Солнца свет в драгоценных камнях

Рассказ из будущего сборника "Весна в драгоценных историях"

 Даниил Игоревич нисколько сегодня не жалеет о тех потраченных им тяжелых рабочих минутах, часах, днях, неделях, которые все сейчас в этом кольце - все заключены словно внутри драгоценного камня, который блестит на весеннем солнце, пробивающемся сквозь витражные стекла большой старой церкви и пляшущем на плечах его, на белых лилиях, что в корзинах расставлены вокруг гроба, и даже на конопатых теперь, как и всегда по весне, щечках Юлечки, которая все ещё, кажется, улыбается тихо, спокойно - совсем как и в жизни ему улыбалась. Блестит камень радостно так, лучезарно, пока надевает кольцо ей на палец, улыбающийся сквозь слезы в ответ, Даниил Игоревич, и напоминает своим этим блеском ту радость, с которой копил долго так он на это кольцо, зарабатывал на него и мечтал... мечтал - как подарит ей эту дорогостоящую безделушку, которая сама по себе - ничто - но способна, быть может, на лице её будет зажечь счастливую удивленную улыбку - настоящую ценность. Вот... он теперь его, наконец-таки, дарит... Правда не так, как планировал он подарить кольцо это жене - но хоть... хоть уж вот так теперь - что же?.. Чуть-чуть не успел, вот, при жизни. Но... Он не мог знать заранее что случится всё так. Вдовцом быть совсем ещё только недавно - всего-то лишь пару таких немыслимо долгих дней назад - он даже ещё и не думал - казалось: у них впереди ещё множество радостных дней - вот таких как теперь: солнечных, ярких, весенних... Вокруг звенеть будут капели, в лучах апрельского солнца сверкая, а они ходить будут по старому скверику, что возле дома, как с нею ходили обычно, и болтать ни о чем, и смеяться, и улыбаться просыпающимся газонам - сонно, жмурясь выглядывающим из-под белого снежного одеяльца пухового, под которым дремали ещё с поздней осени. Казалось - у них с нею всё ещё будет, хотя и уже было многое. Но... В принципе и теперь Даниил Игоревич не изменил ожиданий своих, и самых радостных, светлых надежд не утратил. У них впереди всё ещё та прекрасная жизнь - самая наипрекраснейшая из тех о которых и мог он мечтать - жизнь на Небе. Они оба верили в жизнь эту твердо, а теперь - она наверняка уже получила своей вере точное подтверждение, а он ещё остается пока - дальше верить один на земле. Но не один тоже - с Богом. А это и главное. И с Юлей в душе. Он будет ходить сам по их с нею скверу и улыбаться весенней земле и весеннему небу в два раза сильнее - за них за двоих. Он будет знать что она улыбается где-то счастливейшей самой улыбкой теперь, и радоваться этому больше чем рад был когда-либо. Его драгоценное самое - эта улыбка. Всё что он делал в последние годы - всё было из-за нее, про нее, ради нее. Он, вот, работал на сто и одной полу случайной работе - каких только не перепробовал - чтобы скопить и на жизнь повседневную, и на это кольцо например, которое Юле - сама бы сказала она, если б он и спросил, ну конечно же, точно не нужное - но столь необходимое ему, как и прочие десятки безделушек, которые он ей дарил до того, во время их долгой супружеской жизни, для того только лишь, чтобы эту улыбку зажечь новым радостным огнем, наделить новою, юною силой. Но Даниил Игоревич всегда сам прекрасно осознавал что он никогда, никогда бы не смог подарить ей улыбки настолько счастливой, насколько Бог может даровать его Юле на Небе - ведь ни один его дар не сравнить со святыми дарами Божьими, которые, по сути своей - вечной и много более глубокой, чем всё что есть здесь, на земле - будут силу иметь в сотни тысяч и... миллиардов, наверное, раз большую, чем сюрпризы его - способную чудно, огромно на душу влиять человеческую. И он точно знает теперь, что его Юля счастлива - так бесконечно, немыслимо счастлива, как никогда не могла бы быть здесь, на земле рядом с ним. А раз она счастлива - то теперь будет счастлив и он. Поэтому плачет сегодня её верный муж, овдовевший внезапно так и неожиданно - больше от счастья, которым и день этот полон как будто бы - ясный такой и чудесный - чем от печали и горя. Нет - он точно знает что если ему в чем-то больно - то больно теперь за себя. За нее же он может лишь радоваться и благодарить Бога, который конечно же ныне его Юлю любит за Даню и дарит ей счастье, улыбку и радость один, пока Дани ещё с нею нет. А кольцо?.. Кольцо тоже не пропадет теперь даром. Да и уже не пропало - оно окупило себя ведь задолго ещё до того, как купил его он, и как даже сумел накопить хоть лишь четверть достаточной суммы. Оно дало стимул жить дальше, работать, не опускать сразу руки когда что-нибудь вдруг не складывалось. Оно держало его на плаву - когда обыденных стимулов: бытовых, серых, блеклых, таких как покупка какой-нибудь бытовой химии (каждый раз в середине месяца - в день когда скидки на всё в магазинах хозяйственных), оплата домашних счетов, закупки продуктов на рынке, и прочие бытовые расходы - чуть-чуть не хватало на то чтобы его приподнять от Земли и внушить настоящее вдохновение на праведный труд, который семье их был так необходим. Когда обыденных стимулов не хватало - он дополнял, наполнял их сиянием, блеском и грацией драгоценных камней и металлов, отблеском лучшей, куда более достойной, свободной и благополучной людской жизни, которую подарить Юле никак не мог в силу своих возможностей, но мог ведь хоть пожелать подарить, и тем самым, ориентируясь на биение, пульсацию жизни порядка чуть высшего - не потерять хоть того ритма деятельности, что жизнь их поддерживала в доступном им - достаточно приемлемом - бедном но и не нищем ещё состоянии. А без того - он всегда рухнуть мог в нищету. Искать подработки - не меньший порой даже труд, чем работать на них. И его часто делать подолгу он мог в холостую как будто бы, но отчаяться и перестать - означало бы точно увязнуть в нужде. Проблемы его со здоровьем всегда не давали устроиться на постоянку. Не брали физически невыносливого, чисто по версии бумаг с анализами, рентгеновскими его портретами и прочая, человека, которому никто не хотел потом больничные вероятные оплачивать или убытки терпеть от его профнепригодности в каких-то моментах. Суд медкомиссий не призывал ведь в свидетели никакие анализы сильной души, что сполна дополняла собой немощь тела. И во внимание никто не брал что приходится на подработках случайных работать намного и больше и тяжелее ему, чем на тех постоянках, которые "слишком уж для него тяжелы" должны быть бы. Но даже и с ними он как-то справлялся. Да, что-то давалось ему нелегко на работах, а что-то - с проблемами. Но одно точно знал Даниил Игоревич: что не даться совсем ему ничего из подворачивающихся под руку видов оплачиваемой и честной деятельности, ну просто не может. Он не имеет морального права хоть что-нибудь "не осилить", из того, что могло бы хоть каплю спокойствия обеспечить жене и ему самому. Он брался за всё. Срывал спину, хромал потом, кашлял подолгу - чего только не было, но всё это было не страшно - вот только бы ни нужда. Нужда в одиночку - не страшно. Нужда вместе с кем-то, кого очень любишь - кошмар наяву. А Юля сама ведь слабее ещё была мужа. Проблемы её со здоровьем не то что бы не позволяли без всяких проблем поработать - но жить даже просто мешали. Она тоже вечно рвалась подработать - но Даниил Игоревич отказывать ей в этом праве не просто был должен - обязан. Потому что - пускай он, допустим, немного на новой работе какой-то своей и надломится - но потом заживет всё опять, что растрескалось, и придет снова в норму - а вот если бы слабой Юляше случилось сломаться - то кажется уж это вдребезги было бы и окончательно. Если дерево где-то надсечь топором - то смола потечет, да рубец образуется, но ведь всё зарастет. И не рухнет от этого дерево. Если так же разок рубануть топором по цветку - он окажется рассечен на две несростимые части, и больше уже его жизнь не вернуть. Даниил Игоревич понимал это. И не разрешал Юле много работать. Ещё рукодельничать разве что дома - и то: чисто чтобы самой интересно ей было хоть чем-то занять себя здесь без него кроме нудных обычнейших дел по хозяйству.
 Да, кольцо, как и другие изящные безделушки, что он в былые ей годы дарил, было стимулом - тем, что скучнейшей тяжелой работе дарило пленительный блеск и азарт, силу, рвение - ведь хоть несколько кратких минут в его долгом рабочем дне, каждый раз на новом месте протекающем, он проводил за работой над этим изящным предметом роскоши, а не над будничным наполнителем продуктовых пакетов. Оно было и напоминанием важным - напоминало оно о том, что как он выделяет хоть часть своих тяжких рабочих минут в каждом дне на кольцо, откладывая немножечко с каждой-каждой зарплаты на него наподобие обязательного взноса - так и в своем каждом дне не забыть точно должен хоть несколько кратких минут, но и сам уделить Юле - вот просто самой ей: её заботам, интересам, переживаниям и открытиям. Ведь это важнее ещё, чем однажды когда-нибудь просто разово получить драгоценную безделушку - во всякий день обязательно, хоть ненадолго, но чувствовать что ты нужен, небезразличен, любим. Мечта о далеком мгновении когда он подарит кольцо, а тем самым подарит ей радость - такую, которой он ради живет - напоминала собой каждый день о том, как он радость её эту любит, и как она сильно ему, Даниилу Игоревичу, нужна, и заставляла не просто задуматься над тем - как он радости может ей подарить хоть чуть-чуть вот уже и сегодня - но и пожелать подарить её тотчас же всею душой. Мгновения с ней вместе - когда они выбирались, вот, в скверик пройтись - улыбнуться осеннему, летнему, зимнему или весеннему солнышку - или вместе читали в дождливые дни - Даниил Игоревич за книжкой, а Юленька за вязанием - или просто молчали с ней, стоя под ржавым крыльцом у подъезда, обнявшись как в старые добрые дни - становились наградой за пресность тех будней, что он проводил вдалеке от нее, и потом уже сами дарили такой почти стимул, как драгоценные Юле подарки - ради них он работать теперь мог и не думая даже, вот, о кольце например, или о какой-нибудь новой цепочке для драгоценной жены - а даже и о простейшем батоне и кефире из ближайшего магазина вспоминая - мог вдохновиться и будничной этой едой, что собой жизнь поддерживала их, а значит - дарила возможность прожить и ещё чуть-чуть этих бесценных - пусть редких и кратких - мгновений друг с другом. В кольце этом, новом - которое он надевает любимой на палец - последний их год. Как, например, год до этого что прошел - в тех сережках что в Юлиной старой шкатулочке так и остались лежать - в той её очень миленькой керамической шкатулочке, что в виде игрушечной карусельки, с подбитым немножечко краешком крышки... И как год тот, что тек лет пятнадцать назад - в той цепочке с кулончиком из янтаря, что она подарила потом своей маме на юбилей с его полного одобрения. Успела... Или как год знакомства их, например, в обручальном кольце, что теперь тоже с нею.
 Что ж?.. Новое это кольцо не успел он ей так подарить, как все те драгоценные счастьем её и немножечко меньше их денежной стоимостью безделушки - при жизни. Но... Даниил Игоревич понимает что, может быть, стало оно для нее подарком нового высшего даже порядка. Не лишь потому что особенно сложно давались ему подработки в последний тот год, и желание ей сделать подарок от этого становилось отчаяннее и острее, чем раньше, звучало уже не как песня о сказке, которую так хорошо представлять, и которой раскрашивать скуку-реальность отрадно, целительно - но как скрежет зубов о той сказке, которую хочет реальность отнять и закрывает в нее дверь с тою страшной, жестокою силой, которую пересилить возможно лишь титаническим, нервным трудом. Нет, не только. Не потому лишь что в это кольцо он вложил больше сил и волнений, чем в несколько прошлых даров вместе взятых. Нет - может быть потому ещё, что и ей воспринять теперь дар этот, может, придется по-новому. Может быть ведь теперь ей кольцо это станет подарком намного, намного более драгоценным - ведь наверняка там, на Небе, приняв в дар от Бога иной, много высшего, чем земной наш, порядка вид зрения, который в реальности также порядка много высшего необходим - Юля сможет увидеть не только лишь блеск драгоценного камушка - и так столь прекрасный и дивный здесь, на земле - но полюбоваться и блеском, и красками, и формами тех светлых, чудеснейших чувств, что испытывал Даниил Игоревич, когда готовил ей этот подарок. Эти чувства - гораздо ценнее земной драгоценности. Претерпевали огранку они и жестокой реальностью и самыми целительнейшими мечтами, что добавляли и добавляли им новые дивные грани и заставляли менять свою форму с одной на другую - с прекрасной на более прекрасной, с возвышенной на ещё более внеземную. Теперь Юля, может быть, смотрит на Даню с Небес, и на это колечко, что наконец-то теперь на её пальце - и улыбается блеску души, что всегда была скрыта за матовым телом, но по сути своей драгоценной сияет не хуже блестящего камня. В оправе его земных дел - она истинный дар: для неё и для Бога.

 Даниил Игоревич плачет, кольцо надевая на руку, которой вязала она для него столько теплых шарфов, свитеров, что его грели там - вдалеке от неё - и так много вязала мгновений - бесценных - когда эту руку держал он в своей и так чувствовал что никогда уж теперь не замерзнет. Так много раз эти руки касались его головы или плеч, словно матери руки - жалеющей, согревающей, любящей. Так много раз он мечтал чтобы руки её стали когда-нибудь и по правде, действительно материнскими - это была, вообще-то, её, Юли, раньше мечта, но её разделил он с ней полностью, и теперь уж была она словно родная ему - столь любимая. Но... не случилось. Её руки гладили только лишь камень - холодный и гладкий - на кладбище в дальнем углу, с одной датой - рождения и смерти - и с выбранным столькими их разговорами и мечтаниями, именем Танечка. Её глаза с материнскою нежностью падали только лишь на цветы, что у камня - всегда, всегда свежие... Цветы были, кстати, ещё одним стимулом. Но о нем вспоминать даже было нельзя на работе - а не то что уж думать специально. От стимула этого мысли всегда уносились куда-то совсем от Земли далеко, и руки теряли способность со тщанием выполнять непосредственные их задачи. Для стимула что приходит на ум и тебя вдохновляет к земных получению благ - нужно тоже земное: что здесь остается, как это кольцо, хоть частично. Цветы же... цветы увядают и тоже, наверное, уходят на Небо - цвести уже вечно в саду вокруг домика их крошки Тани.

 "Ты поцелуй от меня там Танюшу... - тихонечко просит у Юленьки про себя Даниил Игоревич, - Передай что скучаю. И очень... и очень люблю."

 В церкви пусто. Совсем никого. Они были одни долго в мире - с ней только вдвоем - и теперь вот одни... В церкви тихо, светло. Солнце льется сквозь витражи, а священник, уже отслуживший последнюю Юлину службу на этой земле, очень тихо задумчиво ждет в стороне, пока двое не попрощаются - в этот раз уж не до скорой земной теплой встречи они попрощаются, как это бывало раньше - что вечером после работы должна будет вновь наступить, или утром - когда он в ночную - но до новой: чудеснейшей и счастливейшей встречи там, в Небе, которая будет прекрасней ещё, если только он здесь, без нее, не собъется с пути, чем все те, что у них уж и так жили в памяти как чудеснейшие из возможных. Священник тихонечко ждет, и носильщики тоже - они за дверями беседуют, в церковь не входят. Хор певчих уже собирается только, и шум их возни - приглушенной насколько лишь можно - звучит как бодрящие звуки из жизни - той жизни земной, суетливой как прежде, которая ждет его здесь, без нее, но всегда будет течь теперь так - как раз так: как далекие отзвуки где-то вокруг, в то время как прямо здесь, перед ним - её руки, лицо, и немыслимо чистый, прекрасный, счастливейший солнечный свет...

- А можно я тоже?.. Дяа-аадь?.. - узнал голосок совсем рядом, похожий на ангельский своей детскою нежностью и чистотой.
 Даниил Игоревич оглянулся на голос и улыбнулся стоящей здесь, рядышком, девочке лет семи где-то, в весенней, ещё полу теплой одежде тонов, что похожи на краски цветения, которое в этом году ещё не началось: здесь и вишни, и сливы, и яблоньки, и сирени. Да и в косичках цветочки - на детских заколочках. Вот так вот мечтали они одевать и свою с Юлей дочечку...
 Вот только откуда здесь эта весенняя девочка? Сама столь поистине юная - до глубины её чувств, вся насквозь, как по личику видно - как лепесточки весенних цветов.

- Что можно?.. - узнал, улыбаясь ей ласково Даниил Игоревич, - Привет, кстати...

- Привет. Можно я тоже колечко ей подарю?

- Колечко?.. - сказать что он потерялся и перестал улыбаться от странной волны новых чувств, что внутри всколыхнул этот чистый, наивный вопрос - ничего не сказать.

- Да. Даже два я могу... Вот - у меня есть мое - я из бисера сделала на мастер-классе, и мамино - то что мы ей подарить не успели. У Вас ведь любимая тоже к Богу уходит?.. - Даниил Игоревич растерянно кивнул, на девочку глядя глазами огромными уж и так от удивления, а теперь и ещё чуть-чуть больше расширившимися - чуть ни до предела - чтоб не заплакать при девочке, - Вот... У нас мама тоже так к Богу ушла. Только мы ей кольцо подарить не успели... с папой. Мы долго мечтали, как маме подарим, копили с ним, в магазине всегда подходили смотреть - не купили ли. И почти уже накопили, когда мама к Богу ушла. Мы решили потом всё равно ещё с папой купить маме это колечко, но только хранить я его пока буду, на память о ней. А теперь - раз и Ваша любимая тоже уходит на Небо - то может быть там она передаст моей маме кольцо?.. Мы очень хотели ведь маме его подарить с папой... А это - а это вот я сама сплела: оно на ниточке сделано, и на ней, видите, бусинки... бисер. Я тоже бы маме хотела его передать - чтобы она посмотрела как я, вот, плести научилась... Ей интересно, наверное, на Небе там это увидеть. Она будет рада... Хотя папа мне говорит, что она и так видит, но...

- Ну конечно же она видит... Конечно... - Даниил Игоревич, осознав что до ужаса хочет заплакать и девочку эту обнять - сделал то и другое, чтоб ей и не видно было даже как дядя какой-то ревет. Зачем это ребенку?.. - Конечно... Спасибо... тебе... огромное. - постарался как можно более веселым, но жутко дрожащим голосом поблагодарить он, - Но... не надо... не стоит, дорогой, хорошо?.. Мама и так ведь всё видит. И ей будет даже приятнее если колечки останутся у тебя, милый, ладно?.. Хорошо? - отпустив крошку посмотрел ей в глаза Даниил Игоревич, справившийся вот теперь уж с эмоциями, - Потому что она видит то, как ты любишь её, как ты хочешь подарок ей передать, как ты помнишь о ней - и от этого рядом с тобой эти подарочки только ценнее для мамы становятся, понимаешь?.. Не нужно их отправлять тебе сами. Она будет с Неба тогда на тебя любоваться: какая красивая ты в двух колечках... Ну, или пока ещё только в одном, да?.. А потом - когда вырастешь - то и в мамином. Для нее ты как раз - самый ценный подарок, малыш, понимаешь?..

 И девочка кивнула.

- Да, папа так тоже всегда говорит. Но просто... Вы ведь тоже кольцо отдаете?.. А зачем же тогда?

- Ну... - задумался Даниил Игоревич, - Не знаю. Наверное мне просто некому было его в мире больше отдать. И поэтому я и решил подарить его, все-таки, Юле... это жена моя - Юлечка... А если б была у нас доча - такая как ты, то... отдал бы колечко, наверное, ей. Потому что и Юля моя тоже это кольцо с Неба видит, где бы оно ни было, и лучше даже ей, радостней, видеть наверное было бы как оно, вот, на солнышке вешнем блестит, и кого-нибудь радует, а не просто... - Даниил Игоревич задумался и через силу сглотнул. - Да, это наверное лучше. Я просто не знал никого, кому можно доверить его в мире было бы... Понимаешь? Кто... кто точно знал бы - какое оно драгоценное, потому что её оно, Юлино, и берег бы, на солнышке где-то носил, чтоб и этот кто-то, и она с Неба ему радовались. Хочешь - я вот тебе его подарю? Ты будешь следить за ним, не терять, и радоваться ему?.. - улыбнулся он очень растерянно весеннему ребенку.

- Ну... да. Если нужно. Если совсем никому больше... некому... то я могу. - ответственно и серьезно пообещала малышка.

- Ну отлично. Тогда... - Даниил Игоревич приготовился с пальца любимой снимать свое дорогое кольцо, но чтоб разрядить обстановку и самому сильно так уж не волноваться сейчас, узнал ещё, насколько только мог беззаботным голосом, - А тебя как зовут? - и к кольцу протянул руку, внутренне сомневаясь как маленький - а не обидится ли на него теперь Юля?..

- Таня.

- Таня?.. - Даниил Игоревич замер так, как и был, с колечком в подушечках пальцев, и обернулся на девочку, разглядывая её как несуществующую, - Та-аанечка... Это очень... красивое имя. И девочка ты сама - тоже... Очень красивая. Молодец... Та-ня... - себе самому повторил имя Даниил, снимая увереннее кольцо. - Вот, держи. - передал Тане камушек в серебристой оправе, а руку Юлину уложил очень нежно обратно и поцеловал. Пусть останется хоть поцелуй его вместо колечка. - Танечка, а тебе сколько лет?.. Где-то... - ком в горле встал.

- Мне семь. С половиной.

- Семь... - Даниил Игоревич закрыл глаза и отвернулся.

- Я буду беречь очень Ваше колечко. И очень хранить. Пусть Ваша Юля, как мама, знает что оно где-то в мире гуляет, а не просто лежит. Я его буду брать с собой и в театр, когда мы пойдем - мы ходили зимою вот с папой на елку - и в цирк. Мы ещё хотим очень поехать потом летом к морю - там отдохнуть. Я его тоже возьму: и на море оно побывает. А... Вы очень красивые с ней - оба... с Юлей. Я подошла и смотрю - вы как принц с ней с принцессой. Со спящей красавицей... Вот, как будто сейчас поцелуете, а она и проснется.

- Ну или как с Белоснежкой, да?.. - разулыбался дитю Даниил Игоревич.

- Да. Но больше похоже - со спящей красавицей. А папа мою маму русалочкой называл часто. Они тоже очень красивые - как из мультика.

- Здо-оо-орово... А ты сейчас с кем? - огляделся вокруг наконец Даниил Игоревич, - Ты наверное потерялась?

- Да. Видимо. - констатировала с неоднократным кивком головы девочка, оглядевшись по сторонам сперва тоже. - Но меня скоро найдут. Потому что всегда меня папа находит - и в магазине нашел в прошлый раз и на площади... Я уже знаю и не боюсь. А в первый раз очень боялась, когда потерялась. Но там ещё лошадь на площади просто была, и я всё боялась её, потому что она бьет копытом и фыркает. А без лошади было бы лучше... Мы на могилу сейчас просто к маме ходили, и я заблудилась пока папа с ней говорил. Он всегда с ней чуть-чуть говорит без меня, когда я поздороваюсь и поболтаю... Я думала я вернусь сейчас сразу. А вот как стала уже возвращаться - так не туда. И Вас, вот, нашла.

- Таня?!. - в этот момент крикнул запыхавшийся испуганный молодой человек из дверей, на секунду остановился там, оглядел пространство и, видимо найдя Таню здесь хоть глазами, уже успокоился чуть и скорым шагом зашагал по кладбищенской церкви к ребенку.

- А вот и мой папа. - улыбнулась Даниилу Игоревичу Таня, - Я ведь и говорила: он точно меня теперь снова найдет. Жалко только что испугался опять. Сейчас будет ругаться...

- Тань, ну ты как здесь?.. Не отвлекай хоть... Простите пожалуйста... - извинился потихоньку перед Даниилом Игоревичем подошедший наконец молодой папа в расстегнутом длинном пальто, к которому, черному, липли пылинки какие-то светлые, по-весеннему вездесущие, и рифмовались премелодичнейше с ранней его сединой в волосах.

- Да нет, ничего. - улыбнулся в ответ Даниил Игоревич, - Всё хорошо. Таня очень боялась что будут ругаться. Вы не ругайтесь пожалуйста... - подмигнул он ей дружески, - Она у Вас умничка. И Вас очень любит. И маму...

- ...Не буду ругаться. - растерянно выдохнул молодой человек, - Но Вас отвлекают в такой вот момент... Извините ещё раз пожалуйста. Не уследил за ребенком. Соболезную...

- Да ничего... Спасибо... Даже лучше... спасибо, наоборот, Вашей девочке, что подошла. Очень... кстати. Простите?..

- Да?

- Я не мог бы Ваш телефон записать, если Вы только не против? Хотел бы когда-нибудь пообщаться и с Вами и... Да и с Таней когда-нибудь тоже - тем более что... Она теперь назначается хранителем важной ценности, которую тоже захочется мне повидать. Если Вы не против... - улыбнулся Даниил Игоревич.

- Да, конечно... пожалуйста. Я Вам визитку свою даже дам. - полез поскорее в карман молодой человек, - Вы... Звоните когда захотите - поговорим, может встретимся... обязательно. Тань, это что это за такая важная ценность, что тебе доверили? Выпросила что ли что-нибудь у дяди?.. - беспокойно узнал он у девочки, которую снова за руку покрепче взял после того как отдал незнакомому вдовцу свою визитную карточку.

- Нет, не выпросила. - ответил за нее Даниил Игоревич по-доброму, - Просто... Взяла ответственность за... очень ценную вещь. Я думаю Таня Вам лучше расскажет, ну или потом, когда поговорим - я сам тоже. Сейчас просто... я просто, видите ли, уже здесь давно... Думаю надо... - он с большим трудом вдохнул глубоко и сглотнул, оглянувшись на Юлю, - Людей отпускать. Ждут... там... - кивнул в сторону дверей. - Пора уже...

- Да-да, понимаю... - приготовился Таню уже уводить молодой человек, - Я позову может быть?.. По пути?

- Да, спасибо большое. - кивнул тревожно Даниил Игоревич.

- Хорошо... Ещё раз мои соболезнования. - кивнул молодой человек. - Надеюсь... она уже с Богом.

 Даниил Игоревич в ответ на это утвердительно кивнул с благодарностью и слезами, к ресницам подступившими, и снова впился скорее глазами в лицо - такое родное, такое бесценное, такое... Которое вот-вот уже нужно будет отпустить навсегда... До новой встречи конечно же. Папа с дочкой тихонечко стали, попрощавшись ещё раз, сзади него уходить, а Даниил Игоревич вдыхал это лицо, надышаться пытаясь им так, чтоб хватило ему до конца земной жизни. Мгновение самое последнее, когда его видел, постарался запомнить особенно остро - как электрический молнии мощный разряд впустить в сердце, чтобы он там на нем, как на дереве, выжег свой высший, важнейший узор, и закрыл вместе с подошедшим носильщиком крышку. Как сильно хотелось бы снова открыть... и никогда, ни за что больше не закрывать... Но... конечно же надо. Он видит лицо её ведь всё равно - и сейчас, через крышку. И через толщу земли будет видеть - как здесь, как живое - такое нежное и красивое, такое любимое и любящее. Всегда, всегда будет видеть...

 Они вышли на кладбище, и от солнца сначала пришлось чуть-чуть даже зажмуриться Даниилу Игоревичу - оно-то и в церкви сегодня немыслимо было ярким - а уж на улице... холодное, ясное всё ещё в чем-то по-зимнему, но с тепленьким желтым весенним румянцем на щеках-лучах - похожим на рыжую пудру-пыльцу что упала с тычинок весенних цветов. Шагает за гробом по кладбищу Даниил Игоревич - улыбается вслед своей Юле и знает - что не под землю уходит она в самом деле теперь, а на Небо - а значит, как ни тяжело это всё: но ведь ей Там легко, а значит и он улыбаться ей должен, как ясному вешнему солнышку. Идет, улыбается, и на землю вокруг сам похож - седина на не старой ещё голове, с волосами землистого цвета так смешанная, словно тает опушка из снега на спящем газоне, морщинки на влажном лице - словно трещины в вешней земле, что смочила капель, и душа, что свою пережить теперь пробует зиму, и знает что будет весна - уже близко, уже согревает своим нежным, ласковым, торжествующим о Небесной Стране впереди, вешним солнцем...