Shalfey северный роман. Глава 9. 14

    Глава 9.14 (архивная)


  А Март все еще продолжал надеяться, что услышит когда-нибудь Аишину версию «Красоты». Потому напомнил сейчас, чтобы не упускать своих шансов.

  Пообещала подумать, как «сделать кавер».

  — Да можно просто спеть! — допустил Март вариант попроще.

  — Да, я поняла твою мысль. Ох… Все по закону жанра, — вздохнула красота, но — все же улыбнулась.

  — Эх… С законами у меня не очень… — вздохнул Март.

  — А почему ты считаешь, что не очень?

  Объяснение, что в виду имелось глобальное отношение к законам, но не только лишь к законам поэтического жанра, так как все «законы» — ограничивают всегда, везде — и во всем, — Аишу не слишком устроило.

  — Ну… Не знаю. В твоей вселенной, наверное, так, — допустила она законную вероятность.

  — Да, в моей вселенной именно так, — подумав о работе, да и о жизни вообще, утвердил вероятность Март.

  И опять перевел на поэзию.

  — …Но в поэзии я, кажется, уже высказался, — подвел вскоре, желая эту тему тоже прикрыть.

  (По крайней мере, так Марту тогда казалось, что высказался.)

  — Тогда… Пиши снова! — ретроградно придумала Аиша. — Я желаю тебе вдохновения!

  Но поэзия была слишком тяжелым для Марта состоянием, не хотелось снова к этому возвращаться. Поэтому теперь Март решил высказаться в прозе.

  — Ну, тогда скажи в прозе, — одобрила идею. — Это тоже здорово! Что-то все тяжелое у тебя… — загрустила вдруг. — Давай придумывать что-нибудь легкое?!

  — Думаю, для этого нужен покой душевный, а его нет, — объяснил Март трудности личностного перевода. — Последние десять лет были непростые… Но я привык к этому. Придумывать вместе? — усмехнулся. — Твои слова воодушевляют и дарят надежду… Но. Это не «иллюзия»?

  — Ну, в данном случае я выступаю как друг, может, в какой-то степени, как муза, — слегка охладила Аиша. — Чувствуется, что ты привык к тяжести… И знаешь, ты можешь выбирать. Вселенная очень многогранна.

  — Что значит выбирать? Что нужно делать? — напрямую спросил Март, желая услышать что-нибудь конкретное, а не очередную пустословную мантру о «безграничных» возможностях каждого.

  — Ну, я про мышление говорю, — пояснила Аиша. — Выбирать свой мир. Выбрать иной угол зрения. Тогда меняешься ты сам и окружение… В общем, философствую.

  «Словно так это просто, взять — и переключить какой-нибудь механический тумблер в своей голове, изменив тем всю свою жизнь, в то время, как — чтобы изменить какой-нибудь пустяковой своей привычке, порою, требуются годы», — снова усмехнувшись, подумал Март.

  — Но без этого мышления, думается мне, ничего и не будет, — озвучил он то, о чем думал, по крайней мере, не менее трех тысяч шестисот пятидесяти трех раз на протяжении последних десяти лет, в каждый из дней. — Может быть, именно в нем, в этом мышлении, вся ценность… Вот ты бы стала Достоевскому или Кафке советовать менять мышление? — озвучил он первое, что пришло на ум. — Я не претендую. Но кто знает, что может родиться в этих муках…

  — Интересные у тебя аналогии… Если бы они были бы моими друзьями, и я почувствовала, что хочу им что-то такое сказать, то, да, точно посоветовала бы. Ну вот здесь, в твоем ответе, как раз и иллюстрируется абсолютная любовь к своему миру, взглядам и выбору. Ты создал свой мир и доволен всем. Так что в некоторой степени это и круто. Ты живешь как тебе симпатично. И даже муки и страдания ты любишь и трепетно лелеешь. Молодец!

  Сперва Марту даже не хотелось отвечать. Вовсе.

  Его буквально передернуло от такого дикого непонимания слов, которые он пишет и процессов, которые происходят в нем. Словно писал он все это время какой-то непробиваемой стене. Но стене такой капитальной, такой упертой в своей железо-бетонной основательности — что, казалось, от поверхности ее отскакивают все, направленные в нее вербальные децибелы смыслов, тем оглушая его самого и приводя в замешательство от беспомощности, бессилия и неспособности что-либо этой стене объяснить.

  Очевидно, Аиша считала его мазохистом, пропустив мимо ушей все, что он ей говорил. Или неправильно истолковав. А книгу его стихов, по всей видимости, она и вовсе не прочитала, решил Март в очередной раз. «…И слишком уж часто в жизни бывает так, что люди видят в тебе совсем не то, что видишь в себе ты сам — и слышат совершенно не то, что ты пытаешься им рассказать», — подумал с грустью.

  — Абсолютная любовь к своему миру, говоришь… — повторил Март задумчиво. — Моя книга и должна быть по мотивам этого «моего мира». И когда я представляю, что мне нужно написать об этом, пережив таким образом снова — у меня возникает ощущение, будто на меня наваливается огромная и непосильная тяжесть. Мне даже думать тяжело об этом. И одному мне с этим не справиться. — Март не завуалированно просил Аишу о помощи, не вполне понимая, чем вообще она может ему в этом деле помочь — на уровне ее восприятия.

  Аиша не ответила.

  Март размышлял об этом всю ночь.

  — Это очень интересно! — пришло от нее утром. — Зачем же ты создаешь то, чем не будешь доволен?

  — Что именно ты имеешь в виду? Что я создаю? — не вполне понял он.

  «Наверно, от недосыпа».

  — Климат, атмосферу… В данном случае через творчество. А с другой стороны, при чем тут они? — вспомнила она о писателях, о Кафке и Достоевском. — Ты ссылаешься на них, но говорим-то мы о тебе!

  — Ты написала, что советовала бы им то же самое, что и мне, — напомнил Март. — Но такие советы не воспринимаются адекватно. И я говорю о них — чтобы было понятно обо мне. Я вижу, что ты не понимаешь этого состояния.

  — И тут напрашивается ответ… — предложила Аиша пораздумать. — Может, это тебе нужно было описать, чтобы что-то прожить и отпустить? А дальше… Нужно пойти дальше! И писать новое новым собой. Старое отпустить вовсе, оно тебя обременяет и сдерживает. Представь, что ты только воплотился, но сразу во взрослом теле… Какими будут твои действия и желания? Что тебе хочется сделать сейчас? Что написать и каким образом все изменить? Готов ли ты на новую лучшую версию самого себя? Мыслить, как новатор в своей конкретной жизни? Да, я прекрасно понимаю, что ты сердишься, когда я вышибаю тебя из привычной картины мира! Возможно, даже ненавидишь! Но даже эти все чувства вписываются в контекст твоей картины мира… А я — такая коза, которая желает тебе добра! — Аиша улыбнулась.

  «Вообще не моя философия, — поймал себя на мысли Март, читая все это. — И для меня в данный момент невозможная. Неосуществимая "голубая мечта". На новую, лучшую, версию самого себя я точно еще не готов. Не сейчас. Не теперь. Не в это время».

  Но в чем-то с Аишей можно было все-таки согласиться:
  — Это верно, нужно описать и отпустить. Но описывать это — труд каторжный. И я не сержусь. И уж тем более у меня нет ненависти к тебе. Бывает удивление и грусть. Но, да, ты коза еще та. Я подумаю над твоими словами.

  «Действительно, нужно описать — и отпустить… Описать — и отпустить. Описать и отпустить… — повторил Март, словно спасительную молитву. — В этом Аиша права совершенно».

  — Ты уже описал! — тут же продвинулась она еще дальше. — Пиши новое — и с тем чувством, которое тебя увлекает настолько, что ты не захочешь считать часов! Просто живи по любви! Возьми свое воплощение в свои руки и живи его счастливо! Ладно, хорошо, поверь, я действую исключительно от души!

  Тем и дорога была Марту Аиша.

  Он решил поверить.

  — Отлично! Тогда мы точно подружимся!

  «Но писать "новое" — с тем чувством, которое увлекает настолько, что не захочется считать часов — все же, явно не про меня», — подумал.

  — Да, — согласился вслух. — Но, боюсь, вдохновлять это не будет.

  (Это про дружбу.)

  — А ты не бойся! Ну… Или если очень хочешь — бойся, ладно уж.

  — Да-да, — улыбнулся. — Ты не представляешь, сколько раз я говорил себе подобные слова за эти годы! А поэзия, кстати, помогла мне выжить. Она была тем единственным, в чем я видел смысл… Ну и про сына ты говорила, что он послан мне. Он меня «удерживал», это так.

  — Вот! Здорово же!

  — Ты можешь посмотреть фильм, на который ты не пошла. Там примерно про это… Представь себе суицидника, который в петле, но который в последний момент решил жить «чисто на характер», решил жить — чтобы не кормить собой темный мир. Но света он тем не обрел. И так и тянет он эту лямку годами. И любовь к Богу его не лечит. И он чувствует — что его могла бы вылечить любовь простая, земная, но — надолго ли? И не сделает ли он несчастным еще кого-то? И для него единственным фактором выживания является воля и дисциплина. А другие пути — могут стать для него фатальными. И потому — надо быть очень осторожным. Ведь неизвестно, что еще неизведанное и непредсказуемое может явиться из глубин души… И это его состояние длится и длится. И временами он забывает о своей борьбе и становится слабее, и в этой слабости обретает новую силу и новую волю. И объяснить это кому-либо — просто невозможно. И это путь одиночества. И помогает на этом пути только мысль о том, что прошли по нему уже многие и многие…

  — Сколько ты всего прошел — и молодец! — похвалили. — Да, я просто хотела тебе донести, что все, абсолютно все люди страдали и прошли сложные пути. Но есть те, которые выбрали пойти дальше и по ним никогда не скажешь, что за плечами порою страшный опыт. И у тебя — вообще все хорошо. Отпусти старое и воспоминания, и даже ностальгию печальную и двигай дальше!

  «Справедливые слова», — в душе согласился Март, вновь перечитывая все это — и понимая, вместе с тем, что все это — всего лишь слова. Всего лишь слова — и ничего более.

  — Оки. Так и сделаю, — обещал.