетинг, рекламу. Настраивал автоматизацию обслуживания, создал рассылку шаблонных писем. Например, всем клиентам за минуту до начала брони приходило сообщение: «Апартаменты готовы, вам осталось по приезде заварить чай или приготовить кофе».
Я кайфовал от формирования уютного пространства, развития бренда. Нашел для себя новое пристрастие — фотографию. Ждал запуска каждого нового объекта, чтобы сделать фотосессию. Развивался как финансист. Бронирования отменялись, одни брони приходили за месяц, другие за пару дней до заезда, так что прогнозировать кассу было практически невозможно. С помощью друзей из Украины я работал над таблицами, систематизировал финансовые потоки. Пытался максимально реалистично спрогнозировать доход. Пару раз мы попадали на кассовые разрывы, и приходилось брать кредиты.
Было тяжело, мы допускали ошибки. Но двигались. Получили опыт работы во всех сезонах. Качественнее стали наполнять апартаменты, наладили снабжение расходников, меньше теперь тратили времени на каждый объект.
Примерно через год я начал ощущать твердую почву под ногами. Пришло понимание завтрашнего дня в нашей новой стране. Мы планировали взять кредит на запуск еще семи-восьми квартир.
Но этому не суждено было сбыться…
Украина. 2023
У меня УКРАЛИ страну. У меня УКРАЛИ дом. Варварски, вероломно. У меня украли то, на что я имел право. Я понимаю, что нас миллионы. Обворованных. Трагедия? ДА! Кто я? Я русский, украинец, еврей… Душа и восприятие Бога — еврейские. Но гражданин я той большой страны, в которой родился, где провел детство и юность, где учился в институте, любил, начал работать, делал карьеру. Страна развивалась, становилась лучше… Только на каком-то этапе посреди этой страны откуда ни возьмись появились границы и пограничные службы… Страна, которой никогда больше не будет.
Да, это, конечно, субъективщина. Многие меня упрекнут в любви к Советскому Союзу (хотя я не считаю, что это так). Кто-то скажет: «Да вы с ума сошли? До Майдана никогда не было так хорошо, как сейчас». Но когда грабитель говорит ограбленному: «После того как я тебя ограбил, мне стало жить лучше»... я считаю, что это, мягко говоря, неправильно. Моё украли незаконно.
И знаю, что таких, как я, миллионы. Это видно по количеству блогеров и их подписчиков. По количеству медиаэлиты: Панченко, Шария, Бондаренко, Мураева, Лукаш и множества других. И их стотысячных, миллионных подписчиков-украинцев. Говорят об этом голоса ОПЗЖ, «Опоблока», партии Шария, в которую я, между прочим, даже успел вступить перед переездом в Израиль.
Таких миллионы.
Если ты что-то хочешь взять — бери законным путем. Если ты что-то воруешь, причиняя кому-то боль, наверное, это никогда не принесёт счастья, и в первую очередь тебе самому. А если ты это берёшь с оружием в руках, ещё и стреляя, разрушая то, что кто-то создал своими руками… забирая жизни…
Вот и запустили такой маховик, танго смерти, которое сейчас невозможно остановить и которое косит и разрушает все на своем пути. 



Хайфа. Жизнь в войну.
Наступило 7 октября. К тому времени я чувствовал себя в Израиле как в своей тарелке. Свободно передвигался по всему Израилю. За последний год к нам неоднократно приезжали друзья. Это день, 7 октября, меня застал чуть-чуть дальше Израиля — в Египте, на Синайском полуострове. Мы с друзьями поднимались на гору Синай.
Трагичные события произошли, когда я был за границей. Так как связи не было, крупицы информации я собирал у знакомых, у гида-израильтянки, которая жила в отеле. Полтора дня я не мог добраться до своей семьи. До жены, оставшейся один на один с тремя маленькими детьми и ужасом, происходящим в стране. Вечером 8 октября я приехал в Хайфу.
Мы стали судорожно соображать, что произошло, и подбивать последствия событий для нашего бизнеса. Из порядка двенадцати бронирований поступило одиннадцать заявок на отмену. В первую неделю мы отдали все квартиры беженцам из территорий, прилегающих к Газе. Я верил, что в столь непростое для страны время все возьмутся за руки и, идя на уступки друг другу, выйдут из коллапса взаимных обязательств. Сейчас главное — помогать людям.
По закону, по правилам делового обычая, задатки не подлежали возврату. Даже авиакомпании, отменив рейс, не отдавали деньги, так как отмена рейса была вызвана форс-мажорными обстоятельствами, не связанными с действиями компании.
К моему удивлению, практически все люди потребовали деньги назад. Мне категорически не хотелось ни с кем вступать в конфликт. Кто-то даже написал в городских группах в соцсетях, что мы мошенники. Мне неоднократно говорили, что в бизнесе на первом месте должны быть деловые интересы. Но я, видимо, так и не стал бизнесменом. Мне категорически не хотелось ни с кем вступать в конфликт. Кому-то мы отдавали задатки, кому-то нет. Пытались максимально смягчать ситуацию.
Дальше хуже — мы столкнулись с тем, к чему совсем не были готовы. Нас ждали выяснения взаимоотношений с хозяевами квартир. Ни один из них ни на йоту не подвинулся — ни по условиям, ни по цене. Мы обратились к юристу и узнали, что в Израиле война, и военное положение не считается форс-мажором и не влияет на необходимость выполнять обязательства по договорам. Война затягивалась, наши услуги были не востребованы, а я оказался в капкане договоров. Мы начали проседать финансово.
С первых дней мы изо всех сил старались выверять каждый шаг, действовать правильно, быть благодарными людям, которые нам помогали и принимали в этой стране. Я в ущерб своей семье рассчитывался по текущим обязательствам.
Первый месяц я провёл в полном ступоре от произошедшего, сил хватало лишь на оперативные действия по бизнесу. Понять, что к чему, и рассчитать перспективу не было возможности. Большая часть договоров заканчивались в декабре-январе. К середине ноября я принял решение сворачивать бизнес. При продолжающемся кризисе спроса, который к тому времени стал оглушающе очевидным, другого варианта у меня и не было. Деньги таяли, а у меня не было решения, что делать дальше. Я понимал, что ситуация сложилась абсолютно идентичная той, что случалась при каждом кризисе в Украине. События в стране в очередной раз разрушали мою жизнь и достижения. И от этого ещё больше опускались руки. Честно говорю: несмотря на осознание ответственности за семью и детей, которые раньше всегда держали меня в тонусе, если не сказать в напряжении, сейчас у меня фактически не было сил двигаться и сопротивляться.
Что произошло? Почему здесь точно так же? Что произошло с системой безопасности Израиля? Почему её отключили на пару часов? Почему в Израиле, который можно проехать вдоль (без Эйлата) из конца в конец за три часа, а поперёк — за 40–60 минут, полиция ехала на помощь людям 2 часа??? В Тик-Токе и Ютубе вирусным стало видео, в котором люди, служившие в армии, говорили, что датчики движения и охрана ночью засекали птиц, лис, шакалов и прочие объекты, приближающиеся на расстояние выстрела к стене, и реагировали на них. Как данная система смогла пропустить сотни террористов средь бела дня? Почему все говорят, что надо разобраться с арабами, а потом разбираться внутри Израиля? А если это была чья-то провокация?
Не хочу развивать эту тему. Но... где уверенность в стране?.. Где уверенность в завтрашнем дне? Где возможность вкладывать во что-то усилия и свое время, если завтра все может превратиться в пыль? Разочарование… Да, наверное, можно договориться. Возможно, я мало нахожусь в стране и не понимаю всех моментов… Но почему в Украине говорят, что нельзя договориться с русскими, в Израиле говорят — нельзя договориться с арабами? А в это время русские прекрасно договариваются с арабами…
 Возможно, не надо было в арабском районе Акко размещать плакаты «Анахну Нинцах» и «Бэяхад Нинцах» («Мы победим», «Вместе победим), а разместить вместо этого: «Мы вас любим» или «Мы хотим мира для наших с вами детей». Вся военная агитация один в один повторяла украинскую. Возможно, этот западный мир опять ошибается? Возможно, нам, евреям, не нужно идти за ним?
Но самое большое разочарование — это не государство. Оно, к сожалению, не может быть идеальным. И израильское государство, надо отдать должное, делает очень много и достаточно человеко- и социально ориентировано в самом хорошем смысле этих слов. Самое большое разочарование — это люди.
Потому что дальше начался настоящий треш, в котором твёрдая капиталистическая непоколебимость собственных интересов перешла во что-то непорядочное.
В договоре на одну из квартир не было предусмотрено досрочного расторжения, а сам договор был сроком до 09 мая 2025 года, но был пункт, в соответствии с которым мы освобождались от арендной платы в период войны, военного положения. Я попросил расторжения договора по обоюдному решению сторон. Получил отказ. Но мы достигли договоренности — я получил заверения от хозяина, что он не будет предъявлять чеки до окончания войны (хотя это и так было определено в договоре). А когда все закончится, мы встретимся, обсудим, что делать дальше, и вернемся к обсуждению вопроса расторжения договора. Я в это время обязан только платить арнону — налог на землю.
В декабре месяце — в противоречие письменному договору и устным договоренностям — хозяин предъявил один чек в банк, потом второй и третий. Я два года бережно сдувал пылинки со своего кредитного рейтинга, не допустив ни единого возврата чека. Я нервничал, когда не хватало денег, одалживал, чтобы выполнить свои обязательство день в день, так как в Израиле это было предельно важно. Сейчас это все посыпалось. В этой ситуации, конечно, надо благодарить Бога, что денег на счету не было. Иначе мы с тремя детьми — двух, трех лет и младенцем — остались бы без копейки. Деньги, перешедшие к нему на счет, я бы никогда не вернул. Оплатить суды, адвокатов в сложившейся ситуации я просто не мог. Чеки вернулись, поставив крест на моей кредитной истории. Через неделю у меня должна была состояться встреча в банке для получения кредита, чтобы раскидать нагрузку на более долгий срок. Теперь об этом не могло уже быть речи. Круг сжимался.
Зачем было это делать? В противоречие договора… без предупреждения… без звонка… Когда так легко было взять телефон и написать: «Михаил, я хочу предъявить чеки» или «Давайте встретимся». Мне это было абсолютно непонятно…
***
Деньги таяли, и к концу декабря у нас практически не осталось запасов. Я рассчитал все таким образом, чтобы мы покрывали текущие платежи, была небольшая сумма на карманные расходы и чтобы в неприкосновенном запасе оставалось для подстраховки около 2000 шекелей (500 долларов). С тремя детьми, в военной обстановке я считал это необходимым. Хотя этого уже не хватало, чтобы купить билеты на случай, если ситуация ухудшится. Пять билетов на самолёт на тот момент стоили около 1500–2000 долларов, которых у нас к тому времени уже не было. Со всех сторон летели требования об оплате. Причём не всем мы должны были платить. Продолжалось противостояние за задатки. Меня после всех этих многочисленных войн и переездов, недавней пандемии с карантином начинало трусить от таких ситуаций, как после контузии.
Перед войной я обратился к человеку за составлением бизнес-плана для кредита. В его услуги входило составление плана и сопровождение переговоров в банке. Два-три выезда. Мы поехали в банк один раз, и этот один раз разбился на два выезда. Но не суть. После начала войны его услуги стали не нужны. С известной израильтянам наглостью я бы мог сказать: «Это уже неактуально, давай о чем-то договариваться», мог попросить уменьшить платеж, устроить скандал-импровизацию, кричать, включить неадеквата… На тот момент я заплатил ему три четверти. К оплате оставалась часть за работу, которую он все равно еще не сделал и делать не будет. Но в Израиле война — не форс-мажорное обстоятельство… и по договору я должен был заплатить вне зависимости от этого. Тогда для скандала оснований я не увидел.
Может быть, тут читательская аудитория разделится на тех, кто скажет, что ради детей нужно рвать и метать. Другие будут утверждать, что нужно делать по совести, остальное Бог управит.
 У него был чек. Я сделал так. Тактично попросил отсрочить платеж. Сказал, что продам машину и верну ему сумму в 2400 шекелей (800 долларов). На что получил категоричный отказ. «Двадцатого числа деньги должны быть на счету, я вложу чек», — сказал он. «Хорошо», — сказал я. На этот чек уходила сумма неприкосновенного запаса. Машина не продавалась. Я наскребал деньги. И к двадцатому понял, что мне не хватает буквально 400–500 шекелей (немного больше 100 долларов). Мы распродавали мебель, и к нам заходили копейки — 300, 400 шекелей от продажи кроватей, микроволновок и так далее.
Я знал, что немного денег зайдет двадцать первого числа. Он выворачивал нас наизнанку, оставляя без копейки. Я отправил ему аудиосообщения с просьбой перенести платеж на двадцать первое и разбить сумму на две части: 1200 я отправлю ему на счет, при этом чек останется у него на руках как залог выполнения обязательств, а до конца месяца отправлю ему остаток, чтобы семья не оставалась без денег. Я знал, что у него деньги есть. Он двадцать лет жил в Израиле, до начала бизнеса занимал высокопоставленные должности в государственных структурах.
Я получил отказ. «Могу пойти только на отсрочку на один день», — сказал он. «Хорошо», — сказал я.
Чек ушел 21-го числа. Неприкосновенной суммы не осталось.
***
Еще один договор истекал в декабре. До этого в ноябре я оплатил хозяину два платежа уже после начала войны.
«Илиягу живут небогато, я не могу обидеть их семью», — сказал я жене.
Нам удалось сдать квартиру по цене чека (по себестоимости) буквально за десять дней до окончания договора, сдали мы ее под завязку к дате окончания договора. Но не успевали вывести или распродать вещи, мебель. Нам нужны были деньги.
«Илиягу, у нас люди выезжают 18-го, — сказал я. — Девятнадцатого я тебе сдаю квартиру. Давай так. Я оставлю мебель. Ты показываешь людям квартиру. Если людям нужна мебель, они у меня ее выкупят, если нет — мы ее вывозим. У тебя бонус, ты можешь сдать квартиру людям, которым нужна мебель. Или сдавать без мебели».
Дело в том, что в Израиле найти квартиру с мебелью очень сложно, сдаются в основном пустые площади. Тогда как многим репатриантам, только заехавшим в страну, нужно жилье с мебелью, а перевозчик в Израиле стоит дорого. Такая квартира выигрывает в разы.
«Нет проблем», — сказал он.
Потом ситуация начала переигрываться. Пошли странные разговоры — что в квартире что-то не так и было бы хорошо что-то из мебели оставить в счет ущерба. Потом мы в течение дня договорились, что приедут люди — посмотреть мебель. Он ничего не сказал. Два раза перенес время встречи, люди не смогли ждать. А потом сказал нам: «Мы уже сдали квартиру». Новые жильцы, как он говорил, въезжают, и нужно немедленное решение по мебели. «Если завтра утром вы ее не забираете, мы ее выбросим». Причём сообщил об этом внезапно. Мы созванивались весь день, и он ни словом об этом не обмолвился, а вечером вдруг оказалось, что квартира сдана. Мне это показалось подозрительным. Но я понимал, к чему все идет.
У нас на счету была каждая копейка. Через сутки нам позвонили люди, интересующиеся покупкой кровати. Жена позвонила Илиягу еще раз и сказала, что у нас трое маленьких детей, и попросила позволить продать кровать, так как важны каждые 300–400 шекелей. Он сказал: «Хорошо, только пусть приезжают завтра, давайте мне номер телефона покупателей». Мы попросили связать нас с новыми арендаторами. Но Илиягу наотрез отказывался дать их номер, аргументируя это тем, что якобы они доверяют только ему. Мы дали покупателю номер Илиягу, но он ни разу не взял трубку, когда покупатель звонил.
Я был злой, как никогда. Я сказал Тане(супруге), что он нам врет.
«Попроси знакомую — пусть позвонит его жене по объявлению. И спросит, можно ли снять квартиру».
Мы так и сделали. Два раза. Оба раза получив ответ: «Приходите смотрите хоть сегодня».
О чудо! Квартира оказалась ещё свободной и её можно даже посмотреть. Нашу мебель никто не выбрасывал, снять квартиру вежливо предлагали вместе с мебелью. Квартира была не сдана, он нам лгал, просто закрыв мебель в квартире и решив прикарманить ее себе.
Я паниковал, я устал от этих проблем и конфликтных ситуаций. Как это низко, о Боже! Из-за чего? Из-за дивана и кровати? Зачем?
***
Я описал не все случаи, но другие идентичны. Пинали и пытались унизить нас все, в том числе те, перед кем я вчера честно пытался закрыть обязательства в период войны. Я начал обращать более пристальное внимание на эти черты — наглость и распиаренную взаимопомощь людей в Израиле.
Одна женщина, ставшая нам тут близким человеком, сказала однажды:
— Моя бабушка еще в девяностые говорила мне: «В Израиле уже нет такого, что люди помогают друг другу».
По сравнению с происшедшим сейчас, наивные предложения абстрактной помощи по приезде смотрелись теперь как американская улыбка — которая настолько широкая именно потому, что не стоит «кесеф» (денег), а за ней — бездна безразличия.
Разочарование? Да! Серьезное. Множество людей, и я тоже, при переезде в Израиль, в чужую языковую среду, отказываются от определённого социального уровня, комфорта, каких-то привычных услуг, заработка, статуса. Ради чего? На другой чаше весов при переезде лежат человеческое тепло, еврейская семья, взаимоотношения между людьми. Где это?
Я узнал, что в банке доступна рассрочка по всем обязательствам, но она бьёт по кредитному рейтингу и делает невозможным получение кредита в течение трех лет.
Чтобы выпутаться из всех долгов, нужно продать машину… И остаться ограниченным в передвижении. И это при наличии трех маленьких детей. И в угрозе войны, по сути, в стране, которая из-за особенностей географического положения может стать тюрьмой или котлом для мирных жителей. Какой выход? Уезжать. Да и начинать опять все сначала без идеального знания языка у меня уже нет сил. Я мог себя подбить на это в 38 лет, но опять в 40? И самый главный вопрос — ради чего?
Я не виню, страну, людей, обстоятельства. Были субъективные ошибки. Я начал бизнес слишком быстро, не знал страну, особенности. Но когда ты всем сердцем повернулся и раскрылся стране, не сидел на пособии, открыл бизнес, платил налоги. Получить такой моральный плевок, оставивший неизгладимый след в душе, весьма обидно. Та холодность, с которой меня встретили люди в этой непростой для всех ситуации, где каждый пытался пнуть, обескуражила. Увольте. Я привык, что если все оборачивается против тебя, не нужно в этом увязать и злиться. Просто это место перестало быть твоим. Как написано в писании: «А если кто не примет вас, отряхните песок от ног ваших, выходя из дома и из города того».
***
Сколько ещё талантливых людей, сильных специалистов, покидают страну? И это вопрос не к государству, не к системе. Это вопрос к обществу, к людям. Через один-два года, проведённых в Израиле, 30-40% процентов репатриантов покидают страну. Я по-другому стал относиться к этой цифре. Это не погрешность, не замечать ее невозможно.
Имеет ли право Израиль так поступать с евреями, угодно ли это Богу? Или надо что-то менять, что-то делать с этой культурой, культом наглости, беспринципности, хамства людей, толкающихся локтями? Мы с супругой называем эту культуру «Мне надо». Такой себе аналог украинского «Украина понад усе», а здесь — «Мне надо понад усе». Возможно, с этим преобладанием сефардской культуры над ашкенази надо что-то делать. Не воспринимать ее как данность, а создавать более комфортные условия для всех. Вспомнить, как все начиналось, с какой идеей возвращались в Израиль первые репатрианты. Не свернули ли вы не туда, не потеряли ли нечто важное?


Хайфа. Эпилог.
Что имеем в итоге. Я безумно начал скучать за Россией, в которой провел детство. Стал интересоваться, что происходит в Донецке и на Донбассе, официально год назад ставшими Россией. В моем родном краю восстанавливается жизнь. Я хочу в Россию.
Иллюзия ли это? Получу ли я там то, что ищу? Не знаю. А что мне делать? У меня украли страну. Ее нет. Кого винить? В какие инстанции обращаться? Кто печётся о правах человека? Западные страны, которые заварили эту кашу и под аплодисменты улюлюкали новой власти? Европейцы, которые пылинки сдувают с ЛГБТ-сообщества, с палестинцев и других обиженных, в данном случае с цинизмом со стеклянными глазами и улыбкой просто прошли мимо, как будто не видя целый народ — крымчан, жителей Донбасса, одесситов, харьковчан. В том случае им это просто не было выгодно. И все — вот и вся забота об обиженных. Опускайте занавес. Нет, спасибо, этого цинизма и фальши я наелся. Рассказывайте об истинности демократических ценностей кому-то другому. Горько, что еврею не нашлось места в Израиле.
Есть такая песня, к сожалению, не знаю автора:
Только нет на карте этой
Точного ответа,
Где теперь мой дом.
Мир на карте этой
Весь покрылся льдом.
Мне сорок лет, я без страны, без родины. На шарике — как в поле. Человек без постоянного места жительства.
Оглядываюсь назад и понимаю, что за десять лет скитаний мне нигде так и не стало настолько хорошо, как было в Донецке до войны. Нигде я не нашел свой дом, а того дома, что был домом, уже нет.
Найду ли я его в Донецке сегодня?
Не знаю.
Найду ли я его в Москве?
Не знаю тоже…