Книга, которая въелась в память

 "Маленький Бобеш" первая книга, которая въелась в мою память. Вот ее начало:

Бобеш был маленький, такой маленький, что с трудом доставал до дверной ручки. Ходил он в коротких штанишках. Все домашние любили его, а больше всех мать.

Был ясный весенний день. Небо было чистое, солнце пригревало с самого утра. Бобеш вышел из дому поиграть на солнышке и задумался. Куда пойти — в сад или же спуститься к ручью? У ручья ведь тоже хорошо. Там можно на рыбок посмотреть. И потом, вода все-таки прекрасная вещь. Да, надо пойти к ручью. Он бегом спустился вниз, к садику. Смотрит — у ручья уже кто-то есть. Бобеш нахмурился — он хотел тут быть один. На бережку играла девочка. Такой девочки он здесь еще ни разу не видел. Да как разряжена! Словно на праздник.

Бобеш решил пока что напугать ее. Девочка сидела на корточках, спиной к нему. Медленно, потихоньку ступая, Бобеш все ближе подходил к девочке. Вот он уже остановился позади, а она и не подозревала этого. Бобеш увидел у нее великолепную куклу, а возле, на траве, всевозможную игрушечную посуду. Девочка черпала горшочком воду и приговаривала:

— Вот сварим кофейку, моя букашечка, попьешь, а потом и баиньки, будешь спать. Ну-ка, не кричи! А если будешь кричать, мама задерет тебе юбчонку и нашлепает. Лучше перестань и будь паинькой!..

«Как чудно; эта девчонка разговаривает, смех, да и только!» — подумал Бобеш.

Он схватил камешек и бросил в ручей прямо перед девочкой. Раздался всплеск, и ее обдало брызгами.


Потом отчим мне, десятилетнему, сказал, что каждый культурный человек должен прочитать "12 стульев"  и "Золотой теленок". Я прочитал и зауважал его, хотя он и  наказывал меня, когда я мешал ему совокупляться с моей мамой.
После я пошел по рукам. Майн Рид, Фенимор Купер, Жюль Верн. Они имели меня, пока я не взобрался к Андрею Платонову. Он меня покорил. "Возвращение" - это офицер, возвращается к жене и ночью узнает, что она от натуги военной жизни отдавалась какому-то там счетоводу, потому что от забот своих о детях умирала каждый вечер. Офицер ушел из постели, а проезжая в поезде мимо полустанка, увидел дочку свою и сына, стоявших за шлагбаумом. За этот рассказ Сталин наказал Андрея Платонова ссылкой и официальным советским презрением.
Потом я полюбил Фолкнера за гладкость словоблудия, Торнтона Уайлдера за  "Мост короля Людовика Святого", помните, как в Перми, туча человек пришла в Хромую Лошадь", чтобы сгореть там заживо?

Но самый мой любимец - это Роберт Пен Уоррен! Его читаешь, как в борще варишься, вот посмотрите картину маслом из "Всей королевской рати":
Вы смотрите на шоссе, и оно бежит навстречу, прямое на много миль,  бежит,
с черной линией посередине, блестящей и черной, как вар на белом  бетонном
полотне, бежит и бежит навстречу под гудение шин, а над  бетоном  струится
марево,  так  что  лишь  черная  полоса  видна  впереди,  и,  если  вы  не
перестанете глядеть на нее, не вдохнете поглубже раз-другой,  не  хлопнете
себя как следует по затылку, она усыпит вас, и вы очнетесь  только  тогда,
когда правое переднее колесо сойдет с бетона на грунт обочины, -  очнетесь
и вывернете руль налево, но машина  не  послушается,  потому  что  полотно
высокое, как тротуар, - и тут, уже летя в кювет,  вы,  наверно,  протянете
руку, чтобы выключить зажигание. Но, конечно, не успеете.  А  потом  негр,
который мотыжит хлопок в миле отсюда, он поднимает голову, увидит  столбик
черного дыма над ядовитой зеленью хлопковых  полей  в  злой  металлической
синеве  раскаленного  неба,  и  он  скажет:  "Господи  спаси,   еще   один
сковырнулся". А негр в  соседнем  ряду  отзовется:  "Гос-споди  спаси",  и
первый  захихикает,  и  снова  поднимется  мотыга,  блеснув  лезвием,  как
гелиограф. А через несколько дней ребята из дорожного отдела воткнут здесь
в черный грунт обочины железный столбик, и на  нем  будет  белый  жестяной
квадрат с черным черепом и костями. Потом над  травой  поднимется  плющ  и
обовьет этот столбик.
Есть еще много у меня писателей, спать пора. Будьте здоровы!

На фото Роберт Пен Уоррен.



Фантазия, не раненая эротикой

 "Человек без свойств" великолепного Роберта Музиля!Роман этот не каждый прочитает.Вот вам небольшой кусочек из него:
....
25
Недуг замужней души

 

Она много читала в своем недуге и открыла, что утратила нечто, об обладании чем мало что знала дотоле, – душу.

Что это такое?.. Легко дать отрицательное определение: это то, что прячется, когда тебе говорят об алгебраических рядах.

А положительное? Похоже, что понятие это успешно ускользает от всяких попыток его поймать. Возможно, что в свое время в Диотиме была какая;то самобытность, какая;то вещая чувствительность, закутанная тогда в потертое от частой чистки платье ее корректности, и это;то она теперь называла душой и вновь находила в цветастой метафизике Метерлинка, в Новалисе, но прежде всего в той безымянной волне худосочной романтики и тоски о боге, которую выплескивала некоторое время машинная эра как выражение духовного и художнического протеста против самой себя. Возможно также, что эту самобытность в Диотиме было бы точнее определить как некую тишину, нежность, благоговейность и доброту, которые так и не нашли верного пути и в той переплавке, что неизменно учиняет со всеми нами судьба, приняли смешную форму ее, Диотимы, идеализма. Может быть, это была фантазия; может быть, догадка о той инстинктивной вегетативной работе, что ежедневно совершается под телесным покровом, который предстает нам одухотворенным обликом красивой женщины; может быть, выпадали лишь не поддающиеся обозначению часы, когда она ощущала себя широкой и теплой, когда чувства казались более проникновенными, чем обычно, когда честолюбие и воля молчали, когда ее охватывали тихое опьянение жизнью и полнота жизни, когда мысли уходили с поверхности далеко в глубину, даже если они относились к самым ничтожным вещам, а события мировой важности отступали вдаль, как шум перед садом. У Диотимы бывало тогда такое ощущение, что она видит в себе саму истину, не прилагая к тому никаких усилий; нежные эмоции, еще не имевшие имен, приподнимали тогда свой флер; и она чувствовала себя – пользуясь лишь некоторыми из многих определений, найденных ею для этого в литературе женщиной гармоничной, гуманной, религиозной, близкой к той глубине самобытности, которая освящает все, что из нее восходит, и делает греховным все, истоки чего не в ной. Но хотя думать обо всем этом было довольно приятно, не только Диотима никогда не выходила за пределы таких догадок и намеков насчет некоего особого состояния, не выходили за них и пророческие книги, к которым она обращалась и которые говорили об одном и том же в одних и тех же таинственных и неточных словах. Диотиме ничего не оставалось, как счесть виноватой и в этом эпоху цивилизации, эпоху, когда доступ к душе как раз и отрезан.

Наверно, то, что она называла душой, было ни чем иным, как небольшим капитальцем способности любить, которым она обладала ко времени своего замужества. Начальник отдела Туцци не предоставлял наилучшей возможности его вложения. Его превосходство над Диотимой было поначалу и в течение долгого времени превосходством старшего по возрасту; позднее к этому прибавилось превосходство человека преуспевающего и занимающего таинственное положение, который не очень;то раскрывается перед женой и благодушно смотрит на пустяки, которыми она занята. И, кроме как в пору жениховских нежностей, начальник отдела Туцци всегда был человеком пользы и разума, никогда не теряющим равновесия. Тем не менее от спокойной ладности его поступков и его костюма, от вежливо строгого, можно сказать, запаха его тела и усов, от осторожно;твердого баритона его речи исходили токи, волновавшие душу девушки Диотимы так же, как близость хозяина – душу охотничьего пса, который кладет морду ему на колени. И как пес чутко и безмятежно трусит за хозяином, так Диотима под строгим, деловым руководством вышла в бескрайнее поле любви.

Начальник отдела Туцци предпочитал тут прямые пути. Его привычки были привычками честолюбивого работника. Он вставал рано утром, чтобы либо покататься верхом, либо, еще лучше, часок прогуляться, что не только служило сохранению гибкости, но и представляло собой одну из тех педантично простых привычек, неукоснительное следование которым как нельзя лучше подходит к картине ответственного труда. И само собой разумеется, что вечером, если они не уходили в гости или не принимали гостей, он тотчас же удалялся в свой кабинет, потому что был вынужден держать свои большие деловые знания на той высоте, которая составляла его превосходство над коллегами и начальниками из дворян. Такая жизнь устанавливает твердые границы и подчиняет любовь остальной деятельности. Как все мужчины, чья фантазия не ранена эротикой, Туцци был в холостые годы – хотя ради своей репутации дипломата он нет;нет да показывался в обществе друзей с хористочками из театра – спокойным посетителем публичных домов и равномерное дыхание этой привычки перенес в брак. Диотима поэтому познакомилась с любовью как с чем;то резким, похожим на припадок, бесцеремонным, чему еще более могучая сила дает волю лишь раз в неделю. Это изменение сущности двух людей, начинавшееся минута в минуту, чтобы через несколько минут перейти в короткий разговор о недообсужденных событиях дня, а затем в ровный сон, это нечто, о чем в промежутках никогда не говорили или говорили только обиняками и намеками (отпуская, например, дипломатическую шутку насчет «patrie honteuse» тела), имело, однако, для Диотимы неожиданные и противоречивые последствия.