книга, которая въелась в память

 "Маленький Бобеш" первая книга, которая въелась в мою память. Вот ее начало:

Бобеш был маленький, такой маленький, что с трудом доставал до дверной ручки. Ходил он в коротких штанишках. Все домашние любили его, а больше всех мать.

Был ясный весенний день. Небо было чистое, солнце пригревало с самого утра. Бобеш вышел из дому поиграть на солнышке и задумался. Куда пойти — в сад или же спуститься к ручью? У ручья ведь тоже хорошо. Там можно на рыбок посмотреть. И потом, вода все-таки прекрасная вещь. Да, надо пойти к ручью. Он бегом спустился вниз, к садику. Смотрит — у ручья уже кто-то есть. Бобеш нахмурился — он хотел тут быть один. На бережку играла девочка. Такой девочки он здесь еще ни разу не видел. Да как разряжена! Словно на праздник.

Бобеш решил пока что напугать ее. Девочка сидела на корточках, спиной к нему. Медленно, потихоньку ступая, Бобеш все ближе подходил к девочке. Вот он уже остановился позади, а она и не подозревала этого. Бобеш увидел у нее великолепную куклу, а возле, на траве, всевозможную игрушечную посуду. Девочка черпала горшочком воду и приговаривала:

— Вот сварим кофейку, моя букашечка, попьешь, а потом и баиньки, будешь спать. Ну-ка, не кричи! А если будешь кричать, мама задерет тебе юбчонку и нашлепает. Лучше перестань и будь паинькой!..

«Как чудно; эта девчонка разговаривает, смех, да и только!» — подумал Бобеш.

Он схватил камешек и бросил в ручей прямо перед девочкой. Раздался всплеск, и ее обдало брызгами.


Потом отчим мне, десятилетнему, сказал, что каждый культурный человек должен прочитать "12 стульев"  и "Золотой теленок". Я прочитал и зауважал его, хотя он и  наказывал меня, когда я мешал ему совокупляться с моей мамой.
После я пошел по рукам. Майн Рид, Фенимор Купер, Жюль Верн. Они имели меня, пока я не взобрался к Андрею Платонову. Он меня покорил. "Возвращение" - это офицер, возвращается к жене и ночью узнает, что она от натуги военной жизни отдавалась какому-то там счетоводу, потому что от забот своих о детях умирала каждый вечер. Офицер ушел из постели, а проезжая в поезде мимо полустанка, увидел дочку свою и сына, стоявших за шлагбаумом. За этот рассказ Сталин наказал Андрея Платонова ссылкой и официальным советским презрением.
Потом я полюбил Фолкнера за гладкость словоблудия, Торнтона Уайлдера за  "Мост короля Людовика Святого", помните, как в Перми, туча человек пришла в Хромую Лошадь", чтобы сгореть там заживо?

Но самый мой любимец - это Роберт Пен Уоррен! Его читаешь, как в борще варишься, вот посмотрите картину маслом из "Всей королевской рати":
Вы смотрите на шоссе, и оно бежит навстречу, прямое на много миль,  бежит,
с черной линией посередине, блестящей и черной, как вар на белом  бетонном
полотне, бежит и бежит навстречу под гудение шин, а над  бетоном  струится
марево,  так  что  лишь  черная  полоса  видна  впереди,  и,  если  вы  не
перестанете глядеть на нее, не вдохнете поглубже раз-другой,  не  хлопнете
себя как следует по затылку, она усыпит вас, и вы очнетесь  только  тогда,
когда правое переднее колесо сойдет с бетона на грунт обочины, -  очнетесь
и вывернете руль налево, но машина  не  послушается,  потому  что  полотно
высокое, как тротуар, - и тут, уже летя в кювет,  вы,  наверно,  протянете
руку, чтобы выключить зажигание. Но, конечно, не успеете.  А  потом  негр,
который мотыжит хлопок в миле отсюда, он поднимает голову, увидит  столбик
черного дыма над ядовитой зеленью хлопковых  полей  в  злой  металлической
синеве  раскаленного  неба,  и  он  скажет:  "Господи  спаси,   еще   один
сковырнулся". А негр в  соседнем  ряду  отзовется:  "Гос-споди  спаси",  и
первый  захихикает,  и  снова  поднимется  мотыга,  блеснув  лезвием,  как
гелиограф. А через несколько дней ребята из дорожного отдела воткнут здесь
в черный грунт обочины железный столбик, и на  нем  будет  белый  жестяной
квадрат с черным черепом и костями. Потом над  травой  поднимется  плющ  и
обовьет этот столбик.
Есть еще много у меня писателей, спать пора. Будьте здоровы!

На фото Роберт Пен Уоррен.