Вставай

На земле лежала белая лошадь. Ее голова покоилась на подушке старой пожухлой травы. Молочная длинная челка прикрывала глаза. Розовый нос вкопался в грязную мокрую землю. Ноздри изредка вздрагивали, пытаясь сделать нормальный вдох, но каждый раз втягивали только частицы грунта. Уши были прижаты к шее.
Вокруг столпились люди: врачи в белых халатах, конюхи с вилами и метлами, берейторы с бичами, родители с маленькими детьми. Все хотели, чтобы лошадь встала. Ее кололи, тормошили, били – животное оставалось неподвижным. Крепкие ноги мертвыми бревнами падали при попытке их поднять. С очередными ударами хвост все глубже вжимался в круп. Исполосованный живот еле заметно поднимался и опускался, качая вязкий воздух.
 
Рыжий переминался с ноги на ногу. Я закончила его собирать. Оставалось  взять перчатки с ящика, положить сахар в карман и можно идти. Я закинула повод на шею, сунула кусочек рафинада в рот Рыжему и повела его в манеж.

Когда она приблизилась, толпа расступилась. Седой мужчина, за минуту до этого втыкавший в вену иголку, встал, пропуская ее:
- Она должна подняться.
Девушка не услышала его слов и села на колени возле лошади. Аккуратно положила теплую ладонь на щеку, проведя пальцами по скуловой кости, пригладила белую гриву и наклонилась к самому уху:
- Вставай, милая.
 
Еще кусочек сахара перед тем, как сесть. Это своего рода наш ритуал. До и после посадки – угощение. Пока Рыжий ел сахар, я поправила стремена и разобрала повод. Теперь можно идти. Мой товарищ опять немного задумался о чем-то и завис. Пришлось слегка потормошить его, чтобы он проснулся. Я запустила руку в коротко подстриженную гриву, почесала холку. Ну же, малыш. Пора работать.
 
Нежные руки гладили белую шею.
- Вставай, пожалуйста.
 
Рыжик неспеша пошел вдоль стенки. Шея, отливающая медью, свободно покачивалась. Ноги шли с заступом в одно копыто. Расслабленные мышцы спины мягко принимали мой вес. Я прикрыла глаза и представила, что мы одно целое. Наш симбиоз отключился от шума тренировки и сосредоточился на общем дыхании и сердцебиении. Пульсирующие сосуды пропустили удар, потом еще один и стали сокращаться в унисон. Легкие раздувались, наполняя альвеолы общим воздухом. Мои нервные окончания проникли в кожу Рыжего и позволили разделить его ощущения: чуткие уши уловили писк птенцов стрижей под крышей, нос почувствовал запах весны и мокрого песка. Губы растянулись в глупой улыбке.
Я настолько увлеклась, что не заметила, как половина гибрида человека и коня направилась к выходу из манежа. Пришлось взять повод и остановить Рыжика. Предотвратив хитро продуманный маневр моего подопечного, я бросила взгляд на трибуну. Тренер молча смотрел на нас, недовольно сжимая кисти рук. Я нервно сглотнула и прижала ноги к бокам коня. Мы поехали разминаться. На шагу все было хорошо. Рыжий активно двигался, старался слушать шенкель. По рту был мягкий, быстро отвечал на полуодержки. После пары легких упражнений я подняла его в рысь.
 
Под пальцами заиграли сильные мускулы. Розовый нос громко фыркнул. Белоснежные ресницы распахнулись, открывая светлые глаза. Зрачок уставился на сидящего рядом человека, затем оценил окружающую обстановку. Глаз снова закрылся.
 
Опять началось сопротивление. Всегда на одном и том же месте. Опять мертвый рот, нет реакции на ногу. Молодой конь не хотел двигаться, притормаживая в каждом повороте. И дело было не в упрямстве или непослушании. Рыжий будто всем своим видом говорил: «Не хочу, мам. Не могу. Я устал.» Ну потерпи, пожалуйста. Это работа. Нам нужно работать.
 
- Надо встать, прошу, моя хорошая.
Голубой глаз снова открылся. Прилагая невероятное усилие, голова чуть приподнялась. Передние ноги сделали попытку упереться, но поскользнулись на влажной почве, и огромная белая туша опять растянулась на земле.
 
Используя всю свою выдержку, я плавно пыталась подобрать Рыжику зад. Аккуратно укоротила повод, чтобы сохранить контакт на переходе. Подъем в галоп – сопротивление. Посыл сильнее – бычка. Конь сжался, как старая ржавая пружина, ход стал пикирующим, почти двухтактным. Шестеренки с поломанными зубьями пытались совершить полный оборот, но каждый раз в механизме что-то щелкало и они возвращались в исходное положение. Внутри нарастала тревога и страх. Нет, не из-за коня. Он ничего плохого не сделает. Рыжий добрый. Только вот сломанный. Он не может. Я знаю это, я чувствую это, но по-другому не могу. Прости.
 
- Ну же, еще разок.
Лошадь снова подняла голову. В этот раз девушка обхватила ее своими руками. На дрожащих коленях она встала, позволяя измученному животному облокотиться о ее плечо. Лошадь подтянула задние ноги, села на круп и постаралась выпрямить суставы, но закостеневшие мышцы не смогли поднять грузное тело.
 
Спокойной рукой я вела Рыжика, дожидаясь, когда  у него получиться поймать равновесие ездой налево. Держа наружный повод, я старалась поставить его плечом вперед, чтобы коню было проще выпрямить спину. Однако его корпус из-за анатомических особенностей и неправильной работы кренился внутрь, что делало мою задачу практически невыполнимой.
Крики с трибуны мешали сосредоточиться. Я непроизвольно поморщилась. Голоса звучали и в манеже и в голове, оглушая и сводя с ума. Мозг вскипел. Терпеть. Нельзя. Ком гнева нарастал где-то в животе, медленно переползая в грудь. Зубы скрипели. Белые костяшки сильнее сжали повод.
- И это ты называешь работой? Бездарность.
Глаза, полные ненависти, прожгли дырку в слабой материи. Капля бензина сорвалась с шестеренки и зажглась от пылавшей свечи. Я взяла повод в одну руку, вывернула хлыст и со всей силы ударила Рыжего по заду. Одного удара хватило, чтобы он выпрыгнул из-под меня и помчался хорошим, прибавленным галопом. Еще удар для поддержания эффекта. После прямой я подобрала повод и повернула на вольт. С трибун ушли.
 
Лошадь впилась зубами в плечо своей благодетельницы и закинула на нее переднюю ногу. Согнула запястье, острым краем копыта вонзаясь в спину. Девушка сжала зубы от резкой боли, но не шелохнулась. Второе копыто ударило под лопатку, и послышался хруст костей. Девушка упала на колени. Ужасная боль пронзила позвоночник, ноги перестали слушаться. Прекрасное животное сделало еще рывок, ломая хрупкую живую куклу, и встало на четыре ноги.
 
Внутри беспрерывно щелкал испорченный механизм. Я сделала пару несложных элементов для общего развития. Потом перевела в рысь, сделала заминку и отпустила шагать. Конь, поставив уши, бодро зашагал по грунту, восстанавливая дыхание. Во рту у меня появился металлический привкус. Зубчатые колесики замерли. Глаза наполнились слезами, но не из-за прокушенной щеки.
 
Кучка переломанных костей и разорванного мяса лежала, втоптанная в мокрую землю. Жуткая боль заполнила все тело. Грудь едва приподнималась. Воздуха не хватало. В легкие хлынула кровь, просочившаяся в полость из-за раскрошенных ребер.
 
В горле застрял горький ком, грудь сдавил судорожный кашель. Я чистила спину Рыжего от заклеек и ревела. В первый раз после тренировки. Я захлебывалась соплями, глотала слезы и тихо скулила. Я больше не могу, не могу так. Не хочу домой, и здесь быть не хочу. Я люблю лошадей и Рыжего люблю, но не могу так больше. Я устала. От всего. И от себя в первую очередь. Механизм со всеми его шестеренками не подавал признаков жизни. Пламя выжгло все топливо и расплавило  мелкие детали. Спазм схватил горло и , задыхаясь от рыданий, я вместе со щеткой сползла на опилки. Обняла переднюю ногу Рыжего и прижалась к ней. Конь мирно жевал сено, расслабленно покачивая хвостом. На секунду он обернулся, поглядев на зареванное создание у себя в ногах, потянулся к лицу, мягкими губами касаясь покрасневших щек. Потом мотнул головой и продолжил есть.  Лошадям не свойственно думать о прошлом. В отличие от людей они живут настоящим моментом и ни о чем не переживают. Тепло, чисто, вкусно, любят, гладят – пока этого достаточно. Но мне – нет. Я-то знаю, что я сделала. Я помню.
 
Перед глазами пошли разноцветные круги. В ушах зазвенело. Все вокруг закружилось в диком предсмертном танце. Легкий холод стал отнимать одну часть тела за другой. Боль уходила, оставляя тишину.  Еле заметная улыбка скользнула по лицу девушки.
 
Горячими влажными поцелуями я покрывала плечо Рыжика. Соленые слезы оставляли мокрые пятна на золотистой шерсти. Было уже поздно, но я не могла заставить себя подняться. От усталости и долгого плача заболела голова. Ноги стали ватными. Мысли путались. Я прислонилась к стенке денника. Последние капли скатились по подбородку, и глаза закрылись. Сердце понемногу стало успокаиваться, ритм дыхания приходил в норму. Утомленный организм отключался. Руки нащупали душистое сено, тело соскользнуло на пол.
 
С невероятной грацией лошадь тряхнула гривой, освобождая жемчужные волосы от приставшей грязи и, словно прекрасная лебедь, медленно поплыла по желтой прошлогодней траве.
Шприцы и палки были тут же брошены. Люди, как зачарованные, последовали за белой лошадью. Дети и взрослые восторженно смотрели на воскресшую красавицу, ловя каждое движение гордого животного.
Ветер трепал блестящую гриву и разгонял серые тучи, открывая ход небесному светилу. Замерзшие деревья выпрямились навстречу ласковому теплу и выпустили молодые листочки из липких почек. Птицы, радуясь вышедшему солнцу, весело защебетали, прыгая с ветки на ветку. Первоцветы выбрались из своего укрытия, развернув головки к источнику всеобщей радости, и открыли свои бутоны, обнажая яркие лепестки. Только что проснувшиеся насекомые спешили забраться в их чашечку, чтобы собрать первый нектар.
С приходом солнца воздух стал прозрачнее и свежее. Там, где ступало копыто белой лошади, таял грязный снег и черный лед. Вода, очистившись от посторонних примесей, бежала новыми ручейками по израненной морозами земле, возвращая ее к жизни. Прозрачные струйки журчали, смывая  соль с огрубевшей почвы, шепча юным еще спавшим  росткам:
 
- Вставай.