Похороны

Завтра похороны Мачинской. Ей было 75. Известный искус-
ствовед, всю жизнь прожила одна, вместе с искусством, которое
любила больше жизни: даже перед смертью, в хосписе, спраши-
вала о выставках, бережно поглаживая пригласительный билет
на Наталью Гончарову.
...Некрасивая и неженственная, платонически очаровывав-
шаяся мужчинами по ассоциации с каким-нибудь творческим
персонажем, и всё это по-детски наивно и трогательно. Родилась
в лагере, куда сослали беременную мать, полуеврейка, по-
луполька. Говорила: «Евреи – это лучшие люди, все без исклю-
чения, а польки самые красивые и изысканные, в них есть “про-
хладная пленительность”». Непосредственная, без чув-
ства юмора, не разбиравшаяся в людях, не умевшая слушать и
очень категоричная – могла художнику спокойно сказать, что он
бездарный и выставки она делать не будет, и все!
...Умирала от рака долго: сначала отчаяние и страх, а по-
том – ушедшее в себя смирение.
...Ехать нужно рано и далеко – в Николо-Архангельский
крематорий. Автобус пойдет от музея. Надо уже ложиться, ина-
че не встану. Звонок. Кузина Полина: «Ты знаешь, я поняла, что
каждые похороны открывают что-то новое для меня. Что-то зав-
тра это и тебе принесет».
В автобусе народу мало: в музее её не очень любили. У
крематория уже погуще: приехали родственники из Америки.
Слепит яркое солнце и сдувает с ног холодный ветер. Ко мне
подходит всегдашняя распорядительница на музейных похоро-
нах, всю жизнь умиляющая своей непосредственностью (самая
большая её слабость – мужчины, и чем моложе, тем она слабее):
«Тут все спрашивают – а у неё была семья? Я говорю: конечно,
была, у всех есть. Родственники – это же семья. Это у меня три
мужа и миллион любовников».
...В зале крематория зачем-то долго вещала бездушная де-
вица со злыми глазами, успешно вызубрившая длинный и без-
дарно тупой, но предполагающий быть глубоко драматичным
текст прощания с «дорогим и бесконечно любимым человеком».
От всей этой ненужной нелепости замёрзнув ещё больше, поеха-
ли поминать.
Напротив сели два дяденьки – под восемьдесят. Услышала,
как один из них, весьма ухоженного вида, спрашивал сидящего
рядом, про себя давно забывшего: «Саш, ты как питаешься?» –
«Я вообще не питаюсь». – «Понятно, всухомятку значит?» –
«Вчера был в бане, там поел».
...Поминки шли по привычной колее, народ ел с аппетитом:
было на удивление вкусно. Время шло, некоторые уже начали
расходиться. И вдруг тот, который сидел рядом с «Сашей», сре-
ди всех этих традиционно произносимых слов неожиданно встал
и громко, перебивая жующих и беседующих, заговорил, обра-
щаясь то ли к себе, то ли неизвестно к кому: «Я хочу сказать, что
очень виноват перед Машей. Не знаю, простит она меня или нет,
но я очень виноват. Я знаю её с юности и думаю, что знаю луч-
ше всех вас. Она была очень одиноким человеком, и это одино-
чество постепенно сделало её таким прекрасным искусствове-
дом. Оно дало ей возможность очень остро чувствовать и пони-
мать искусство. Одиночество создало из неё очень глубокую
личность. Одиночество – это ведь великий дар, если суметь им
распорядиться. Я имею право всё это о ней говорить, не буду
объяснять почему, да это вам и не нужно. – И после паузы, от-
вернувшись в сторону, печально и тихо: – Прости меня, Маша,
если можешь». Услышала потому, что сидела рядом, и сразу
вспомнила, что, когда она лежала в гробу, этот человек подошёл,
поцеловал её и перекрестил. Тогда подумала: «Наверное, близ-
кий родственник». Оказывается, нет, здесь совсем другое, самое
беспощадное. Но он, хоть и виноват страшно, всю жизнь помнил
и через полвека приехал, пусть только на похороны – всё равно
вовремя. И дал ведь когда-то так много – на всю жизнь.
...Ожили впечатления обсуждений просмотренных фильмов.
Меня всегда удивляло, как она, при своей наивности и востор-
женности, в серьёзных ситуациях многое чувствовала и понима-
ла. Так может чувствовать только женщина, пережившая что-то
очень настоящее, – оказывается да, было...
...А публика, у которой был свой настрой, слушала не слу-
шая и почти без паузы продолжила дальше – банальные тосты-
благодарности и воспоминания в русле общепринятых тем.

И во мне что-то обнажилось, и стало очень покойно (в ожи-
дании этого, наверное, и шла). «Вы мне очень понравились,
можно, я Вам руку пожму?» Мою протянутую руку с улыбкой
поцеловал и небрежно сказал, что режиссёр. Спросила фамилию
и тут же забыла. Верующий, а Маша всё отрицала – кроме ис-
кусства.
...Уходя, услышала, как одна (очевидно, близкая) приятель-
ница вдруг сказала: «Да, она как-то говорила, что в её жизни был
один человек, очень давно, после которого она уже никого ря-
дом с собой не видела. И зачем пришёл сейчас? Ей это уже не
нужно и, думаю, было бы неприятно». – Другая ответила: «Да,
действительно, нужно было при жизни поддерживать, а теперь
что?» – Вступила третья: «И почему не женился? Тоже мне –
“прости”. Жениться нужно было, тогда и прощения нечего про-
сить!».
...Возвратясь в музей, увидела сидящую с глубокомыслен-
ным видом Зоечку – главный враг Мачинской на поле искус-
ствоведческих, а с ними и человеческих битв. Последние дни,
узнав о смерти своего врага, она от счастья летала. Сейчас сиде-
ла, делая вид, что сосредоточенно занимается какими-то бумаж-
ками по очередной выставке. Да, теперь уже никто с полным
правом не скажет ей, что она бездарна. Связываться не станут:
рыдания, истерики, наушничество. И значит, наступило настоя-
щее счастье, и какие горизонты... Но это всё тлен, а если о жиз-
ни, то подумала: как часто в унынии и суете кажется, что всё,
что было, ушло, а тут вдруг спокойно и уверенно заговорило:
«Всё остаётся, только тихо прячется где-то и приходит, когда
нужно. А иногда это приходит и после смерти и нужно бывает
ничуть не меньше».