Жильцы плинтуса. Глава 2. Сосед

Когда Вадик въехал в эту квартиру, он ещё был человеком. Носил ботинки, брился по утрам, здоровался с консьержкой. Работал где-то в офисе, кажется, менеджером. Или логистом. Теперь уже не вспомнить, да и какая разница?

Сначала ушла жена. Сказала: «Ты меня не слышишь». Вадик не спорил — он действительно её не слышал, потому что в ушах стоял шум открытого космоса, в котором он вращался последние лет пять. Потом ушла работа. Сказали: «Мы вынуждены». Вадик кивнул, забрал коробку с кружкой и ежедневником и ушёл в этот самый космос насовсем.

Он перестал выходить. Не сразу, конечно, сначала ещё выбирался в магазин за сигаретами и дешёвыми пельменями. Потом сигареты кончились, а за ними и пельмени. Вадик сидел на кухне, смотрел в форточку и курил воздух. Движения остались те же: поднёс руку ко рту, затянулся, выдохнул. Только дыма не было.

А под плинтусом всегда жили они.

Он знал о них с первого дня. Ещё когда заселялся, бабка-соседка из сорок второй предупреждала: «Там тараканы, милок, траву купи». Вадик купил, даже разложил по углам, но травить не стал. Рука не поднялась. Они же тоже жить хотят. Так и жили параллельно: он — наверху, они — внизу. Иногда встречались на кухне ночью, когда Вадик шёл попить воды. Они шарахались, он не обращал внимания. Соседи как соседи.

За годы одиночества он привык к их шороху. Даже скучал, когда они затихали. Бывало, лежит ночью, слушает тишину и думает: «Что это они притихли? Не заболели ли?» А они просто спят.

Когда жена ушла, Вадик впервые заговорил с ними вслух. Сидел на полу, пил дешёвый портвейн и бормотал:

— Эх вы, твари мои... Тоже меня бросите? Или куда вам бежать? Тут ваша хата.

Они не отвечали. Только шуршали понимающе.

Когда уволили, Вадик лёг лицом в пол и прошептал:

— Принимайте, соседи. Теперь я с вами круглосуточно.

Из щели высунулся ус, пошевелился и убрался. Будто кивнул.

И вот теперь, спустя месяцы полного затворничества, Вадик лежал на кухне, прижавшись щекой к плинтусу, и слушал их разговоры. Они говорили на своём, но он почему-то понимал. Может, от долгого лежания частота совпала.

— Слышь, Вадик, — раздалось прямо под ухом. — Ты чего опять хлеб не доел? Крошки мелкими стали, неудобно таскать.

Вадик приподнял голову. Из щели торчала знакомая голова. Старый, с надломленным усом. Они виделись тысячу раз.

— Привет, дед, — сказал Вадик. — А я думал, вы только ночью выходите.

— Так ночь уже, — ответил старый. — Ты сколько лежишь? Третий день. Мы уж думали, всё, отмучился. Ан нет, дышишь. Ну и ладно.

Вадик посмотрел в окно. Там действительно было темно. Или светло? Он потерял счёт времени.

— А чего вы раньше не говорили со мной? — спросил он.

— А ты не слушал, — просто ответил старый. — Ты только своё бормотал: работа, жена, деньги... Мы и молчали. Зачем мешать? А теперь ты наш. Лежишь тихо, слушаешь. Ну вот и заговорили.

Вадик улыбнулся. Выходит, они всегда были рядом. Все эти годы. Просто он их не слышал.

— А как вас зовут? — спросил он.

— А никак, — ответил старый. — Мы здесь без имён. Ты Вадик — мы знаем. А мы просто есть. Много нас. Ты не путай.

— А чего вы едите?

— А всё едим, — встряла молодая, шустрая, с тонкими усиками. — Крошки, пыль, иногда муха залетит. Ты не думай, мы неприхотливые. Главное — компания.

Вадик кивнул. Компания — это да. Он уже год ни с кем не разговаривал, кроме них. И ничего, живой.

— Слушай, дед, — сказал он, — а страшно вам тут? Внизу?

— Страшно? — удивился старый. — А чего страшного? Тепло, сухо, свои рядом. Ты вот боялся чего наверху?

Вадик задумался. Чего он боялся? Жену боялся, что уйдёт — ушла. Работу боялся потерять — потерял. Денег боялся, что не хватит — не хватило. Все страхи сбылись. А они — нет. Они просто жили.

— Не боялся, — соврал Вадик.

— Ну и мы не боимся, — заключил старый и скрылся в щели.

Через неделю Вадик перестал открывать дверь. Кто-то звонил, кто-то кричал из-за двери про коммуналку и долги. Вадик лежал на полу и смотрел, как они ползают. Они ползали по стенам, по потолку, по его ногам. Не боялись. Свои.

— А чего они орут? — спросила молодая, шустрая.

— Денег хотят, — ответил Вадик.

— А ты чего не отдашь?

— Нету.

— Ну и не надо, — решила молодая. — У нас тоже нету. И ничего, живём.

Через месяц Вадик заметил, что перестал различать день и ночь. Темнота стала родной, тёплой, как одеяло. Он научился слышать их шаги — лёгкие, шуршащие, суетливые. У них была своя жизнь, своя иерархия, свои сплетни.

— А этот, из сорок третьей, опять напился, — шелестели под плинтусом. — Упал и не встал. Хорошо, не на нас.

— А наша старуха с пятого этажа померла, — добавлял кто-то другой. — Три дня лежала, пока хватились. Мы сходили, посмотрели. Лицо спокойное.

— Ну и славно, — подводил итог старый. — Каждому свой черёд.

Вадик слушал и чувствовал себя частью этого мира. Он уже не помнил, когда в последний раз выходил на улицу. Иногда ему казалось, что он слышит запах дождя — откуда-то сверху, из форточки. Но это было далеко и неважно.

— А ты чего всё лежишь? — спросил как-то старый.

— А куда вставать? — ответил Вадик.

— Ну да, — согласился старый. — Вставать некуда. Это мы давно поняли. Ты лежи, лежи. Мы рядом.

Однажды утром (или вечером — Вадик потерял счёт времени) в дверь позвонили особенно настойчиво. Долго, не переставая, с промежутками в минуту. Вадик не открыл. Он лежал на полу и слушал, как они перешёптываются.

— Не открывай, — шептали они. — Там чужие. Там люди. Они не поймут.

И Вадик не открыл.

Потом шаги стихли, и в дверь бросили повестку. Или квитанцию. Или просто бумажку. Вадик не пошёл смотреть.

— Свои не бросают, — сказал старый, заползая к нему на ладонь. — Ты теперь наш. Долго же ты падал, сосед. Но долетел. Молодец.

Вадик улыбнулся. У него отросли усы. Длинные, тонкие, чуткие. Они шевелились сами по себе, ловили колебания воздуха, разговоры под плинтусом, дыхание тех, кто жил рядом.

Теперь он различал их по шагам. Старый шуршал тяжело, с хрипотцой. Молодые бегали быстро, вразнобой. Самые мелкие почти не звучали — только воздух двигали.

— А еду где берёте? — спросил однажды Вадик.

— А везде, — ответили ему. — Крошки, пыль, иногда муха залетит. Ты не думай, мы неприхотливые. Главное — компания.

И Вадик понял, что это правда. Еда — это не главное. Главное — чтобы кто-то был рядом. Чтобы в темноте шуршали, переговаривались, делились новостями. Чтобы утром (или ночью) кто-то прополз по руке и спросил:

— Живой?

— Живой, — отвечал Вадик.

— Ну и славно.

Теперь он сидит на кухне, привалившись спиной к плинтусу. Они ползают по нему, как по родному. Иногда забираются в волосы, иногда — в уши, но Вадик не против. Они греют.

За дверью кто-то ходит. Соседи сверху топают, соседи снизу ругаются. А Вадик слушает своих. Свои не топают, не ругаются, не требуют денег. Они просто есть. И этого достаточно.

— Сосед, — шепчет старый, забираясь на плечо. — А помнишь, как ты боялся нас?

— Не помню, — честно отвечает Вадик.

— И правильно, — довольно шелестит старый. — Страх проходит, а соседи остаются.

За окном светает. Или темнеет. Вадик не смотрит. Он смотрит в щель, где кипит жизнь, и улыбается.

Он свой.

Он дома.

Он ниже плинтуса, но выше, чем был когда-то, потому что теперь у него есть те, кто не предаст. И это ли не счастье?