Сестра Оксаны

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу


В четверг вечером Оксана объявила:

— Завтра Глафира приезжает. Двоюродная сестра моя, помнишь? Из Саратова. На неделю, сессию в нашем универе досдавать будет.

Печенькин, который как раз наливал себе чай (он держался, уже пять дней без капли), даже чайник пролил мимо кружки.

— Какая Глафира? — переспросил он, лихорадочно перебирая в памяти семейные альбомы.

— Ну которая на прошлый Новый год приезжала. Молодая, симпатичная. Девятнадцать лет. Студентка. Ты ещё говорил, что у неё ноги от ушей.

Печенькин напряг память. И вдруг его ударило током. Точно! Прошлый Новый год, Глафира в коротком красном платье, вся такая свежая, с огромными голубыми глазами, губки бантиком, и эти ноги — стройные, длинные, гладкие, от самой задницы до пяток. Он тогда ещё весь вечер пялился, пока Оксана не заметила и не дала подзатыльник.

— А... а надолго? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— На неделю, сказала же. Поживёт у нас, в комнате поставим раскладушку. Ты же не против?

— Да нет, чего против, — пожал плечами Печенькин, и внутри у него что-то сладко заныло. — Пусть живёт. Места много.

---

Глафира приехала в пятницу вечером. Печенькин специально взял отгул на работе, хотя работы не было — просто сидел дома, ждал, и каждые полчаса бегал к окну.

Она вошла в прихожую, и у Печенькина перехватило дыхание.

Господи, да она же выросла! Или просто в прошлый раз он не так смотрел? Глафира была высокая, худая, но не костлявая — вся такая ладная, спортивная. Короткие джинсовые шорты, из которых так и лезли эти самые ноги — длинные, загорелые, гладкие, как шёлк. Белая футболка, обтягивающая маленькую, но упругую грудь — второй размер, не больше, но торчит, как два яблока. Светлые волосы собраны в хвост, на лице — ни грамма косметики, только веснушки и огромные голубые глазищи.

— Здрасьте, дядь Печенькин! — пропела она и чмокнула его в щёку. От неё пахло молодостью, свежестью и какими-то духами, сладкими, как вата.

— Здорово, — выдавил Печенькин, чувствуя, как член начинает шевелиться в штанах. Он присел, чтобы скрыть, и подхватил её чемодан. — Тяжёлый какой. Чего навезла?

— Книжки, — засмеялась она. — Учиться же надо.

Вечер прошёл как в тумане. Оксана накрыла стол, достала салаты, нарезала колбасу. Печенькин сидел напротив Глафиры и украдкой пялился то на её ноги, которые она то и дело закидывала одна на другую, то на вырез футболки, когда она наклонялась.

— Ты чего такой молчаливый? — спросила Оксана. — Глафира приехала, а он сидит как сыч.

— Устал, — буркнул Печенькин.

— А давайте выпьем! — предложила Глафира. — За встречу! Я шампанского привезла.

Она вытащила из чемодана бутылку советского шампанского. Печенькин, который пять дней держался, почувствовал, как слюна наполнила рот.

— Оксана, можно? — спросил он жалобно. — Чуть-чуть, за встречу.

Оксана посмотрела на него долгим взглядом, потом махнула рукой:

— Ладно, пей. Но если опять начнёшь выёбываться — выгоню.

Шампанское открыли, разлили по бокалам. Печенькин выпил залпом, будто воду. Сразу ударило в голову, отпустило тормоза.

— А коньячку? — спросил он. — У меня «Арарат» есть, Аркаша оставлял.

— Ой, давайте! — захлопала в ладоши Глафира. — Я коньяк люблю.

Достали коньяк. Выпили ещё. Потом ещё. Оксана тоже пила, и глаза у неё заблестели. Печенькин размяк, начал шутить, рассказывать армейские байки. Глафира смеялась, и каждый её смех отдавался у него в паху.

— А у вас тут весело, — сказала она. — А то я думала, с тоски умру в общаге.

В одиннадцать Оксана зевнула:

— Всё, я спать. Завтра на рынок с утра. Глаш, ты тут располагайся, раскладушка в комнате, бельё чистое на полке.

— Спокойной ночи, — чмокнула её Глафира.

Оксана ушла в спальню, закрыла дверь. Печенькин и Глафира остались вдвоём на кухне.

— Ещё по одной? — предложил Печенькин, чувствуя, как хмель ударяет в голову.

— Давай, — легко согласилась Глафира.

Они выпили. Глафира сидела напротив, и Печенькин видел, как под футболкой набухают соски. Или ему казалось? Или она специально? Ноги её были совсем рядом, и он почти касался коленом её колена.

— А ты где учишься? — спросил он, чтобы что-то спросить.

— В педе, на психолога, — усмехнулась она. — Представляете, дядь Печенькин, буду людей лечить. А сама ещё та дура.

— Не дура, — сказал он, наливая ещё. — Красивая.

Она покраснела, но глаз не отвела.

— Спасибо.

— А парень у тебя есть?

— Был, — вздохнула она. — Бросил. Сказал, что я слишком... слишком.

— Слишком что?

— Слишком хорошая для него, — она засмеялась, но смех вышел грустный. — Надоело быть хорошей.

Печенькин почувствовал, как сердце забилось чаще. Он встал, подошёл к ней сзади, положил руки на плечи. Глафира вздрогнула, но не отстранилась.

— Не надо, дядь Печенькин, — сказала она тихо. — Вы же муж Оксаны. Она моя сестра.

— Двоюродная, — прошептал он, гладя её плечи, спускаясь ниже, к груди. — Какая разница?

Она молчала, и он понял, что можно. Он развернул её, притянул к себе, впился в её губы. Глафира сначала упиралась, била кулачками в грудь, но через секунду — или через минуту? — обмякла и ответила. Язык у неё был маленький, горячий, и пахло от неё коньяком и молодостью.

Он задрал её футболку, сжал груди. Маленькие, упругие, с торчащими сосками, они помещались в ладонь целиком. Она застонала, запрокинула голову.

— Осторожно... — прошептала она. — Оксана услышит.

— Не услышит, — прохрипел он, спуская с неё шорты.

Под шортами были крошечные белые трусики, почти прозрачные. Сквозь них просвечивал тёмный треугольник — она была аккуратно выбрита, только узкая полоска. Печенькин слюну проглотил.

— Какая ты... — выдохнул он.

Он стянул трусики, и она осталась перед ним совершенно голая. Стройная, длинноногая, с маленькой грудью и светлым пушком на лобке. Она стояла, прикрываясь руками, и дрожала — то ли от холода, то ли от страха.

— Не бойся, — сказал он, разводя её руки.

Он опустился на колени и провёл языком по её животу, ниже, к самому заветному месту. Она вздрогнула, вцепилась ему в волосы.

— Не надо... что вы делаете... ах...

Он лизал её, чувствуя вкус молодости, пота и возбуждения. Она выгибалась, стонала сквозь зубы, боясь разбудить Оксану. Когда он вошёл в неё пальцем, она вскрикнула и закусила кулак.

— Тихо, тихо, — прошептал он.

Он поднялся, расстегнул штаны. Член стоял, готовый порвать всё на своём пути. Он прижал её к холодильнику, поднял одну ногу и вошёл.

Глафира ахнула, вцепилась ему в плечи. Он двигался медленно, потом быстрее, чувствуя, как узко и тесно внутри неё, как горячо.

— Ой, ой, — шептала она. — Больно... но хорошо...

Печенькин взбесился окончательно. Он трахал её, прижимая к холодному металлу, и с каждым толчком холодильник подпрыгивал и дребезжал.

И тут дверь спальни открылась.

На пороге стояла Оксана. Заспанная, в старой майке, с растрёпанными волосами. Она смотрела на них круглыми глазами.

— Вы что... — прошептала она. — Вы с ума сошли?

Печенькин замер, не вынимая члена. Глафира застыла, прижатая к холодильнику.

— Оксан, — начал Печенькин. — Это...

— Это не то, что ты думаешь? — усмехнулась Оксана. Глаза её налились слезами, но она не плакала. Она смотрела на них, и вдруг губы её скривились в странной усмешке. — Ладно. Я так и знала.

Она подошла ближе. Глафира зажмурилась.

— Ты, — Оксана ткнула пальцем в сестру, — вон из моего дома. Завтра же.

— Оксана, прости, — всхлипнула Глафира.

— Молчать! — рявкнула Оксана. Потом перевела взгляд на Печенькина, на его торчащий член, мокрый от слюны и её сестры. — А ты... ты вообще... козёл.

Она шагнула к ним, и Печенькин ожидал пощёчины. Но Оксана вдруг опустилась на колени. Прямо перед ним.

— Раз ты такой жеребец, — сказала она тихо, — добивай. Но без неё. Только я.

Она взяла его член в рот. Глафира смотрела на это, открыв рот.

— А ты чего стоишь? — подняла голову Оксана. — Помогай давай. Раз уж начала.

И началась вакханалия.

Печенькин стоял посреди кухни, а две женщины — жена и её юная сестра — лизали, сосали, ласкали его. Оксана — зло, умело, с опытом. Глафира — робко, неумело, но старательно.

Потом он уложил их на пол. Сначала имел Оксану раком, глядя, как Глафира сидит рядом и гладит себя. Потом переключился на Глафиру, а Оксана села ей на лицо, заставляя делать кунилингус. Глафира мычала, но старалась.

— Давай, сестрёнка, — шипела Оксана, — работай языком. Всё равно уже пропадать.

Печенькин входил в Глафиру сзади, одной рукой сжимая её маленькую грудь, другой — зарываясь в волосы Оксаны, направляя её голову себе в пах.

— В рот бери, — командовал он. — Обе в рот!

Они встали на колени перед ним, открыли рты. Он трахал их по очереди — то одну, то другую, заставляя целоваться друг с другом с его членом между губ.

— Сосите, сучки, — рычал он. — Сестрёнки-любовницы. Всю семью моя будет.

Он кончил им на лица — долго, обильно, заливая щёки, глаза, волосы. Они стояли на коленях, перепачканные, и смотрели на него.

— А теперь, — сказал он, тяжело дыша, — в спальню. Обе. Продолжим.

В спальне он уложил их рядом. Глафиру — на спину, задрал ноги. Оксану — раком, лицом к сестре.

— Смотри, — приказал он Оксане. — Смотри, как я твою сестрёнку имею.

Он вошёл в Глафиру, глядя Оксане в глаза. Глафира стонала, вцепившись в простыни. Оксана смотрела, и в глазах её было всё: боль, ревность, злоба, и — странное дело — возбуждение.

— А теперь ты, — сказал он, переключаясь на Оксану.

Так они и кувыркались до утра. Печенькин имел их по очереди, потом одновременно — одну в рот, другую в ****у, менял позы, заставлял их ласкать друг друга, целоваться, лизать друг у друга между ног.

Глафира оказалась на удивление гибкой и сговорчивой. Когда первый страх прошёл, она вошла во вкус. Оксана — та вообще словно сорвалась с цепи. Они соревновались, кто лучше отсосёт, кто громче застонет.

Под утро все трое рухнули без сил. Печенькин лежал посередине, женщины — по бокам, уткнувшись лицами ему в подмышки. Пахло потом, спермой, сексом.

— Ну ты и скотина, Печенькин, — прошептала Оксана. — Всю семью мою перетрахал. Мать, сестру...

— А ты не жалуйся, — усмехнулся он. — Сама участвовала.

— Участвовала, — вздохнула она. — И знаешь... мне понравилось.

— Мне тоже, — пискнула Глафира.

— Молчи, шалава, — беззлобно огрызнулась Оксана. — Завтра поговорим.

— Сегодня, — поправил Печенькин.

— Сегодня, — согласилась она.

И они уснули

Утром Оксана встала первая. Посмотрела на спящих: Печенькин храпел, разинув рот, Глафира свернулась калачиком, прижимаясь к нему. Вся простыня была в пятнах.

Оксана пошла на кухню, сварила кофе. Села, закурила. Потом пришла Глафира — нагая, помятая, с синяками на шее.

— Садись, — кивнула Оксана.

Глафира села, натянув на колени край скатерти.

— Я уеду сегодня, — сказала она тихо.

— Куда? — спросила Оксана. — В общагу? Там мест нет. Да и сессию тебе сдавать.

— А что мне делать?

Оксана долго смотрела на неё. Потом вздохнула.

— Оставайся. Только уговор: он — общий. Делим по-братски. Понедельник, среда, пятница — моя. Вторник, четверг — твоя. Суббота, воскресенье — по обстоятельствам.

Глафира вытаращила глаза.

— Ты серьёзно?

— А что мне остаётся? — усмехнулась Оксана. — Мужик он, конечно, козёл, но член у него что надо. Сама вчера убедилась. А если я его прогоню, кто меня так трахать будет? Никто. Так что пусть живёт. А мы с тобой, сестрёнка, теперь подруги по несчастью. Или по счастью.

Она протянула руку. Глафира, помедлив, пожала её.

— Ну, с обновлением, — сказала Оксана. — Пойду бужу нашего козла. Завтракать будем.

Печенькин, когда узнал о новом расписании, долго ржал. Потом сказал:

— А тёща? Тёща тоже хочет. Ей тоже надо.

Оксана помрачнела.

— Ты и с мамой? — спросила она тихо.

Печенькин понял, что ляпнул лишнее. Замялся.

— Да шучу я. Какая тёща.

Но Оксана смотрела на него так, что он понял: она знает. Всё знает. И про борщ на стене, и про запах. Но молчит.

— Ладно, — сказала она. — Живи пока. Но если узнаю, что ты и с бабушкой моей... убью.

— Какая бабушка? — испугался Печенькин.

— Ей восемьдесят, — усмехнулась Оксана. — Но она ещё ого-го. В прошлом году жениха из дома выгнала, потому что стоять перестал.

Печенькин представил себе восьмидесятилетнюю бабку, и ему стало не по себе.

— Не, бабушку не трону, — пообещал он. — Честное слово.

— То-то же.

Так и зажили.

Пятница стала их общим днём. Оксана, Глафира и Печенькин — весёлая семейка.

А по субботам приходил Аркаша, пил коньяк и читал стихи:

«Любовь — она как унитаз:
Бывает чистой, бывает грязной.
Но если есть в семье запас
Дырок — значит, мир не напрасный.

Ты, Печенькин, жеребец,
Хоть и пьёшь, как сволочь.
Трахай тёщу наконец,
И бабушек тоже можно.

Главное, чтоб все при деле,
Чтоб никто не голодал.
Чтобы спермой на постели
Каждый вечер поливал.

А бабы пусть не ссутся,
Если муж — ходок.
Всё равно все утрутся,
Кто не смог — тот дурак».

И они пили за любовь.