Главы из современного романа Достигаторы

1
Костя

Я подключился на звонок в две минуты. Эйчарка говорила, что меня придут собеседовать технический директор и два тимлида разработки, которые ищут сеньор-разработчика в команду. Все четверо уже ждали меня в гугл мите.
Трое с камерами, а я и один тимлид без. У того, что тянет на сорок, редкие волосы, слишком редкие (когда поворачивается, я вижу, как просвечивается его розоватая макушка). Этот — точно техдир. Он здесь старше всех. Другой же, который тоже в очках, но с толстыми квадратными оправами, весь в мелких осветлённых кудрях, наверное, тоже один из тимлидов. Он ведёт себя так, словно собеседовать будут его, он слишком много поддакивает сорокалетнему.
Эйчарка хмурит брови. Они у неё такие же чёрные и толстые, как оправы у того кучерявого. Наверное, стрессанула, опасаясь, что я не явлюсь на встречу. Она говорила, что меня заочно уже отобрали в два проекта этой компании: первый — что-то связанное с финансами, там американский инвестор, другой — какая-то внутренняя платформа саморазвития российского банка. Мне, конечно, хочется туда, где американский инвестор и финансовая сфера: кажется более перспективным, ну и денег в этой сфере больше, конечно.
Лысеющий техдир говорит, что он Паша и переходит к рекламной заставке про компанию. Впрочем, забегая вперёд: он не рассказал на встрече ничего такого, чего бы я не прочитал про их компанию в интернете.
— Мы международная компания. С нами работают заказчики со всего мира, а головной офис DataGroup в Нью-Йорке.
Этот Паша с такой гордостью говорит про свою компанию, что мне начинает казаться: созванивается он из Нью-Йорка, вот прямо сейчас смотрит на глянцевые штыки офисных центров. Но потом он всё-таки добавляет кое-что такое, что морок рассеивается:
— Изначально наша компания питерская. Питерский офис был первым. Офис А-класса. У нас тут все удобства, спортзал, массажный кабинет, много разных плюшек. Алёна сказала, что ты хочешь работать из дома. Но нашим ребятам всё-таки больше нравится быть здесь, всем вместе, — он кивает головой в соседние окошки, как будто знает, что у меня на экране он зажат между кучерявым и чёрным квадратом, подписанным dmyurch.
Я открываю рот, чтобы прокомментировать насчёт офиса. Я знал, что будут заманивать, все хотят сотрудника в офис. И у меня даже был заготовлен ответ: что-то типа того, что я люблю работать в тишине, а офисная атмосфера меня отвлекает, но Паша меня перебивает:
— Сразу вопрос, можно? Почему ты решил уйти из этого… как это (он порыскал взглядом по экрану, видимо, в поисках моего резюме)... ну, оттуда, где сейчас работаешь? Что именно тебя там не устраивает?
— Я понял, что дорос до более сложных задач, — как-то слишком по-детски прозвучало, и поэтому спешу добавить: — я имею в виду, до большей ответственности. Мне уже хочется влиять на бизнес-решения, а не просто писать код.
Я вру. Но не то чтобы сильно. Как-то так оно и есть: я хочу международные проекты, я вижу в них большие перспективы. Кстати, мой разговорный английский, в отличие от письменного, вполне норм. В моей компании грейд повышать мне не торопятся, так как тогда бы пришлось и платить больше, а у них сейчас с инвестором и так какие-то сложные переговоры; может, вообще закроются к лету.
Работа на западный рынок, грейд, ответственность — это всё да, но основное, то, о чём я почему-то стесняюсь сказать, это зарплата в долларах.
Однажды мне случайно попалась ведомость. Объясняя, почему мне не могут поднять часовую ставку, Артём Онегин, мой нынешний тимлид, расшарил таблицу с данными сотрудников, и так я узнал, что у меня оклад действительно по верху вилки, и ещё, что у Онегина в месяц — около ста пятидесяти чистыми.
Моей зарплаты нам на троих — с Юлей, Ульяной и арендой однушки в Приморском районе — уже едва хватает.
Булькающие звуки. Зум барахлит? Нет, кажется, техдир усмехнулся. Он, наверное, часто слышит про бОльшую ответственность и про желание решать значимые бизнес-задачи. Для него это ничего не значит. По факту — всё всегда упирается в деньги.
— Хорошо, погнали дальше. Управленческий опыт есть? — продолжает Паша.
Ответ на этот вопрос я тоже приготовил. Эйчарка говорила, что в проектах ждут, что сеньор будет отвечать за развитие разработчиков и готовить пул задач, в том числе тестировщику, потому что тимлиды здесь больше погружены в коммуникации, они много общаются с клиентами. И я не могу поверить, что чёрный квадрат тоже. Но, возможно, я ему просто неинтересен, просто досиживает встречу.
На прошлой работе я был одним из двух мидл-разработчиков, но проект развёртывал полностью сам. Чуть позже взяли второго, и я фактически был ему наставником, так что, считайте, я руководил. Если так, то всё, что я отвечу сейчас, и не враньё совсем:
— Да, опыт есть. Я развёртывал проект в одиночку, так что всё — и инфраструктура, и выбор технологий — всё было за мной. Но потом подключили второго разработчика, и я смотрел его код, делал ревью, всё такое.
— Понятно.
Паша больше не улыбается. Видимо, понимает: я не преувеличиваю свой опыт, всё так и есть: скудно. Может, как бы и хрен с ним? Командность — не моя сильная сторона, зато у меня до хрена опыта.
Потом он мне задаёт пару вопросов про текущий проект и про предыдущие два. Всякое техническое. Мне есть что рассказать: всё-таки пять лет в разработке, даже семь, если считать сайты, которые я делал в институте, плюсом моё профильное образование.
Паша отключает камеру, Алёна вздрагивает, но он сразу появляется снова и говорит:
— Да, вот... Я это… Мне надо на другой звонок… Как я понимаю, английский без проблем… Алёна проверила? Алёна проверила… (эйчарка не успевает включить звук, а когда включает, уже поздно, утвердительно давится словом). На этой позиции вы будете в подчинении у Сергея Анохина. Серёж, от тебя вопросы? Я вернусь, если быстро закончу в другом месте. И если вы тут ещё будете, я подключусь. Всё, адьйос, ребятки.
Кучерявый с блондинистой завивкой, видимо, и есть Анохин Сергей. На вид ему не больше двадцати пяти — двадцати семи. И он уже тимлид. С детского сада карьеру начал строить? Последние десять минут он всё с кем-то переписывался, улыбаясь в экран. Возможно, с тем же чёрным квадратом. Возможно, смеялся надо мной. Не профессионально, я считаю. Но как бы пофиг. Главное, что в DataGroup у меня будет больше возможностей для роста, больше денег. Это аутсорс, постоянно запускаются новые проекты, в каждый потребуется тимлид. Рано или поздно мне дадут команду. Думаю, стану лидом к тридцати, что в целом будет логичным трэком.
Сергей предлагает лайв-кодинг, спрашивает: готов ли я прямо сейчас. Конечно, говорю, готов, хоть и ненавижу писать код перед другими, особенно если этих других много. Я представляю, что ДимЮрч давно спит, плотно укрытый своим чёрным квадратом, а эйчарка в любом случае ничего не поймёт (она, кстати, мне кажется, недовольна, что собеседование перевалило за полтора часа, чернильные брови стоят домиком).
После лайв-кодинга Сергей говорит тоном, который меня успокаивает:
— В целом мне всё понятно. От меня будет последний вопрос, — короткий смешок: — Я понимаю, что все уже хотят обедать.
Никто не реагирует на его смех. Сергей задаёт вопрос.
— Какой за последнее время… например, за последние полгода у тебя был профессиональный челлендж? Можешь, если хочешь, сразу несколько назвать.
— Челлендж? — я не верю, что мне снова приходится на этот тупой вопрос.
На каждом собеседовании спрашивают про этот челлендж. Что такое челлендж, если не обычная рабочая задача? Всегда ведь нужно разбираться, вникать, гуглить. Меня трясёт, я даже не понимаю, что в этом вопросе такого бесячего, но для меня он звучит так же, как если потереть пенопластом о пенопласт.
— Ну да, челлендж, — спокойно отвечает Сергей. — Челлендж — это когда ты не знал, как сделать, были сложности, но в итоге ты нашёл выход. Какой-то нестандартный кейс можно.
Вся моя работа — челлендж. Работать с двухлетним ребёнком дома. Работать, когда спал всего два часа. Жить на десять тысяч рублей в неделю семьёй. Но этот Сергей явно хочет от меня другого ответа. Не зря он решает объяснить мне это слово «челлендж». Думает, что я не понимаю его значения, хотя на эту позицию требуется разработчик со свободным английским. Мой английский, конечно, всё ещё не свободен, но значение челленджа я уж понимаю.
— Ну-у… — начинаю я. — Например, в текущей компании надо было написать сервис аутентификации и вписать его в общую архитектуру микросервиса. Я не знал, как это делается, ничего про аутентификацию не знал. Я погуглил и сделал. Как-то так.
Сергей кивает, видимо, в его картине мира это засчитывается за челлендж. Говорю же: тупость.
— Огонь, — говорит он и ошарашивает мне следующим вопросом. — А за что ты любишь «Питон» вообще?
— За что люблю?
Улыбаюсь. Извините, трудно держаться.
— Ну да, — он словно и не понимает странности своего вопроса. — Почему ты выбрал этот язык?
За что можно любить язык программирования? Очередная тупость. Я не люблю «Питон». Мне всё равно, на чём писать, лишь бы платили. Но Сергей, я уверен, ждал другого ответа. Его глаза горят огнём бешеного энтузиазма. Я не могу его разочаровать, тем более, когда я так близок к офферу, а я чувствую, что близок.
— Ну-у… — это «ну» — слово-паразит, привязалось и не отвязывается. — За что я люблю питон? Люблю за то, что это очень применимый язык, в смысле, что любой проект можно развернуть и запустить минут за десять, плюс отсутствие типизации.
По его довольному виду я догадываюсь, что попал в сердечко.
Сеньор-разработчик в «DataGroup» — вторая вакансия, на которую я прохожу собеседование. Да и по первой мне ещё отказ не прислали, но эта вакансия всё-таки лучше. Значит, надо постараться: лучше врать.
— Мы делаем приложение для одного американского банка, команда мультинациональная. В основном из Америки, но дизайнерка, например, из Индии. Проект только начался, есть возможность внести большой вклад, повлиять на продукт. Мне кажется, ты отлично впишешься.
Я киваю. Если меня возьмут, больше никаких займов у мамы. Выйду и расскажу Юле. Она, наверное, будет в шоке, что я так быстро нашёл место. А ведь меня и со старого не выпихивали. И ещё с первого собеса могут написать. Я востребован. Даже страшно от того, насколько я классный.
— Может, ты хочешь как-то проинтервьюрировать нас? Что-то своё спросить? — в очках Сергея два белых экрана.
Я смотрю на другие окошки: ДимЮрч не подаёт признаков жизни. Не удивлюсь, если он давно свалил с созвона, эйчарка решает свои дела: лоб морщится, и губы-пельмени превратились в манты, печатает.
Сергей, наверное, решил, что я стесняюсь спрашивать, подбадривает меня:
— У нас компания с нулевой терпимостью к токсичности, мы максимально горизонтальные. Нашу компанию можно смело назвать бирюзовой. Каждый важен, понимаешь?
Надо будет Юле рассказать, это смешно, ей понравится. Думаю, было бы неплохо спросить у Сергея этого: а какой челлендж был у тебя за последние полгода?
Он бы сказал что-то вроде: была у меня вот такая задача, и я её так-то решил. А я бы ему: и в чём собственно был челлендж? А он: ну как, были определённые сложности.
Но?.. — говорю ему.
Но, — к примеру, отвечает он, — я погуглил, разобрался и сделал.
И тогда я его добиваю: так, а челлендж в чём?
Конечно, я ничего такого не спросил. Сказал, что много всего узнал про компанию, когда готовился к собеседованию, и компания произвела на меня приятное впечатление, и я был бы рад стать её частью. Хорошо я сказал.
Сергей кивает: «они» посоветуются и свяжутся. Хотя мне уже и так всё ясно.
Отключился и понял, что воняю как пёс. Нужен был душ и сменить футболку, но сначала всё же спросить у Юли, как там у них дела. Я стараюсь не оставлять её одну с ребёнком надолго, ей это трудно. К тому же она пока чувствует себя не слишком уверенно на новой работе. Работа редактора, конечно, для неё не в новинку, с текстами она работает не один год, но в этот раз всё по-другому: теперь она UX-писатель, делает тексты для их мобильного приложения.
Ульяна ходит в садик на полный день, но вот уже две недели сидит с соплями дома. В сад её такую не пускают, хотя я не вижу никакой проблемы. Все дети там сопливые.
Когда нас с Ульяной развернули на входе (детсадовская врачиха), я заметил, как у мальца, который, судя по всему, прошёл врачебную проверку, сопля из носа сползла до нижней губы. Но доказывать что-либо было уже бессмысленно: это хороший частный сад, и у них там всё чётко. Если бы это не касалось Ульяны и нашей с ней несчастной работы дома, то я был бы даже рад такому внимательному отношению персонала.
— Что у вас? — спрашиваю Юлю.
Она сидит в нашей единственной комнате на кровати, на коленях — ноутбук, голова впечаталась в подушку, тёмные волосы собраны сверху, она называет это дулькой. Постоянно норовит их обрезать, уговариваю всякий раз отращивать. Она и сама хочет отращивать, но говорит, что неудобно. Я заметил, что она всегда стрижёт волосы коротко, когда выходит на новую работу.
Улыбаюсь, потому что меня разрывает сказать ей про собеседование.
— Как видишь, — мрачно кивает на Ульяну.
Светлые прямые волосики стоят кверху, наэлектризованные, над красным от крика лице дочки. Ульяна в состоянии полускатывания с кровати на пол, футболка задралась до подбородка, памперс, наверное, уже полный. Меня смешит этот безобразный вид: дочке явно осточертело в такой маленькой комнате. Почти всё пространство здесь занимает двуспальная кровать, и вокруг неё уже укладывается всё остальное: комод, шкаф, детская кровать. Мы спим, работаем, едим в кровати, и даже Ульяна там проводит почти всё время. Наша кровать была обписана бесчисленное количество раз, и, кажется, уже пованивает.
«Дере-деревяшки, кубики-кругляшки. С ароматом стружки тёплые игрушки. Деревяшки, тук-тук-тук. Деревяшки, бум-бум-бум».
Я пьянею от громкого звука из дочкиного ноутбука и от повторяющегося припева. Ульянины детские песни — как сосед с вечным ремонтом. Я вынужден приспосабливаться к тому, к чему приспособиться в принципе нельзя.
Я вам расскажу, как это происходит: сначала ты злишься, не можешь ни посмотреть ничего, ни послушать, ни поспать, а потом тебя вдруг выбрасывает в другое измерение, словно ткань привычной реальности рвётся, и ты оказываешься в каком-то собственном тумане. Не знаю, понятно ли говорю, я не мастер изящной словесности. Так вот, мне кажется, это способ психики адаптироваться к пытке: выключиться из реальности, чтобы не сойти с ума. Даже весело становится в какой-то момент, и самая последняя стадия — ты начинаешь подпевать.
— У меня в полтретьего созвон, ты мне дашь созвониться? — спрашивает Юля, уже как-то нервно.
Лицо её одновременно изображает скорбное принятие и злость на себя, на меня за то, что всё не так, как хотелось, что всё так трудно. Я всегда чувствую вину, когда Юля в таком настроении.
— Конечно. Я её заберу, — я иду к компьютеру Ульяны, чтобы сделать тише, но дочка наваливается на клавиатуру всем телом, чтобы не дать мне это сделать. Крышка ноутбука под её пухлым тельцем хрустит и раскладывается плашмя.
— Блин, — говорю я.
— Я с ней ничего сделать не могу. Она просто включает громкость на всю, и у меня даже сквозь наушники пробивает эта песня. Мне плохо.
— На кухне тоже слышно было, — отвечаю, проверяя, сможет ли крышка ноутбука после такого стоять самостоятельно.
Это старый Юлин ноутбук. Мы его отдали дочке под мультики. Юле купили новый в рассрочку, когда она в начале года выходила из двухлетнего декрета.
Если этот сломается, новый мы купить Ульяне не сможем. Я даже себе не меняю, хотя экран то и дело выключается, стоит только потрогать крышку. Кстати, в вакансии DataGroup написано, что выдадут корпоративный. Это хорошо, и надо бы не забыть сказать про это Юле.
— А как она в дверь колотила, пытаясь к тебе попасть, ты слышал? — Юля улыбается.
Этот абсурд дико смешит её. Ночами, когда вспоминаем, как продержались день, смеёмся, бывает, до слёз.
— Не-а, — я отвечаю весело, я рад, что Ульянин ноут всё-таки продолжает работать, и просить у мамы денег на новый ноут не нужно. — Завтра попробуем опять в сад сдать. Если не примут, тебе придётся отпроситься у Киры. Или я могу остаться и посидеть с Ульяной, а ты можешь в офис сама съездить. На такси. Если хочешь, конечно…
— Как ты себе это представляешь? — Юля недовольна. — Нет-нет, я лучше отпрошусь у Киры, и лучше на всякий случай сделаю это сегодня, заранее, чтобы не писать ей утром.
— Да, это правильно, — отвечаю, а сам думаю, что не хотел бы, чтобы Юля ехала одна, но зачем-то сам ей это предложил. — Я думаю, что Ульяну завтра всё же примут.
Ульяна поднимается с пола и прыгает на кровать. Она больше не хнычет. И сопли присохли к подбородку, кожа там заметно шелушится.
По вторникам и четвергам мы ездим в офис «Игрошколы». Эта Юлина Кира за то, чтобы вся команда сидела в офисе, так они якобы сплочённее и опыляют друг друга идеями. Но мы с Юлей решили, что через полгода работы она попросится на полную удалёнку, и нам не придётся больше пиликать через весь город в Московский район. Такие дни выжимают меня, я на следующий день даже в туалет сходить не могу. Не знаю, от чего: от сидения в пробке или от сидения в «Игрошколе» (работаю там, пока жду Юлю). Возвращаемся мы всегда после восьми. Хорошо ещё, что сад частный, и можно договориться.
— У тебя как? — спрашивает Юля, а сама с серьёзным лицом читает с экрана ноутбука и потом ещё начинает печатать. Она едва меня слушает, даже не подозревает, как я сейчас её обрадую.
— Ну-у, хорошо в целом.
Хотелось объявить иначе, но теперь даже стыдно радоваться — Юле так тяжело.
— Ага, ну ты не расстраивайся, если что, — отвечает. — Это всего лишь третье собеседование. Поиск работы — дело не быстрое. Да и тебя со старого никто не выгоняет.
Потом вскрикивает. Вдруг подаётся вперёд, даже ноутбук с её коленок слетает на кровать:
— Чёрт! Кость, комп!
Оказывается, что, елозя по кровати, Ульяна стала соскальзывать на пол и так потянула за собой плед, которым была накрыта кровать. Ноутбук, который стоял на пледе, понятное дело, рухнул на пол. Кровать у нас низкая, так что дочка, слава богу, не ударилась, но ноутбук приземлился неудачно. Я думаю, что он больше не оживёт: экран стал чёрным, только песня из «Деревяшек» продолжала орать.
— Дурдом, — вздыхает Юля и, переползая кровать на четвереньках, прибавляет: — Всё, я на кухню. Наслаждайся.
Я иду следом за ней, чтобы забрать с кухонного стола ноут. Потом ложусь на кровать с ним, скручиваюсь как креветка. Ноутбук идёт на живот, в специальную складку под ним (как нарочно для этого придуманную). Ульяне ставлю этих долбанных «Деревяшек», знаю, что не полезно, но она ничего другого, как назло, смотреть не хочет. Втыкаю наушники и тогда замечаю на почте сообщение.
Мне сделали оффер. Всё, как я и думал, только объявили быстрее, чем я ожидал. И часа не прошло. Хорошо, что не стал выпендриваться насчёт челленджа. Хорошо, что наврал про любовь к «Питону».
Я счастлив, целую дочку. Цель достигнута: я снова зарабатываю в полтора раза больше Юли.

2
Юля

«Запрос на подключение. Требуется разрешение организатора конференции». Слева крутится синяя змейка. Справа — я. Поправляю волосы: перекладываю пряди слева и на макушку, это добавляет объёма. Никак не могу приладиться к новой стрижке. Мальчиковая слишком. Но зато так, что ли, профессиональнее выгляжу.
Кира опаздывает. В животе бурчит. Хочется пить, но если встану, а она придёт, будет странно, стрёмно. Потерплю.
Три недели до конца испытательного. Четыре, если считать эту. Я чувствую себя всё глупее и бесполезнее. В своей лучшей форме я была, кажется, на собеседовании. Думала тогда, что смогу иначе, буду просто работать (развиваться горизонтально), делать задачки в своё удовольствие, но нет — начала грызть себя, мне снова трудно.
Кира из Нижнего Новгорода. На первой же планёрке сообщила об этом и о том, что вообще-то закончила журфак. Мне тогда показалось, что этим она подчеркнула, что я-то его не закончила. С другой стороны, если приняла в команду, значит, её всё устроило.
Синяя змейка никак не укусит себя за хвост. Волнение в животе нарастает. В какой-то момент мне начинает казаться, что сейчас описаюсь, не дотерплю до конца нашей «1-to-1». Пытаюсь отвлечься: вспомнила, как рерайтила статьи до декрета, в декрете, какие тупые ключевики мне давали. Похудение для православных. Пампинг ягодиц упражнения. Двухконтурные газовые котлы.
Да, я начинала не с журфака, и мне бывает стыдно за это. С другой стороны, я сделала себя сама. Я сама себя выучила на копирайтера, а теперь разбираюсь с юикс-редактурой. Этому вообще нигде не учат.
Тот, кто не в теме, подумает: да какая разница, всё одно — тексты. В принципе да, но есть нюанс. Редактор в медиа готовит продающие тексты, а редактор в продукте — тексты понятные, бесхитростные, с заботой о пользователе, чтобы он во всём разобрался. По факту в компаниях всё это часто совмещается. В «Игрошколу» откликалась на UX-редактора, но делаю всё подряд: пишу и редактирую статьи, беру интервью, пишу и пощу на сайте новости. Когда-нибудь я поговорю об этом с Кирой — меня это не устраивает — но уже, наверное, после прохождения испытательного.
— Привет! — в квадратике «Гугл мита» Кирины щеки.
Хомячьи щёки. Блин на голове бело-серого цвета. С последнего раза выбрила виски и, кажется, осветлилась, нет, «осерилась», волосы теперь какие-то грязно-платиновые.
— Привет, — улыбаюсь её угрюмости.
Улыбка расслабляет собеседника, и я пытаюсь отработать этот карнегиевский завет на Кире, но с ней ничего не удаётся.
Потому что она, как обычно: не смотрит в камеру. Открывает вкладки, бегает по ним глазами. На переносице у неё морщина, а ведь она младше меня. Правда, до июня мы формально с ней ровесницы. Меня это греет, мне не хочется ощущать себя старой подчинённой.
Из-за Ульяны пропущены два года. Мне скоро тридцать, у меня семья и ребёнок, и я не хочу больше сливать их и своё здоровье ради должности.
Я выбрала углубиться, и всё равно меня сверлит мысль, что пока я блуждала с коляской, Кира руководила в дизайне и завоёвывала новую сферу — контент. Она была как колониальная Англия в начале восемнадцатого века, у неё было всё, а я как маленькое глухое королевство, которое вот-вот станет колонией.
До «Игрошколы» Кира была дизайн-лидом. Выгорела, ушла оттуда. Рассказывала мне, что её потянуло в контент, и она поддалась этому внутреннему зову, решила, что лишние компетенции в околопродуктовой среде не помешают.
Видать, целит в директора по продукту.
Молчим. Я сижу и смотрю, как Кира доделывает свои дела, её лицо белое от компьютерного света, угрюмое, такое всегда. Сегодня она дома, как обычно по понедельникам.
Глаз словно нет совсем, всегда ненакрашенная. Волосы, как я уже сказала, к голове прилипли. У неё что-то идёт не так, что-то не в порядке. Может, в личной жизни? Или со здоровьем? Лицо какое-то опухшее, бледное.
Пока она занята, я листаю блокнот, который беру с собой на все планёрки. Там пишу задачи на день, сделанное вычёркиваю. Я хочу быть готовой, когда пойдём по статусам, быстро отчитаться за задачи.
Мой ежедневник точен, как военный журнал. По нему можно отследить даты всех выпущенных в нашем медиа новостей (у «Игрошколы» медиа для родителей), даты выхода статей, передачу лендингов дизайнерам.
— Ты пропустила новость, — вдруг произносит Кира.
Я пугаюсь (если честно, я перекрыла её лицо в гугл-мите другой вкладкой и слышала только хруст её клавиш).
— Какую? — делаю вид, что не понимаю, на самом деле, я знаю какую.
Немудрено, что я что-то пропустила: дома дочка, она не занимается сама, и в голове винегрет.
— Я же тебе кинула ссылку, — недовольно отвечает Кира.
Мне кажется, ей хочется ткнуть меня в эту новость носом, как котёнка в его же лужу.
Перехожу в переписку с ней в «Слаке», там — ссылка на сайт РБК:
«ВЦИОМ: Почти половина россиян назвали главной причиной разводов денежные трудности».
Новость вышла, когда я пыталась накормить Ульяну завтраком. Гомон «Малышариков», тупые монотонные реплики кролика Бо-Бо, и я ещё тогда кашей капнула на клавиатуру. Вот чёрт.
— Ну да, эту проглядела.
Мне не хочется звучать слишком виновато, мы взрослые люди, и я не должна перед ней виниться. Я понимаю и принимаю ошибку, но ошибки — это часть рабочего процесса, разве нет?
— Да, ты проглядела, — Кира давит голосом и, кажется, ей всё нравится, она торжествует.
Хочет выжать максимум из этого промаха. И ей самой важно выглядеть непогрешимой. Ну не может же так быть, что с ней никогда не случалось ничего подобного.
— Ты могла бы запостить в обед, — отвечает на моё молчание.
Но в обед я снова кормила Ульяну, телефон оставила в комнате, где-то возле ноутбука. Кира написала в «Слаке» кучу сообщений и потом ещё звонила. Звонок я услышала.
— Тебя все ищут, — возмутилась она в трубку.
Это неправда. Никто, кроме неё, меня не искал. Так она хотела дополнительно устыдить меня. И я ей тогда ответила довольно резко:
— Я же на обеде. Что-то срочное?
— Ясно, — и положила трубку.
К трём часам, перед этой «1-to-1» с Кирой, у меня разболелся живот. К тому моменту в новостной ленте «Игрошколы» уже появилась Кирина новость от ВЦИОМ (она её сама запостила). Я знала, что это ерунда и за такое не увольняют, но боялась Кириного взгляда, её разоблачающих вопросов.
— Ты могла бы успеть запостить, если бы вовремя ответила, — говорит Кира. — Я в свой обед её верстала.
— Я постараюсь быть внимательнее.
Она поджимает губы.
— Ладно, пошли по задачам.
— Сегодня я собираюсь дописывать статью про компьютерную зависимость у подростков. Взяла комментарии у Грибовской, у Слутника. Жду ещё от трёх. Думаю, послезавтра уже смогу отправить тебе на редактуру, — зачем-то всегда называю самые сжатые сроки, а потом пишу по вечерам. — Ещё…
— Погоди, — перебивает она меня. — Почему пять?
— Что пять?
— Ну, Грибовская, Слутник. И ещё три. Пять, выходит.
— Ну да, — отвечаю, не понимаю, что снова не так. — Я написала по контактам психологов из твоей таблицы, они с тобой были согласованы.
— Я помню, но почему пять?
— Мы говорили с тобой про пять, — я специально делаю акцент на том, что я с ней это обсуждала.
Кира утверждает всё: экспертов, у которых надо взять комментарий, вопросы, которые надо им задать, а ещё — и это самый маразм — я должна даже ставить её в копию письма, когда отправляю вопросы эксперту по почте. Я снова вернулась в банк, не иначе. Она боится, что какая-нибудь мелочь прошмыгнёт мимо неё, что я испорчу её репутацию и ещё репутацию отдела (не думаю, что её это правда волнует, но она так говорит), но, мне кажется, истинная причина в том, что она упивается властью.
Особенно надо мной, потому что видит, что я могу больше, чем другие редакторы, что у меня есть руководительский опыт, но здесь, у неё я только и делаю, что выполняю её бредовые требования. Вряд ли она сможет когда-то осознать, что можно жить, никем не управляя, так, как захотелось жить мне. Она-то без своей должности, как без панциря — просто не сможет существовать. Тогда ведь придётся строить с людьми отношения.
Кира недовольна пятью экспертами или цифрой пять. Или ещё чем-то. Поджимает губы, будто мы в школе, а она — учительница, которая не получила ответ на поставленный вопрос и теперь очень и очень разочарована.
— Юля, запомни: в журналистике должно быть ровно столько мнений «за», сколько ты привела «против». Нельзя дать в статье два «за» и три «против». Это ясно?
— Хорошо, я возьму ещё, успеваем.
— Я тебя не обвиняю. Ты не могла такое знать, этому обучают в институтах, а на таких курсах, которые проходишь ты, конечно, такого не разбирают.
Уже не в первый раз она так высказывается про «Школу редакторов». В первый раз она только как бы невзначай поинтересовалась: «И что там, чему-то толковому учат? Или так, маркетинг просто?» Ещё при этом так дружелюбно усмехнулась, мол, мы-то с тобой всё понимаем: «Школу редакторов» — просто раскрученный бренд.
Я продолжаю по задачам:
— Сегодня ещё будет интервью с нашим продактом Олегом Митиным. Я с тобой согласовывала тему. Про навыки, которые стоит развивать современным родителям.
— Ну да, у него ж там детей двое или трое, — Кира улыбается, словно прямо сейчас видит этих милых детей Олега Митина. — Уверена, интервью получится крутое. У тебя всегда интервью живые получаются.
И вот она в ещё одной своей роли: добрая наставница.
За два месяца я успела привыкнуть к этому маятнику: то она сидит, надувшись, словно заплачет, даже в камеру не смотрит, говорит со мной из необходимости, а потом вдруг улыбнётся, а улыбка сразу такая тёплая, дружеская, и вот я уже верю, что между нами что-то такое есть, чего у Киры нет ни с каким другим редактором, особая кармическая связь.
На остальные задачи из списка Кира удовлетворённо хмыкает. На волне её довольства я решаю отпроситься.
— Я хотела тебе сказать. Завтра в офис я приехать не смогу: дочка на больничном, в сад её пока не берут.
Я говорю всё это громко, но сбивчиво. Голос сам создаёт помехи, чтобы смысл — мало ли — не дошёл до полного осознания его Кирой.
Кира смотрит и молчит. Нечитабельность её мимики пугает сильнее, чем неприятный разговор на тему моего отсутствия в офисе в офисный день.
Я не могу так долго молчать и продолжаю:
— Муж просто работает. Я не могу оставить ребёнка на него.
— Хорошо, — и я вижу в её пустых глазах, что ничего не хорошо. — Но завтра «ИгроTalk», я буду выступать. Я же тебе говорила.
— Да, помню. Хорошо тебе выступить, — понимаю, что она мне этого не простит, и плевать.
Не попрощавшись, Кира отключается. Ещё пару минут сижу, уставившись в экран ноутбука. Мне надо выдохнуть перед тем, как возвращаться в жизнь, нужно переключиться на другой регистр.
Через балконную дверь, через окно на балконе, в двойной раме мигает синими огнями стадион, как корабль НЛО. Я встаю и опираюсь плечом о холодильник, смотрю туда. Вижу, как чёрные воды ребрятся в Финском заливе, бликуют в синих огнях стадиона. Много-много белых прочерков на тёмной ткани.
Всё это было во время созвона и никуда не денется после: я успокаиваюсь. В жизни есть вещи и поважнее этих задач: Костя, Ульяна, любимый город, «Школа редакторов» и её живой чат (там всем плевать на Киру, они её даже не знают), роман, который я начала писать. Киру можно прихлопнуть крышкой ноутбука, и спокойно себе жить. Кира ограничена работой, восемью часами. Но если мне с ней так трудно, может, тогда лучше уволиться?
Нет, дождусь прохождения испытательного, иначе в новой компании решат, что я его не прошла. Потом будет сложнее устроиться.
Пока глаза отдыхают на тёмном, я вспоминаю те свои первые статьи с сумасшедшими ключевиками, которые писала давным-давно, ещё когда работала в банке, и мне становится весело. Возвращаюсь к компьютеру, захожу в ван-драйв, ищу их, хочется поднять себе настроение.
«Таблица лунного календаря на март 2015 года», «Лингвальные невидимые брекеты в Одинцово», «Современные технологии в шпионаже», «Худеть во благо: диета для православных». Я скриншочу названия и кидаю картинки сначала Косте, потом Владу, институтскому приятелю, с которым мы до сих пор общаемся.
В комнате — мультяшные голоса. Костя поставил Ульяне «Малышариков». Значит, час уже смотрит. Плюс — со мной был час. Одуреет, надо идти выключать.
В сад Ульяну всё-таки взяли. Косте пришлось выдавить из себя маркетолога, которого он никогда в себе не находил, и продать ещё сопливого ребёнка как полностью здорового.
Костя рассказывает про всё это мне в машине по дороге в офис. Его мелкие короткие кудряшки от влаги — а этот февраль не похож на себя и больше плачет дождём, чем морозит — стали тёмно-коричневыми, практически чёрными и чётко очерченными. Ульяна проплакала всю дорогу, пока он её вёл в сад (после перерыва она всегда плохо возвращается в группу). Пока гудел домофон, Костя протёр лицо Ульяны рукавом пуховика, отчего слёзы, и сопли склеили щёки и нос.
В саду он поспешил объяснить воспитателям эти жёлтые разводы, врача в тот день не было, а управляющей садиком Инне Борисовне было, по-видимому, всё равно:
— Заводите свою снегурку!
В половину девятого глаза управляющей уже светились счастьем, представляешь? — говорит Костя, и его глаза тоже светятся счастьем. Я отворачиваюсь к окну, смотрю на трубы, вырастающие вдоль моста, как огромные цветы-киборги. Они выпускают в матовое питерское небо ленты дыма — последний перекур перед началом дня.
— Вот сколько она там, интересно, получает? — не унимается Костя, и этим меня смешит. — Ну, тысяч сорок максимум. До сорока. И такая довольная. Люди удивляют.
Я думаю: как должно быть хорошо работается этой Инне Борисовне без начальницы. Официально её должность называется «методист», но по факту она главная над воспитательницами. Отчитывается перед собственницей, которой почти не бывает в садике, во всяком случае, мы её там видели всего один раз. Теперь и я завидую Инне Борисовне.
Да, совсем забыла сказать, но вы уже и сами, конечно, поняли: в офис я всё-таки поехала. Раз в сад Ульяну взяли, то зачем пропускать? Не то чтобы я очень хотела в офис. Из дома мне работается лучше, но до испытательного срока, наверное, лучше появляться на работе чаще, так будет меньше претензий со стороны Киры, а ведь она неспроста мне вчера так сухо ответила про «ИгроTalk»: ей явно не понравилась вся эта история с пропусками офисного дня. Да и, я думаю, из графика лучше не выбиваться. Хотя бы до прохождения испытательного.
***
«Игрошкола» выросла из стартапа Саши Карасёва и Антона Бердягина (в соцсетях и рабочих чатах — Toni Berd). Обоим было около девятнадцати, когда они, студенты ИТМО, стали писать платформу для онлайн-занятий.
В две тысячи тринадцатом году мало кто думал, что вот так всерьёз можно учиться онлайн: дети просто ходили в школы и потом тащились к репетиторам. Компьютеры же были только для игр и школьных докладов. Но этим двум пришла идея сделать платформу, где учитель смог бы проводить уроки для одного ученика и для целого класса.
Спустя год Карасёв и Бердягин уже ходили по школам, демонстрируя возможности сервиса и набирая тестовую группу первых учеников, а ещё через год показали стартап инвесторам. Со второго такого показа они и получили финансирование. С тех пор школа росла большими темпами.
В 2019 году в школе велись занятия по математике, русскому, английскому языку, шахматам, была и подготовка к ЕГЭ, внедрялось программирование для детей. На платформе работали около сотни учителей, а прочих сотрудников было в разы больше.
«Игрошкола» — флагман детского онлайн-образования в России, и я горжусь, что попала сюда. И хотя я уже работала в подобном проекте (там была главным редактором, кстати), но то был лишь младший конкурент «Игрошколы». Раньше «Игрошкола» была для меня огромным пирогом, который втягивает в себя всех-всех, и мы с коллегами строили планы, как отгрызть бы себе кусок аудитории. А теперь я здесь, внутри большого пирога.
У «Игрошколы» красивый двухэтажный офис в Московском районе в Санкт-Петербурге, но место так себе — среди заводов, заводских столовых и других промышленных зданий. И даже улица эта называется «Заводской».
 Костя ездит со мной. Привозит в офис и остаётся там. Он работает удалённо, и ему не принципиально, где быть. А так — повод выйти из дома. Обычно он сидит в холле на диванчике, недалеко от лестницы, ведущей на первый этаж (я работаю в опенспейсе на втором). Лишь иногда, когда у него важные звонки, он уходит в библиотеку неподалёку.
Вход в офис свободный, никаких пропусков не просят, но дед в униформе неизменно прохаживается по коридорам с подозревающим взглядом. Я боюсь, что Костя примелькается ему, и будет с позором выгнан.
А Костя ещё и не раздевается, сидит как бомж, стащивший где-то ноутбук. И мне порой неловко к нему подходить. В этот вторник я попросила Костю хотя бы пуховик снять, и он разложил его вдоль дивана, сказал, что так к нему никто не сможет подсесть.
Отработав день, я спускаюсь на первый, там сегодня будет проходить «ИгроTalk». Общекомандные демо и большие презентации у нас всегда проводятся в «Лимонном зале», а ещё там бывают мини-корпоративы. Если не считать опенспейсов — маркетинга на первом этаже и продукта на втором — это самое большое помещение в офисе.
Я машу рукой Косте. В этот раз он сидит за столиком внутреннего мини-кафе, напротив чёрной-пречёрной стены, под розовой неоновой вывеской «Pray. Eat. Work». Через пару столиков от него — прилавок, где густо накрашенная продавщица, совсем не из прекрасного мира диджитала, а из обычного столовского прошлого, делает в кофемашине кофе (по словам Кости, плохой), кофемашина громко гудит. Всё вокруг чёрное — диваны, стены, столики — такой стиль, только автоматы от «Вкусвилла» светятся как звёзды.
«Лимонный зал» — между массажным кабинетом и игровой комнатой, откуда, когда замолкают докладчики, доносится отчаянный мат. Я помню один такой случай и сама себе улыбаюсь. Но потом в мои мысли вторгается Кира, и мне становится не по себе, страшно перед встречей с ней.
Представляю, как она оскорбилась вчера, когда я вместо того, чтоб внимать её спичу и рукоплескать, выбрала сидеть с дочкой. Кире пофиг на самом деле, приду я или нет, она просто хочет побольше «своих» нагнать в зал, чтобы апплодировали. Ну что ж, ей будет приятно узнать, что я всё-таки здесь.
Весь день Кира пробыла в отделе дизайна, мы не виделись. Но когда я шла в туалет, видела её сквозь стеклянные стены. Они с дизайн-лидом Кириллом Агеевом сосредоточенно работали за его компьютером, сидели близко-близко.
 В зале собрались три отдела: маркетинга, продукта, разработки. У нас есть ещё отдел внутренних коммуникаций — бухгалтеры, юристы, эйчары, хозяйственники — но они в таких шутейских мероприятиях обычно не участвуют.
На сером ковре раскиданы кресла-мешки. Жёлтые и серые, двух фирменных цветов «Игрошколы». Справа мешки стоят кучнее, и там Кира и Таня Началова, шепчутся. Таня на такой же должности, как и Кира, только в отделе маркетинга. И если Кира отвечает за тексты в приложении и на сайте, а также в медиа «Игрошколы» (так уж повелось), то Таня — за посты в соцсетях, дистрибуцию, статьи у партнёров и разного рода рекламу.
Позади них сидит, уткнувшись в телефон, Маша Шевченко. Светлые волосы (свои, не крашенные), уложенные на прямой пробор; лицо, как у женщин с картин Модильяни: вытянутое и жалобно-тоскливое; коричневые фонари вокруг голубых глаз.
Сажусь позади них. Члены команды обычно сидят рядом. Кира оборачивается, и, заметив меня, приветствует кивком головы. Она в фиолетовой бандане и в жёлтой оверсайз толстовке. Кира любит яркую одежду, но при этом ходит с серым лицом.
Я успела неплохо изучить её: Кира не стесняется своей угрюмости, она сделала её своей маркой. Меня удивляет эта её способность не пытаться понравиться, не быть приветливой, не выстраивать отношения. Самое частое выражение, которое я вижу у неё на лице: снисходительное отвращение.
Обычно я игнорирую большие сборища. Они длятся по два часа и больше, я использую это время, чтобы поработать. Я не ходила на зимний корпоратив, чем удивила многих, но Кира как будто бы осталась этим даже довольна, не уговаривала меня. Она и сама, впрочем, куда-то тогда уехала. Я думаю, она не хотела, чтобы в отделе меня любили сильнее, чем её.
Сегодня я снова собираюсь дождаться её выхода и потом сразу уйти. К счастью, Кира выступает среди первых. Если я задержусь, мы опоздаем в садик. На обратном пути на ЗСД всегда пробки.
И всё же мне любопытно, о чём будет говорить Кира. Я уже поняла, что это будет нечто важное (раз она это скрыла). Как она выступает, я видела всего раз. Тогда Кира просила меня подготовить мокап лендинга в «Инвижион», а к этому выступлению она ничего не просила. Может, готовится со мной расстаться? Но это никак не сходится с моим забитым бэклогом, задачи расписаны на полгода вперёд. Всё-таки она на меня рассчитывает.
И вот объявили Киру. Она выпрыгивает из своего мешка. Улыбаясь, идёт к парте, которая стоит перед огромным, во всю стену, белым экраном. Берёт у долговязого парня из маркетинга, электронную указку и на экране появляется её презентация.
«Думали, думали, думали, думали, горели, влюблялись, думали, и вот: редизайн Главной — done!»
Снизу подпись: Кира Кравченко, продуктовый контент-лид.
Оглядывается на экран, и тоненькие стёклышки блестят на её глазах: я впервые замечаю, что она носит очки. На наши встречи она их не надевает. Может, её странный взгляд объясняется плохим зрением?
— С тех пор как мы с Кириллом взялись за редизайн Главной, мы успели всех задолбать разговорами об этом, — она смотрит на Кирилла Агеева, тот сидит в центре зала, широко расставив ноги в широченных штанах. Его окружают парни в оверсайз толстовках, это дизайнеры из его команды. Кирилл мне кажется флегматичным, и ещё, кажется, Кира перед ним как-то странно заискивает. — Мы решили, что хватит думать и пора всё вам по-ка-зать.
Она перещёлкивает слайд, и я вижу новый интерфейс Главной. Жарко вдруг, кровь приливает к щекам: они переписали все тексты внутри платформы, хотя за них отвечаю я. Кира решила со мной не советоваться.
На собеседовании говорила, что в компании планируется глобальная переработка пользовательского интерфейса. Тогда она ещё рассчитывала на меня, но с тех пор что-то изменилось.
Что?
Кира листает слайды. Главная выглядит неплохо: элементы закруглили, чтобы лучше билось с детской аудиторией, в самом деле воспринимается легче, появился прогресс-бар в игровом стиле, что полностью отвечает концепции «Игрошколы» (учись играючи), и расписание занятий, что-то типа индивидуального календаря, тоже стало более удобным, теперь оно в виде ленты, и пройденные уроки отмечаются другим цветом. Однако навигационное меню, как было мусорным, так и осталось. И об этом я решаюсь ей сказать.
— Вопросы есть? — дойдя до последнего слайда, спрашивает Кира.
На лице её — румянец, выступления даются ей явно нелегко, но видно, что она счастлива и горда собой.
— Есть!
Я поднимаю руку.
Хорошо ли критиковать своего руководителя при всех? Но демо для этого и придумано, разве нет? Каждый сотрудник может дать обратную связь выступающему. Я хочу, чтобы все поняли: мне не удалось внести свой вклад в редизайн Главной, меня не задействовали. И не потому, что я сама ни в чём не хотела участвовать, а потому, что я даже не знала про этот проект.
— Да, — она кивает, её мимика не успевает отобразить испуг, но, я уверена, он есть. Она не может не понимать, что мне неприятно.
— В планах есть переработка навигационного меню?
Мой голос дрожит. Мне стыдно от мысли, что все чувствуют моё смущение. Несколько десятков человек в зале и ещё столько же или больше онлайн. Ярким получится мой дебют, такой меня все и узнают: девушкой, которая хотела засадить свою тимлидку на глазах у всей компании. Но это если я в итоге пройду испытательный, а если нет, то останусь жалким недоразумением, корпоративной страшилкой. Смотрите, она нарушила субординацию и получила пинок под зад!
Кира насочиняет про мою некомпетентность и неуживчивость, и ей поверят. Всё это крутится у меня в голове, пока Кира щёлкает указкой, листая слайды. Она нервничает. Я, впрочем, тоже.
Таня Началова оборачивается и шёпотом спрашивает у меня:
— Прости, котик, а ты, что ли, не участвовала в дизайне макета?
— Нет, — отвечаю, стараясь напустить на себя спокойный профессиональный вид.
— Странно, — она пожимает плечами. — Кира тебя для того и хантила.
Мне уже душно здесь. Мне кажется, я чувствую, как пахнет пыль (этот кабинет используют редко, и, наверное, поэтому он такой пыльный).
Слова Тани наталкивают меня на мысль, что Кира задвинула меня нарочно, я для неё слишком. Для неё, как ей, конечно, кажется, звезды продуктового отдела. Возможно, она уже решила, что я не пройду испытательный.
После короткого мычания Кира отвечает:
— Навигационное меню сейчас не в приоритете. Бюджет лимитирован, и у нас есть другие консёрны... Ещё вопросы? — она шарит взглядом по залу.
— А кастдев проводили? — подхватывает мой вопрос Таня Началова. — Ну, насчёт навигации? Может, пользователи действительно путаются в этих менюшках. У меня сын, например, частенько путается, в каком разделе уроки: «Моё обучение» или «Уроки» или что-то там ещё.
Кире очень важен этот проект. Это видно. И она точно собралась положить себе его в портфолио. Сейчас всё выглядит так, словно она одна его и затащила, хотя, как я понимаю, над проектом работали Кирилл Агеев и старший дизайнер Андрей Исаченков и даже, как я узнала позже, редактор из нашей команды Маша Шевченко. Но в презентации — только она, Кира. И да — про Кирилла она, конечно, упомянула, но устно. Кира, когда ей это будет нужно, всех заметёт под ковёр. Она лишь кажется такой командной, но это совсем не так.
Я знаю, Кира гордится тем, что знает процесс создания продукта от и до: с визуальной стороны и до текста. Она постоянно упоминает своё дизайнерское прошлое, к месту и нет, говорит «копирайт» вместо «текста», так она подчёркивает свою близость к элите. К дизайнерам, то есть.
— Кастдев, Таня, проводить рано, — отвечает Кира. — У нас не весь флоу ещё прорисован.
И уже идёт к своему мешку садиться.
— Ты чего засаживаешь меня? — слышу, как шепчет Тане, и вижу, как шутливо толкает её плечом.
Дальше случается то, чего я совсем не ожидаю. Микрофон берёт Александра Коновалова, наш директор по продукту и прямая руководительница Киры.
— Кира, у меня вопрос, — говорит ледяным тоном.
Коновалова — снежная королева, малефисента, круэлла. Даже что-то совсем безобидное она всегда говорит так, словно выносит смертельный приговор.
Кира нагибается, выглядывает из-за Тани Началовой, смотрит в сторону Коноваловой. Я вижу, как она от волнения сглатывает слюну. Она хочет быть идеальной для Коноваловой, по крайней мере, воспринимает все её указания, как то, что нужно исполнять тут же, безоговорочно. Но на самом-то деле — я в этом уверена — Кира думает, что в сто раз лучше Коноваловой знает, как управлять продуктом.
— Как я понимаю, ты недавно взяла человека, который специализируется на текстах в интерфейсе. Поправьте меня, если я как-то неправильно это назвала, — Александра улыбается, но не смущаясь; она знает, что сказала правильно, даже если на самом деле неправильно.
Несмотря на улыбку, от Коноваловой веет холодом, но она блистательна. Я заворожилась, глядя, как она обводит своими бесцветными, но красивыми глазами весь зал, как изящно держит микрофон изящной белой рукой с бесцветными ногтями. Я вижу Коновалову только на общих встречах продукта и никогда лично, она для меня что-то вроде богини: пугает и восхищает одновременно.
— Нет, всё так. Это Юля как раз, — Кира указывает на меня, в её жесте вековая усталость, словно я её уже порядком достала.
Коновалова не смотрит в мою сторону, продолжает:
— Отлично. Ты не думала передать ей всё это и лишь верхнеуровнево ревьюить? Скажу прямо, Кира: ты нужна мне в проекте по международке, там всё ещё даже показать нечего. И, возможно, ты здесь слишком зарылась в детали.
Коновалова крутит чёрной кудрявой гривой из стороны в сторону и передаёт микрофон парню из маркетинга, как бы ставит точку в разговоре, подчёркивает, что, несмотря на форму высказывания, у них с Кирой всё ещё не диалог.
Александра Коновалова умеет задавать прямые вопросы, говорить больное, но необходимое. За это её любят в компании. Не раз я видела, как она врывалась в совещание, где другими выверялась каждая фраза, и с ходу говорила, что думала. И потом работа у всех шла бодрее: её комментарии принимались, обсуждались, брались в бэклог. У меня даже были подозрения, что она в отношениях с кем-то из собственников, но расследование по соцсетям не дало такой информации. Хотя это всё ещё может вскрыться, я надеюсь найти земное объяснение её силе и уверенности.
Мне жаль Киру. Её лицо превратилось в один большой кровоподтёк, мне кажется, что она вот-вот заплачет. Коновалова могла бы ей сказать всё это на личной встрече, но вывалила вот так, при всех. Впрочем, как и я.
— Яна, как я вижу, — говорит Коновалова, — могла вполне вписаться в этот проект вместо тебя, Кира.
— Юля, — поправляет Кира.
— Юля, — эта ошибка Коновалову нисколько не смущает, зато я начинаю чувствовать неловкость за то, что меня зовут не Яна. — Я вижу, что экспертиза у неё имеется. Пусть работает, а мы посмотрим.
Я ощущаю себя приписным рабом на Кириной плантации, именно так обо мне говорит Коновалова:
«Эта негритянка мне кажется достаточно живучей и сильной. Зачем ты держишь её в придомовом хозяйстве? Её место на хлопковых плантациях».
Кира кивает Коноваловой и раздражённо откидывается на мешок. Я понимаю, что на нашей «1-to-1» в понедельник мне достанется.

3
Кира

После «ИгроTalkа» решила сразу не уходить, ещё побыть в офисе. Лёша пошёл домой один. Понимаю, что если окунусь в одиночество этой пятницы, то меня накроет — и снова будет больница, и снова капельница с цитофлавином.
Мы, Началова, Агеев, дизайнеры, поднимаемся нестройной толпой на кухню, на второй этаж. Коновалова с нами. Несмотря на общий тон её высказываний, на кухне она теперь хвалит меня, а ещё Кирилла и «всех причастных», но звучит всё это слишком общо. Новая Главная, очевидно, не вызвала у неё большого восторга. Редизайн платформы явно не входил в список её приоритетов в этом квартале. Но мне казалось, это не так. На личных встречах она с энтузиазмом кивала. Значит, я неправильно поняла её.
Метельская опрокинула меня при всех, а я только мычала, как дура, и теперь Коновалова меня сторонится. Ей противна моя слабость. Но я и сама себе противна.
Кирилл сел за кухонной стойкой, чистит мандарин и спокойно так, как он всегда всё делает, объясняет Началовой детали нашего с ним проекта. А Танька ведь уже пьяная. Когда успела? Зачем-то спрашивает у него про шрифтовые пары. Ржёт, зубы жёлтые появляются и исчезают под бледными потрескавшимися губами. Она ничего не понимает из того, что он говорит. Но Агеев ей нравится, это видно. На мужа своего она давно забила, сама говорила мне, здесь же, на этой кухне. На сына, впрочем, забила тоже. Родила она его рано, вроде как случайно всё получилось. Без адекватного планирования. Сын запомнит свою мать сгорбившейся над ноутом, в шизопоясе вечно просроченных дедлайнов.
В отличие от Началовой, я к беременности подойду с умом — забеременею тогда, когда буду к этому полностью готова. Морально и материально. Найду благоприятное окно в своей работе и работе Лёши. Удобный слот. И ещё когда будет подушка. Может показаться, что условий у меня много. И мне так даже кто-то говорил уже. В чём-то они правы, да, но это ошибка выжившего думать, что всё само наладится, мол, все рожают и как-то живут. Я как-то жить не хочу.
Когда всё сложится в красивый пазл, я со спокойной душой займусь семьей. У меня будет полноценный декрет. Без этого началовского надрыва. Я буду наслаждаться.
Кстати, за Q1 Гамзатов собирается завершить реструктуризацию, и эта пьянчужка Началова станет начальником отдела методического контента, будет рулить материалами для уроков. Коноваловой ныла, что устала от маркетинговых дедлайнов, и вот — перевели, ещё и с повышением. Коновалова думает про нас, переживает, хоть иногда жалит больно. Но наверное, так даже лучше: мотивирует на рост и развитие.
У меня хорошее предчувствие по поводу этих перемен в отделах. И я бы, в связи с этим, избавилась ещё и от Метельской, но теперь уже так легко не выйдет. Метельская — наша инициативная звёздочка. Саша таких любит и, конечно, спросит с меня за её увольнение. Да и та редакторка, что была до неё, уже напела эйчарам про токсичную атмосферу в команде, сука. Придётся искать к Метельской подход. Пойму, что ей надо и брошу кость в клетку.
Может, хотя бы временно убрать личные встречи с ней? Чтобы не обострять. Пусть редачит себе тексты. Но уйдёт же. В каждой бочке затычка, так не отсидится. Только пришла, и вот уже требует — ставь её на редизайн Главной. Рвачиха.
В конце прошлого года я хотела закрыть хвосты и передать уже контент-отдел кому-то нормальному, но Коновалова сказала, что я ей сейчас нужна. «Уходить собралась, что ли?»
Нет, я тогда просто устала.
«Тогда возьми отпуск, чё-ты как это? Сама не знаешь, что делать? Найми кого-то на дизайн-задачи. Полный карт-бланш. Хватит заниматься операционкой. Ты потому и выгораешь».
И ещё:
«Ты понимаешь, какой кровью мне даётся каждый человек? Из Ильнура я эти ставки с мясом вырываю, а ты свалить решила. Коза. Иди в отпуск. Только чтобы отпуск твой с Началовским и с моим не пересёкся. Хочу в этот раз во Вьетнам. У них такие шляпы прикольные».
Одна ставка. И та просрана. Потрачена бездарно на Метельскую. Нашла себе не правую руку, а крысу. Теперь не могу уволить, потому что не хочу подводить Коновалову. За такую текучку Гамзатов с неё обязательно спросит.
Я выпила всего пару бокалов шампанского, теперь тащусь домой, пинаю снег. После нашего, такого крутого, удобного офиса улица шокирует: вереница бараков. Мутные окна заводов, где-то вместо стёкол полиэтиленовая плёнка. Чёрные заброшки, грязный снег в дорожных колеях, мужики в одинаковых тёмных куртках, мат, зычные плевки. Если честно, страшно. Но стоит преодолеть эту полосу препятствий — и там, за краснокирпичными стенами, начинается другая жизнь. Огни, огни, магазины, рестораны, шумная дорога.
Снег рыхлый — подскакивает и разлетается в воздухе. Я смотрю под ноги, и от страха или ещё почему-то подкаст не слушается.
Месяц прошёл после Нового года, но ещё суета везде как предпраздничная. Все хотят домой, но я не хочу. Дома кто-то умер. Как будто умер. Там лежит труп наших с Лёшей отношений. Мы забыли про секс осенью. Забавно даже: забыли потрахаться. Как название американской комедии. Самое интересное, что я знаю: Лёша меня любит, просто ему ничего уже не надо. Кого я обманываю? Ему и раньше не сильно надо было.
Он и женился на мне тогда, когда я сказала, что пора, что хочу. Переехал в Питер, потому что я собралась, со мной. Работает в тех же компаниях, где и я. Перешёл в «Игрошколу» за мной, соблазнился рассказами про крутую компанию. Мне легко его увлечь. Всем, кроме секса. Но говорит, что всё нормально. И мы рубимся в «Плейстейшн». Наш секс такой скучный, что жалко тратить на него время.
Слева тормозит машина. Передо мной на белом полотне проступают красные пятна, растягиваются в длинные полосы. Я нехотя поворачиваюсь. В открытом окне чёрной машины — Кирилл.
— Прыгай давай, — кивает на сиденье рядом с собой.
Умеет уговаривать: прыгай, и всё. Если бы он приказал мне заняться с ним сексом, думаю, я бы и это сделала?
— Чего ты сегодня одна, без Лёшки?
Исподтишка изучаю лицо. Скулы, щёки впалые с лёгкой щетиной. Жалуется, что стоит день не побриться и… А у Лёши ничего не растёт. В отличие от высокого худощавого Кирилла, Лёшка — человек-пельмень. А ведь он таким не был, когда начинали встречаться в старших классах. С каждым годом он всё сильнее становится похож на свою любимую еду.
— Лёшка дома.
— Он хоть на выступлении твоём был?
Кирилл затягивается вейпом, выдыхает дынный аромат. В машине тепло и пахнет этой сладостью. По углам лобового стекла — слёзы подтаявшего снега. Мы выезжаем с Рощинской и встраиваемся в закупорившийся Московский проспект. По подземному переходу я бы два счёта оказалась на другой стороне и дворами бы дошла до дома, с Кириллом же буду теперь стоять в пробке. Но вы-то уже поняли, да? Я этому рада.
— Из-за меня теперь в пробке простоишь, — посматриваю на Кирилла. Ресницы длинные, губы пухлые, красивой формы. Длинными пальцами он задумчиво или просто так потирает подбородок.
— А без тебя, думаешь, я бы эту пробку пролетел? Так, хоть пообщаемся.
— Не наобщался за день?
— Похоже, что нет.
Не смотрит на меня. Его слова кажутся такими загадочными, с большим, закрученным, далеко запрятанным смыслом. Люблю его разгадывать. Кирилл не из тех, от кого можно легко добиться ответной симпатии (в рабочем плане, конечно). Он непроницаемый, и если он ведёт себя так, как со мной, то это что-то да значит. Хочу спросить, ждёт ли его кто-то дома, но не спрашиваю. Отвечаю на его предпоследний вопрос, про Лёшу:
— Лёшка был. Видел мой позор.
— Ладно тебе про позор! Ты классно выступила. Лучше всех, я считаю. Я бы лучше и не рассказал.
— Спасибо.
— И как Лёхе наш результат?
— Ну знаешь… Никак, в общем-то. У них в разработке свой мир, ты знаешь. Вся остальная компания для них — как за горизонтом событий.
Кирилл издаёт смешок: у него с разработкой давние споры. Я тоже улыбаюсь, глядя на машину спереди, на наклейку «Дети в машине». Босс-молокосос на ней показывает нам жёсткий кулак. Так безвкусно и убого. Безвкусие, безденежье и мещанство — вот что остаётся тем, у кого «Дети в машине». У меня будет иначе.
Кириллу тридцать четыре, местный, из Питера, детей, семьи нет — и поэтому у него бмв-седан. Полностью чёрный, без стрёмных цветастых наклеек, без икон, без собак с шарнирными головами и бус на зеркале.
— Разработка — мир вверх ногами, точно, — он мастерски дополняет мою шутку. — Мир, где всегда что-то мошнит. Россия в миниатюре.
С жаром рассказывает, как сдавал дизайн-макет команде разработки и какие тупые вопросы они ему задавали и как совершенно очевидно говнились брать в работу. Подытожил:
— У них на всё один ответ: зачем менять, если работает? А то, что говно полное, никого не волнует. Это я так. О том, что болит.
Я пожимаю плечами: знаю про батл дизайнеров и разработчиков ещё и от Лёши. И не всё там так просто, как рассказывает Кирилл. Меня его спич вдохновляет. Кирилл идеалист, всё время хочет что-то улучшить. На стратсессиях говорит мало, но к нему прислушиваются, его в компании уважают. Да и я считаю, что с ним компания стала другой, колхоза меньше. Не зря его так ценят Карасёв и Берд, а ещё команда. Отдел дизайна, наверное, самый сплочённый. Я решаюсь спросить совета: как ему удаётся управлять творческой командой так, что никто на него, такого принципиального, не обижается?
— Да не знаю, Кир. С мужиками проще, — хмыкает и прибавляет: — Ты про эту твою редакторку интересуешься? Она, конечно, дерзкая. Сегодня тебя уела, — улыбается и качает головой.
Он будто бы даже восхищается Метельской. Или мне показалось?
— Ч в целом спросила. Не только про неё, — говорю. — Но она да, дерзкая. И я не хочу её ставить на редизайн Главной. Хотя теперь, судя по всему, придётся.
— Рвётся работать человек, а ты не даёшь, — Кирилл смеётся надо мной.
Я бью его кулаком в плечо.
— Приводи, пусть работает, — говорит. — Может, чему-нибудь хорошему научится.
— Тебе норм работать с новенькой? Она же в дизайне не сильно шарит. Хотя… Шарит, конечно, но не так, как я.
— Зато красивая.
Кирилл поворачивается, и я вижу, что глаза у него блестят. В этом блеске столько жизни, игры, свободы, что хочется войти в его мир и там остаться.
— А я значит, надоела тебе? Поматросил и бросил? — решаю, что самое время спросить то, что интересно: — Я радею за твою верность… Кому там? Как твою девушку зовут? Есть же у тебя кто-то?
— Уже нет. Я открыт к предложениям.
— Вот как! Ну ладно. Метельская всё равно не вариант, даже не целься. Она замужем и с дитём.
— Ну так не пойдёт, давай другую. Кто ещё там у тебя есть?
Меня он не рассматривает, ясное дело — я же замужем.
До того как на технического директора назначили Ярослава Чигвинцева, Берд предлагал это место Лёше. Но он отказался. И я не могу ему этого простить.
Знал же, как мне нужна здесь квартира. Своя квартира. Мне это важно. И знает, что я знаю, что в Нижнем у него простаивает квартира, которая могла бы стать нашим первоначальным взносом для питерской ипотеки. Но не торопится продавать. Его всё устраивает, говорит: тут в съёмной близко до работы. На все аргументы отвечает: купить в Московском районе нереально, а в другом, учитывая работу, смотреть — смысла нет. За шесть лет в спб с такой «мотивацией» мы ничего не скопили.
Чем дальше, тем сильнее мы расходимся. Иногда кажется, что с Лёшей я тону, он лежит на мне свинцовым грузом. Но стоит только подумать о том, чтобы с ним расстаться, внутри такой холод расползается. Я не представляю себе жизни без Лёши. И меня это бесит.
Мы не занимаемся сексом. Мы почти не разговариваем. И я хочу, чтобы он исчез, когда прихожу домой (хоть бы друзей каких-то завёл).
Вижу из коридора, что уже сел играть.
— Чего ты так поздно? — спрашивает, но без претензии. Весь день с Кириллом? Он меня даже подвёз? Лёша не ревнует. Всё это у нас уже в прошлом.
За его голосом раздаётся пулемётная очередь или взрыв. Пока меня нет дома, он позволяет себе играть без наушников. Слушает исступлённые крики, залпы военных орудий и думает, что живёт героическую жизнь, а реальные подвиги делаю я.
— Мы шампанское открыли, обсудили доклады, — бросаю ему и прохожу на кухню. На стуле замечаю любимый чёрный клубок — чихуашку Анфису. Поднимает головку, чёрные глазки смотрят умно.
— Привет, крошка!
— Ясно, — слышу Лёшин высокий, какой-то даже мальчишеский голос из комнаты.
Я весь день потратила на подготовку к выступлению, ничего не сделала. Открываю ноут. Завариваю кофе, после шампанского поможет взбодриться. Анфиса перебирается ко мне на коленки. Я глажу её и целую в покатую, похожу на яблочко головку, она сильнее выгибается. Самое любимое, самое родное моё существо. Наш с Лёшей ребёнок.
В личке в «Слаке» новая статья от Метельской, прислала утром на редактуру. Самое время. Захожу в документ, и рот наполняется слюной. Посмотрим, что тут наворотила. В отличие от Маши, эта даже не приходит советоваться: какого эксперта взять для комментария, о чём написать. У Метельской нет такой потребности. Её ошибка в том, что она думает, что всё знает и отвергает любое наставничество. Хотя, самое ценное, что есть в компании, такой как наша: профессионалы, с которыми ей повезло работать бок о бок.
Она не считает меня профессионалом.
«Сюда не нужно включать определения, из контекста непонятно, — оставляю первый комментарий. — И я вообще тебе уже это писала. Мне надоело править одно и то же, Юля».
Слышу, как хлопает дверца шкафа, оборачиваюсь. Лёша, в футболке и трусах, стоит возле плиты, в руках — пакет с чипсами. Подходит и гладит меня по плечу.
— Ты как? — спрашивает.
Но я возвращаюсь к статье.
— Может, не надо тебе сегодня вот этого? Пошли фильмец какой-нибудь посмотрим?
— Ты не хочешь зарабатывать нам на квартиру, значит придётся мне.
— Почему я не хочу зарабатывать? Кир, мы с тобой вообще в одной компании работаем, ты меня не помнишь? Лёшка Кравченко такой у вас числится, — смеётся, типа по-умному шутканул.
— Иди, Лёш. Мне не до шуток.
— Ты слишком серьёзная. Ну сказала что-то там тебе Коновалова, ну и плюнь. Она вообще не адекват. У неё очевидный недотрах, вот и бесится.
Я пугаюсь: а вдруг недотрах и у меня? Вдруг из-за этого недотраха я написала сейчас этот коммент Метельской? Вдруг из-за недотраха я недоглядела путаницу в навигационном меню? Вдруг недотрах плохо влияет на мой мозг, а я и не замечаю? Вдруг недотрах делает Кирилла таким привлекательным в моих глазах, а на самом деле он такой же, как Лёша?
— Я не из-за Коноваловой, — запираю пугающие меня мысли на замок, пытаюсь снова вчитаться в статью.
— А из-за чего ты? Из-за той редаторки, как её там? Ну да, она точит на тебя зуб, но ты её быстро приструнишь, разве нет? Она пока просто не поняла, с кем связалась, — Лёша продолжает смеяться.
И с кем она связалась, спрашиваю. Ну да, я монстр, говори уже прямо. Но мне приходится быть монстром, потому что я отвечаю за людей и показатели. Коновалова спросит за всё. Скажет, что продакшн ни хрена не работает, проще набрать копирайтеров на аутсорс. И знаешь что? Я уже жалею, что послушала тебя и три года назад перешла из мужского коллектива в тупой бабский, эти анны ахматовы все меня бесят, они медленные и вечно уставшие. А когда появляются вот такие вот дерзкие, на всё наплевавшие, типа Метельской, я боюсь за своё место, потому что она подставит в удобный момент, вот увидишь.
Всё это я вывернула Лёше, но ему всё ещё смешно. Ухожу в ванну. Надо умыться. Лёша идёт за мной. Не бежит, идёт. Спокойный как медведь. Вся жизнь его — нажраться мёда и уснуть. Хочет, чтобы и я с ним ушла в спячку.
В ванне — плачу. Сама от себя не ожидала. Над раковиной нависла, боюсь поднять голову и посмотреть на себя в зеркало. Я боюсь увидеть там трусливую дуру.
— Кир, — Лёша заглядывает в ванну.
Как назло, забыла закрыть дверь. Но хотя бы я теперь знаю, что ему не всё равно.
— Лёш, не надо.
— Нет, погоди.
— Нет, не надо, уйди.
Он неловко хватает меня своими противными маленькими руками. У него противные маленькие пальцы, они словно детские. Начинает целовать меня, в шею, в лицо. Мне неприятно, но потом что-то перещёлкивает. И я тоже начинаю его целовать. Истерически. Мои поцелуи похожи на укусы.
Лёша подхватывает меня и переносит на стиральную машинку, одним махом срывает с меня футболку. Я не сопротивляюсь, наоборот. Я уже хочу, чтобы это наконец между нами случилось. Тогда я успокоюсь. Пусть будет хоть как-то, в любом виде. Я просто хочу успокоиться. Хочу понять, что всё у нас, как раньше.
Он во мне, и я чувствую, какой он сильный, в нём много силы, но она почему-то никак не проявляется в жизни. Он целыми днями сидит в наушниках, встаёт разве что в туалет, как жвачное животное, жуёт чипсы, он стал жирным, и живот лежит на ляжках. И вот он передо мной — другой человек. Из-за этой его перемены, из-за того, что я ощущаю: он сильнее меня, и я могу положиться на него, или ещё почему-то, не знаю почему, я шепчу ему:
— Кончи в меня.
Он молчит. Наверное, не расслышал. Тяжело дышит и пахнет потом. Я боюсь повторить. Через пару минут он останавливается и шепчет в ответ:
— Ты уверена?
— Да, я хочу. А ты?
— И я, — отвечает с придыханием.
Двигается быстрее. Я обнимаю его. Мне хочется плакать. Я только что попрощалась с работой. Мне легко. Мне так радостно. Но Лёша вдруг перестаёт двигаться и отходит от меня:
— Не могу. Не получается.
Он опирается о раковину. Я надеваю трусы, футболку и выхожу. Я иду на кухню работать.
Я не удивлена. Это с нами уже было.