Ришелье

       Всю ночь мы метались по темному городу, я целовал деревья и танцевал.
       Под утро мы поехали в «Ришелье», я спустился в бар, все уже разъехались после ночной вахты, но пару звеньевых еще сидели у столиков, я подошел стойке, Фел и Савва остались договариваться на улице.
     Не люблю покупать тех, которые сидят в машинах, это как покупать у цыгана лошадь, он ее надует соломинкой, вроде и зубы у нее хороши, крепкие, а когда ты приводишь ее домой, она вся сдувается, ищи потом ветра в поле. Действительно, даже если девчонка и выйдет из тачки, и начинает под присмотром звеньевой крутить задом, все равно не понятно, что у нее за формы, что у нее за энергетика формы, как говорит Рома. Не люблю брать кота в мешке, она вроде бы и затянута в кожу, и фигура гитарой, а когда раздевается сало с нее так и свисает, всё желание отбивает, поэтому я предпочитаю их видеть при ярком свете, а главное, главное, мне нужно увидеть ее глаза, мне просто необходимо заглянуть в душу, понять ее… тела мне недостаточно.
        В баре осталось только две девчонки: одна рыжая, всколоченная, губы красные, видимо, уже пьяная, вторая блонда, крупная, с отвислым задом, это я успеваю отметить, когда она подходит ко мне.
     - Что-то ты сегодня поздненько.
      Я ее вижу впервые. Меня злит, что она вот так по-свойски присваивает меня себе. Поэтому выдерживаю паузу. В этот момент по ступенькам спускается Фел, он возбужден до крайности, теперь его уже не остановить.
     - Ну что, ты едешь? Савва договорился.
      Я его с трудом понимаю, я вообще его с трудом понимаю, когда он пьяный, потому что он тогда шепелявит, к тому же мне кажется, что все вокруг движется в каком-то легком сиянии.
     Мне теперь все равно с кем быть. Но ехать никуда не хочется, почему-то я хочу ту за столом, она сидит так отстраненно, ни на кого не смотрит, точнее, смотрит сквозь меня, ярко рыжая, и лицо у нее смешное, конопатое, но мне все равно. Эрика тоже рыжая, и запах от нее всегда необычный. Она любит заниматься любовью прямо на улице, выбирает места, где побольше народу, это ее возбуждает, я от этого просто шалею: стоишь на рассвете возле банкомата, а в пяти метрах проносятся мимо машины. И кто-то кричит в окно от радости, подбадривает… даже начинает сигналить.
     - Я останусь здесь, - говорю я Фелу, он крутит у виска пальцем, сплевывает, он стоит в проеме дверей, маленький китайский болванчик, стоит, переминаясь с ноги на ногу.
В этот момент блонда берет меня под руку, она понимает все по-своему.
Бармен Саня, дипломированный историк, наливает «Кампари», и бросает в стакан несколько кубиков льда. Я пью без сока, терпкий гранатовый вкус бодрит.
     - Блин, задолбал! Мы уже договорились.
      Фел вне себя. У него, как всегда нет денег. Но сегодня пусть платят за себя сами. Я думаю только о ней, о той, что сидит одна там за столиком. Я плыву на волнах эйфории, еще немного, и она мне покажется Жанной Санари, Ренуар, «Любители абсента», Ван Гог, лимонно-желтый поток, кровь на лезвии, пена на песке. «Эпи ойнопа понтон», о, великая нежная мать, верни нас в лоно обратно. Как он писал своему брату, «терпение вола», терпение вола, где мне взять это терпение, дай мне Боже терпения!
     - Я никуда не поеду.
      Фел уходит. Он думает, что может мной помыкать, он глубоко заблуждается, хотя сегодня я всех люблю, очень, очень, - особенно этих рыжих.
     - Купи мне виски,- просит меня Блонда, она положила мне руку между ног, и слегка поглаживает, голос у нее прокуренный, хриплый.
     - У-у какие мы, никогда бы не подумала, - замечает она игриво.
     Лицо у нее оплывшее, тяжелое, в ретуши макияжа, маска грустного клоуна, который всю ночь играл в карты с дружками на шалабаны, взгляд пришибленной суки, но нужно соблюдать правила хорошего тона, грубить здесь нельзя, если правильно себя вести, то можно и по любви, главное, нужно поймать эту ее струну, но она мне не нравится, мне нравится рыжая, я знаю, что она звеньевая и негоже для нее самой снимать клиентов.
     - Налей сто виски, Саня, - говорю я бармену, он любитель античности, мне нравится иногда с ним болтать о Римской империи, о том, как ее разрушили христиане, точнее, иудеи, отомстившие за сожженный Иерусалим.   
     - Что-то ты поздно сегодня, что были ночные съемки? - шутит Саня.
     Лицо у него хорошее, интеллигентное, спокойное, лицо человека, уверенного в своих поступках, зачем он только пять лет штудировал Тарле, Тацита, Петрония, изучал кодекс Наполеона, дуплил Европейскую конституцию, вот в чем вопрос. У каждого своя тайна. Только мне сейчас не до шуток, я спокойно так убираю руку блонды. Можно было бы поехать и с двумя, но нет настроения. Я подмигиваю ей, слажу с высокого табурета, и иду к рыжей, которая смотрит задумчиво сквозь меня.
     - Привет, хочешь выпить? - спрашиваю я.
     - Раньше приезжать нужно.
     - Санек, принеси мне пива, а даме, что будешь пить, дама?
     - А Света непьющая! - Кричит обиженно блонда.
     - Закажи, что хочешь.
     - Санек, и даме «Кампари» и оранж.
     - Слушай,-  говорит она мне – я здесь не собираюсь до утра торчать, если есть деньги, сто баксов, и вперед.
     Вот так с ними всегда, только настроишься на лирический лад, тебя тут же обломают.
     - А может, я просто хочу посидеть с тобой, поболтать.
     - Болтать будешь дома.
     - А если ты мне понравилась?
     - Понравилась, значит плати. Своей же телке, платишь, наверное, шмотки покупаешь и все такое.
     - Один я на свете, - я начинаю дурачиться.
     - И чего ты сюда таскаешься, вроде нормальный мужик.
     - А ты меня пожалей.
     - Нашел жалелку. - Она фыркает, делает большой глоток Кампари, пьет его неразбавленным, морщится.
     - Люблю вкус граната, - говорит. Глаза у нее становятся влажными, теплеют. – Значит, говоришь, понравилась. А всем нравится больше Алка, - кивает она в сторону блонды.
     - Мне блондинки вообще не нравятся.
     - А какие же тебе нравятся?
     - Такие как ты.
     - Ну чего сидим, тогда поехали, скоро уже пять утра.
     - Поехали.
     - Куда? К тебе или ко мне?
     - Поехали ко мне, но только я живу в гостинице.
     - Что выгнали из дома?
     - Нет, просто мне так удобно.
     - А меня пропустят?
     - Да, конечно.
     Когда мы выходим из бара, небо на горизонте уже начинает светлеть, с моря дует сильный порывистый ветер, он гонит вверх по улице клочки мусора и лепестки цветов, обрывая их с белых и розовых свечек цветущих каштанов.
Напротив, высится гостиница «Красная», в нишах изящные фигуры греческих богов, воздух свеж, улица Бунина, «темные аллеи», предназначенная встреча в предназначенном пространстве, винноцветное море… все одно к одному. «Ее рука пахла загаром», ее рука, действительно, пахла загаром.
     - Ты что?! – она отдернула руку.
     - Хорошо пахнешь,
     - Ты что меня есть собрался? - Она смеется, запрокинув голову.
     Интересно, сколько ей лет, двадцать не больше, но вокруг рта уже резко обозначились морщинки. Какая мне разница. Я чувствую, что волны любви качают меня в колыбели, и нужно спешить, торопиться, пока не наступило похмелье, нужно спешить… а то вдруг нахлынет так, что хочется с себя содрать кожу с живого, вырвать сердце, и выбросить его на помойку собакам.
«На ешь собака!» «Трагало Перро».
Да, нужно торопиться, пока качает любовь в колыбели.
     - Давай сначала заедем к моему приятелю, он должен немного денег, а потом ко мне, ты не возражаешь.
     - Так ты пустой? Куда же ты меня тащишь?!
     - Нет, нет, деньги у меня есть,- я чувствую, что меня начинает лихорадить. Голова стала ватная, во рту сухо, и, хотя я отхлёбываю из второй бутылки «Пепси», сухость не проходит, я вытаскиваю из бокового кармана сотку баксов и даю ей.
     - Я что свободна? - она удивленно смотрит на меня. Я беру её за руку и тащу за собой.

     Останавливается такси, мы едем, светает, улицы пусты, на город падает утренняя роса. Все умыто росой. Слезами неба, утренними слезами неба. Она мне целует мочку уха, мне щекотно, я отворачиваюсь и смеюсь.
     - Будь животным, расслабься, будь животным… - слышу я её жаркий шёпот.
На губах запах граната, за окном проносятся лепестки цветов.