Сегодня, вчера, и... Книга II Часть I глава 1

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

Борис Пастернак


Часть I

СЕГОДНЯ, ВЧЕРА
    

1. Высота

     «...Вот, и ты, Алексей Максимович, дотопал до своих сорока восьми годков... не за горами и полтинник. Ан, глянь – ничего – жизнь-то, не наскучила... И чем дальше она, тем интереснее... Сейчас, даже смешно вспоминать: как ты в запале брякнул, подвернувшемуся в ночи подполковнику, далекой армейской юностью. «...Я повешусь, когда доживу до твоих лет!..» Эх ты, дурашка спесивая – гвардии рядовой Алексей Максимович Ершов... Жизнь-то она соблазнительная штуковина, – словно женщина, манящая своей загадочностью и неизведанностью, и возраст тому, отнюдь ей не помеха. Возраст будто выдержанное вино, – чем больше срок, тем оно восхитительнее и дороже... Главное жить каждым днем, – как последним: неизменно открывать новые горизонты, множить круг интересов... При этом хранить твердость духа, – не пасовать перед трудностями, и ни в коем случае не опускать руки, как бы сурово ни складывались обстоятельства...»
     Так, вполне умно и оптимистично, размышлял Ершов, завороженный стремительным бегом облаков за иллюминатором воздушного лайнера: «Хм, даже несколько символично...» – самодовольно философствовал он, неспешно прикладываясь к рюмочке с коньяком. «Полет – головокружительная высота, – достигнутого тобой положения... Бег беспрерывного времени, – облака – исчезающие в кильватере воздушного судна...»
     Впереди, перед Алексеем, так же, как и он, первым классом, летели двое мужчин, уже находясь в изрядном подпитие, но, продолжавшие возлияние. Они неутомимо подстегивали друг друга подвернувшимися, на язык, к случаю, спичами. Лиц мужиков, Алексей не видел, скрытых высокими и широкими спинками кресел, но по обрывкам фраз он понял, что это какие-то «шишки», – дельцы с Зеравшанского золоторудного комбината.
     – Newmont, – он чует, где можно отгрести... Капиталисты, мать иху е...
     – Но ведь и мы, Николай Ильич, не в накладе, от этих Ньюмантов, Майнингов, – и нам неплохо перепадает... – Давай Ильич, за удачу!
     – Давай, Иван Кузьмич... – главное, чтобы число взлетов, всегда совпадало с числом посадок... – гоготнул Ильич.
     – С такой высоты, куда нас взметнуло, ох как больно будет падать...
     – Не дрейфь, Кузьмич, – всё схвачено, всё хоккей. Время для нас самое благоприятное... Только успевай ловить, – пока водица мутная. Сейчас с англичанами контракт заключим... Урвем свой кусок от пирожища. Давай, за успех, дружище!
     – Давай...
     «Воротилы. Хозяева жизни...» – Ершов приятно поелозил в своем уютном кресле... «Да, и тебе-то, что хулить, Алексей Максимович; ты честным путем, и, по своим меркам, тоже достиг довольно значимой высоты. Слесаришка, в прошлом, а вот теперь, поди-ж ты, – главный художник солидной республиканской авиакомпании...» Он пригубил рюмочку, – прилив эйфории ностальгией отозвался в душе, – хаотично наслаиваясь на людей, и события минувшего времени...
     Заметно потускнел в памяти Ершова зал Дома офицеров в Сарыагаче, и кружащая с ним в паре, – Людмила Решетникова, осталась где-то далеко, далеко, под «крылами» его успехов. А ведь когда-то эта блистательная и высокомерная девица была пределом его мечтаний. Может быть любви к ней, и не было, – чисто мальчишеское ошалелое очарование. Но каково же было огромное желание шагнуть в её мир – мир чего-то феерического, возвышенного, и доселе, ещё неведомого. Преодолеть робость, положения своей социальной ущербности, заявить ей о своем существовании, коснуться её – как некого божества... «Ха-ха, костюмчик, модные туфельки...» – усмехнулся Алексей, припомнив свои усердные приготовления на пути к достижению своей наивной мечты... Как же всё это было трогательно. Он уже давным-давно вырос из этих отроческих устремлений, – шагнув в высоты, о которых ранее даже и не подозревал: его след, может быть пока скромный, – есть в художественной литературе. В среде художников, как отечественных, так и зарубежных, его имя, тоже значится, – свидетельства тому дипломы многочисленных выставок, и как оценка профессионализма – удостоверение члена Союза Художников. Его участие в масштабных проектах, как внутри страны, так и за её пределами... Сам президент Республики, Ислам Каримов с благодарностью пожал ему руку, за разработку концепции экспозиции – «Азия-Европа – транспортный мост». Помимо организации выставки, проект включал в себя: и фирменный стиль, и дизайн эмблемы, под символикой которой проходила конференция. Действительно, – голова кругом...
     «...Да-а-а, – президент конечно, это здорово!.. И жизнь как будто, обозначилась... Но никакой президент не выразит и крупицы той признательности и благодарности, с которой я отношусь к вам, – мои дорогие и любимые; девчонки, женщины, – некогда ставшие вдохновителями моих сегодняшних достижений, – те, кто взвинтил меня к творчеству: Людки, Людки, и..., – как же я вам благодарен, что вы когда-то повстречались на моем жизненном пути... Кудесницы, – независимо друг от друга, выкладывающие мозаичное полотно, из которого непрестанно формируется моё я, – моё эго...»
     Непроизвольно, – непонятно с какого ляду, в сознании Алексея всплыл Арсен Сергеевич со своими пошленькими наставлениями в отношениях мужчин и женщин. Теперь, с высоты прожитых лет Ершов мог более объективно оценить его нравственные морали. «Ты, пожалуй, если и был прав Арсен, то только на малую толику: женщина, – я убежден, сподвижница созидания, будоражащая в нас, и, не только страсть... Она мобилизует самые потаенные возможности мужчины. Согласен, – Дьяволица и Ангел... А вот в этом-то, и состоит задача мужчины, – разглядеть, кто есть кто, и сделать верный выбор... Я согласен, – может не нужно возносить их до небес, и трепетать, словно перед идолом. Но и подло, – не по-мужски, низвергать ниц, – страдая самому, муками неразделенной любви... Принижать до положения... – даже мысленно не могу произнести твои сравнения, – это уж через край, – мой любезный наставник...»
     По раскручивающейся спирали воспоминаний, Ершов, как и следует логике, вырулил на Людмилу Хмелевскую: «Первая любовь, – сладостное чувство... Хорошо, что у нас ничего не вышло... Как не парадоксально, – несбывшиеся грезы сохранили в моей душе самые светлые воспоминания прекрасной и девственной мечты... Интересно, сколько же минуло лет с нашей, последней, и совершенно случайной встречи?.. Там, в гостинице «Узбекистан», где была поставлена последняя точка в нашем полагаемом договоре. А последняя ли?..» – Алексей ради интереса покопался в годах: выходило, что минуло ровнехонько двадцать лет. – «Хо-хо...»
     Тем памятным вечером, самому не понятно, для чего, Ершов врал Хмелевской, – вскользь, коснувшись отношений с гидом-переводчиком – Элеонорой гречанкой. И напрасно городил он, о обычных дружеских отношениях с ней, – равно как коллег по работе. Про шампанское с маслинами, – как выражение благодарности девушки, за оказанную ей любезность. Между ними было всё.... Ухмылки Хмелевской, явно выказывали лишнее свидетельство, его наивным доводам и отговоркам. До сей поры звучали в ушах Алексея, её более чем категоричное, заявление: «Дружеские отношения между мужчиной и женщиной?.. – ни в жизнь не поверю!» Слова Людмилы, с её шутками и сентенциями били точно в цель, и она знала это наверняка...
     Ершов, доподлинно помнил: как после посиделок, ¬– промозглым осенним вечером, он провожал её домой. За всю дорогу оба не проронили ни слова. У Алексея на душе скребли кошки от осознания никчемности столкнувшего их случая. Особенно за разнузданные бахвальские разговоры, – которые могли составить неверное впечатление о его отношениях с супругой. Он никак не мог дождаться, когда же, наконец, закончится этот путь истязания. Было похоже, что и его спутница тоже молила, о том же. Щелчок щеколды калитки, разрешил все их терзания... 
     «Интересно, что же сталось с тобой моя первая, трепетная любовь... Однако, позволю себе усомниться, что, – то была последняя встреча, и поставленная мнимая точка, – больше была похожей на многоточие...» 
     За минувшие года, Ершов никоем образом не превратился в ханжу и малодушного слюнтяя. Он, – также рьяно отстаивал свою честь и достоинство; ни при каких условиях не позволял себе роль униженного или оскорбленного. Если, что-то касалось отношений с руководителем по работе; на хамство он отвечал достойно – высказывал прямо, в глаза начальнику, всё, что он о нем думает. Извинения принимал, – а нет, – так уходил гордо, не подавая руки. С зарвавшимися невежами решал вопрос всё также, по-мушкетерски... – хорошей оплеухой или стремительным апперкотом – его физическая форма вполне позволяла это. Гиря и гантели переезжали с ним на каждое новое место жительства, а в условиях командировки, ему вполне хватало двух метров: на бой с тенью и отжиманию на кулаках... Он, всё также, не чурался пирушек, – доброго застолья с друзьями. Женщины?.. Э-эх, – этот вожделенный, – запретный плод... Женщины, по-прежнему, оставались его слабостью. Уж больно сладко нашептывал в ухо Змей искуситель... Алексей влюблялся, расставался..., до сих пор не понимая – порок это, или отрада, дарованная мужчинам. «...Да, да, Тахир Умарович, – ты был тысячу раз прав, – женам, о наших страстишках, знать совсем необязательно. Жёны, – хранительницы очага, – гавань, в которой потрепанные жизненными перипетиями, мы находим убежище...»
     Ершов с некоторой ностальгией и грустью припоминал свои амурные похождения. Нет, ни в коем случае, не раскаиваясь, а скорее наоборот, с чувством претенциозности своей мужской значимости, и востребованностью женщинами – воистину, самым прекрасным творением Создателя. Конечно, его немного подтачивали угрызения совести, перед супругой, но они скоро проходили, как и его многие сторонние и скоротечные романы. Алексей улыбнулся объявшей его волне удовольствия, блаженно разлившейся по плоти, он пригубил рюмочку и негромко произнёс:
     – Прости дорогая, но кто-то должен любить женщин, – хотя бы для того, чтобы у них создавалась иллюзия, – что их любят, и кому-то они нужны...    
     Первостепенным для Ершова была забота о семье – её благополучие и спокойствие, а как это хозяйство регулировать, его учить было ненужно. Данные обещания своей половине, по мере возможностей, он старался выполнять. Когда дочь подросла, они втроём отправлялись в дальние путешествия по своей обширной стране, случалось брали и своих обеих матерей. А как же? Кто же ещё, кроме его – сына и зятя, удовлетворит любопытство и устремления к движению возрастных родительниц. Он стремился показать семейству, то, что уже видел сам, – чем непрестанно восхищался. Конечно, первоочередным он показал им Москву, с её строгой и торжественной Красной площадью; мавзолеем Ленину и Храмом Василия Блаженного... Ленинград, с его затейливой архитектурой, множеством улиц и каналов. Невский проспект, величавую Неву и фонтаны Петергофа... Разумеется, Ершов никоем разом, не мог не свозить семью в Прибалтику, показать Ригу: её узкие улочки и послушать божественную музыку, воспроизводимую органом в Домском Соборе. И непременно нужно было окунуться в прохладные воды Рижского залива на песчаном побережье Юрмалы. При воспоминании о Юрмале, перед глазами Алексея всегда возникает трагическая картина, когда с пальца Людмилы соскользнуло обручальное кольцо и растворилось в песке пляжа... Все поиски оказались тщетными... Порядком испугавшись Алексей тогда подумал, что это был, какой-то фатальный знак, посылаемый свыше... Неужели они расстанутся, – с ужасом подумал он. «Нет, нет, такого не может быть, он любит свою супругу и не желает с ней расставаться...» Они вновь объединили усилия, – наконец кольцо было найдено... Алексей и Людмила, не скрывая слёз крепко обнялись, целуя друг друга, – ведь каждый из них, думал об одном и том же... Лишь время спустя Ершов понял, что это было за предостережение...          
     – Всё в порядке?.. – как будто из другой жизни раздался любезный голос стюардессы, подошедшей к Алексею. – Может быть, ещё чего-нибудь желаете Алексей Максимович?
     Ершов до такой степени растворился во времени и пространстве, что не сразу сообразил, что он находится на борту самолета.
     – Да, Леночка, – пожалуй... – если не затруднит, ещё, пожалуйста, капельку коньячка и, пожалуй, чашечку кофе.
     Кивнув головкой, борт проводница удалилась. Алексей мысленно растянулся довольной улыбкой; вот она, – та высшая ступень, на которую он взобрался. Как было глупо вспоминать нравоучения, высказываемые им Людмиле Хмелевской, по поводу устремлений каждого к своей желанной цели. Теперь он сам взбирался по этим, пресловутым, жизненным уступам. А чтобы образоваться этой обращенной ввысь лестнице, и слиться воедино с устремлениями, тому предшествовали множество ступенек, одной из которых, безусловно, являлась и Элла гречанка.
     «Э-эх... Эля, Эллочка – ты, конечно же, и не ведаешь, насколько оказались пророческими твои предсказания. Не ведаешь, как широко распахнуло зарубежье мне свои объятия...»
     Эмираты, Германия, Англия, Таиланд... – пестрым хороводом закружились в голове Алексея, – города и страны, в которых ему уже довелось побывать. Копилка творческого материала, – то, о чем, в свое время, толковал Исаак Хорол.
     «...Вот и твоя Рига Изя, стала зарубежьем... Хоролушка, – мой душевный пастырь, – на многое в жизни, открывший мне глаза... Живешь, наверное, где-нибудь в Израиле, со своей Лаурой, и давно уж позабыл о своем простоватом сослуживце... Я же, мой друг, буду помнить о тебя всегда. Я, – товарищ мой давний, – многому внял из твоих назиданий: ты заострил мои амбиции, – взнуздав на достижение высших целей бытия...»
     Цепочкой, из глубины колодца времени, возник Салават, с напутствующей песенкой на свадьбе Алексея: «...Лизетта, Жанетта, Жоржетта – вся жизнь моя вами как солнцем июльским согрета...»
     «Согрета, согрета, – мой любезный дружочек. Где ты мой сердечный приятель?.. Оставшийся вечным веянием юности... Вероятно, женился на какой-нибудь татарке, обзавелся кучей детей... Поди, забыл наши дурацкие бредни – дружить семьями. А вот я брат ничего не забыл, помню всё до мельчайших подробностей: вечера на скамеечке, под сенью раскидистого клена, твои сентиментальные песни, под гитару, и первые мои вечеринки с девчонками... Мои бессонные ночи в стремлении излить чувства в стихах, и преподнести «Ей». Конечно, они были наивными, зато искренними, я до сих пор помню каждую строфу. Ты, друг, – подаривший мне в лице Людмилы Хмелевской – первое трепетное чувство, и ты же, посеявший неверие в него, – и ты, ты, – заставивший познать меня, – адские муки ревности...»
     – Алексей Максимович... – осторожно тронув за рукав, прервал экскурс Ершова в прошлое, его сотрудник и коллега Игорь Пряхин.
     – Что-то случилось? Есть проблемы?..
     – Нет. Всё ништяк... Можно Алексей Максимович, я присяду рядом с вами, место всё равно свободное?.. Будет потом, чем похвастаться перед супругой, мол, летел первым классом. Я, и фотик прихватил...
     – Нет, брат, – отрезал его поползновения Ершов, видя угоднически-завистническую физиономию. – Тебе Игорёк, первый класс не по статусу. Тем паче, будешь фотоаппаратом щелкать... – так нас пометут обоих. Видишь, какие тузы здесь гнездятся?..
     – Понятно...
     – Скучно, что ли? Хочешь поболтать?.. Давай дуй на своё место, я подойду. «Да, милок ты думаешь, я не знаю, о твоих «художествах»? Как ты однажды уже пытался меня обскакать... Галопом помчался за визой в Немецкое посольство... Нюни распустил, какой ты бедный и несчастный... Благо Евдокия Петровна упредила твои гнусные поползновения. Ты и сейчас мягко стелешь, Иуда...»
     Перейдя в экономкласс, Ершов подозвал стюардессу и попросил себе рюмочку водки, а Пряхину стаканчик вина. Поведя стопкой, навстречу опрокинутому лицу спутника, хитровато сощурившись, произнёс:
     – У тебя, Игорь Борисович тоже своеобразный юбилей, – год как трудишься со мной в авиакомпании, а поднасолить успел... За исполнение желаний коллега!..
     Игорь кивнул головой. Однако узрев, сарказм Ершова, заюлил:
     – Прости Алексей, с первым классом, я, конечно, хватил... Ты и так для меня многое сделал. Спасибо, – похлопотал перед своей директрисой, а то же мне было – хоть в петлю... Как той мыши, что повесилась в холодильнике, – невесело сострил Пряхин. – Благодаря тебе я вновь, – да что там говорить... – ты-же просто настоящий человечище! Твоё здоровье Алексей Максимович! – подобострастно заключил он, вскинув стакан.
     – Да брось ты! Пустое. Обещал, сделал... Как видишь, – вот и командировка зарубежная тебе образовалась. Первая, – и никуда ни будь, а в Англию – объединенное Королевство... Великая Британия... Сечешь?.. – разомлев от выпитого, и лести Пряхина, смягчившись, пафосно выговаривал Ершов. Но, не на долго расслабившись, он, вдруг снова вернулся к сути начатого разговора, жестко и назидательно бросил: – Запомни, дружок, никогда не беги впереди паровоза!
     – Да, понял я!.. Всё я понял, Алексей Максимович!.. – откликнулся Пряхин исступленными восклицаниями. – Да, ты что?!.. Да, я.., чтобы ещё хотя бы раз! Да ни в жизнь!..
     Ершов лишь криво ухмыльнулся: с подобного рода людьми ему приходилось встречаться, и неоднократно. Чем страстнее увещания, подобного сорта людей, – тем подлея их поступки. «А людей ли?..»