Что значит жить? Никто не знает...

 К годовщине памяти поэта Евгения Лебкова.
 
 Николай Тертышный.
 
 «Что значит – жить?
 Никто не знает…»

 Четырнадцатое января. Старый Новый год – чудное и в то же самое время странное сочетание понятий. Впрочем, на Руси всегда вдоволь странностей и странников.
 …Тем утром едем впятером в Углекаменск. Мелькает за окнами авто январская картинка нашей прошлогодней приличной студёной зимы. В долине лежит снег. По окоёму в болотцах треплет ветер метёлки высокого рыжего ковыля, вдали любо глазу серебрятся под солнцем белые зигзаги вершин. О чём-то говорим попусту. Кручу привычно баранку, а под сердцем боль, и в голове звень-звень мысль тяжкая, ещё до конца не осознанная: - «Старина Лебков скончался…, прощаться едем…».
 «…Вон, над сопкой редколесной,
 Засиял в цвету багул,
 Словно это Царь Небесный
 Дивной кисточкой мазнул.
 Подходи. Смотри. Любуйся.
 Цветоветочку сорви.
 Прошепчи: «Прости, Иисусе…»,
 И от счастья зареви…»
 В его биографии так много того, что зовётся одним коротким – Русь. Смоленск, Брянск, орловщина, Рославль, Нечаево, Калуга, Рогнедино…. Это его корни, его начало, пронесённое затем сквозь всю жизнь с достоинством, с гордостью должной, красивой, и вложенное в столь же гордое и восторженное его Слово, что как «и Солнце – из Божьего теста…».
 Такое случается часто – человека почти не знаешь, если не считать давней встречи на поэтическом вечере, двух-трёх реплик, крепкого рукопожатия, но после знакомства с его творчеством приходит чувство какого-то внутреннего родства, и пронизывает трепетно суть твою, и ничего не поделаешь с этим ощущением, и всё лелеешь надежду на оказию, на случай новой более удачной встречи…. Но безжалостное время вмиг обрывает всё, и надежду, и возможности, воздействуя лишь с ещё большей силой, оставленным его чистым «самосудным» Словом.
 «…Чужая долюшка – без краю,
 Своя – лишь только от и до.
 К чужой хвалёнке прилепляю,
 Свою – не ставлю ни во что.
 Чужое дерево – с листвою,
 Своё – живёт и не живёт.
 Чужой родник – с живой водою,
 Свой – затхлой глиной отдаёт…»
 Никогда не бывал там… в центре, как говорят, в России. И уж наверно не побываю. И сужу о ней часто, может быть, по наиву и неверно лишь по образам вот такого лебковского толка:
 «…Повсюду – суета «вождей»,
 Торги души и тела.
 И я кричу душе своей:
 «Ты этого ль хотела?»…
 И тут же признание собственной причастности к тому, словно виновности своей: «Пока душа моя спала, случилось рядом столько зла…».
 В своих чудо-рассказах он поднимается Словом от каких-то незамысловатых повествований с шуточками, с прибаутками к каким-то мистическим заговорам, почти к молитвам. И поэтическое восприятие жизни, лирический настрой и чутьё он сохраняет до самого конца. Одни лишь названия последних его книг говорят о многом: «А что мне делать в России», «Несуета», «Откровения отшельника». В них он, как всегда серьёзно и объёмно, не отрывая себя от действительности, ставит задачу жить:
 «И всё же, братцы, исполать,
 Тому, что Господом ниспослано.
 Давайте будем ткать и ткать,
 А не дремать над кроснами…»
 Не из этой ли славянской оптимистичности черпает он подзабытые давно слова – орясина, рядёнце, и плодит свои «словотворения»: редкоход, цветоветочка, разноцвет-трава, лесоход, буйноцветение. А сколько новых «политических терминов»: телесмута, коммуносатаньё, волкомания, задироноситься, приогородиться, законоазбука, мракостылость, смиреновозрождение, жратвопьянка и т.п.
 У него наверно можно было бы многому поучиться, но из всего мне бы хотелось постичь корни его простоты. Не той, что «хуже воровства», а той чистой наивной простоты и открытости, что по какому-то страшно непостижимому стечению обстоятельств разбавляется с возрастом необъяснимым, но неизбежным юродством, в лучшем понимании этого явления, дающим возможность сказать слово своё всем в глаза, не лицемеря и не стесняясь. И это его признание «…Я полюбил одиночество…» вырывается грустью, сожалением из простых незамысловатых строк предвидения скорого ухода:
 «От суеты бесплодно-зряшной
 Уходим скоро в никуда…
 Сгорел закатом день вчерашний
 И не вернётся никогда…»
 На панихиду в ДК Углекаменска поспели только-только, неловко наскоро сложив к ногам покойного скромный цвет хризантем. Простились так же скупо, помолчав под тихую незамысловатую речь тех, кто был ближе знаком поэту в его последнее время. И после того, как тело увезли отпевать в Партизанскую церковь, так же скоро заторопились домой. Я ругал себя за то, что не смог подмениться на работе и отпросился лишь на пару часов. Вот так всю жизнь: работа, спешка, долг, обязанность и опять работа…
 «…Почему не дано лишь добро излучать,
 Жить, и жизнью дышать словно воздухом…?»
 «Что значит – жить?
 Никто не знает…»
 Обратной дорогой больше молчали. За дервней Казанкой на большом красивом мосту через реку Партизанскую я сбросил газ и чуть помедлил. И вверх, и вниз по реке во всю ширину, охватив розовыми разводами берега островов, на снежном фоне в лучах яркого солнца полыхали заросли чозении, блистала холодным серебром на незамёрзших перекатах вода, и тихая благодать разливалась вокруг по долине, порождая в душе веру в «закон всемирного родства». Но тут же «…расплёскивая вёдра смысла» подкатывала с болью под ложечкой потаённая тревога:
 «Всё от природы, а точней от Бога…
 И что там гул и гомон городов…?
 И всё-таки какая-то тревога
 В листве осин…»
декабрь 2005г.
 г.Находка

Ниже добавлено

К двадцать первой годовщине памяти о поэте Евгении Лебкове
(2.08.1928 – 11.01.2005)


…Так складывалось, проникаясь его стихами, поминальное слово к первой годовщине его ухода. Нынче, уж двадцать один год спустя, в своей бессистемной книжной неразберихе случайно нахожу его книжицу «Судьба тебя не спросит», изданную на Сахалине в 1980 году!.. Почему-то этого сборничка когда-то при встрече у меня не оказалось под рукой, а то бы у меня осталась его памятная строка. Жалею теперь о том и, перечитывая книжицу, вспоминаю и пишу о творчестве, оставленном нам Евгением Лебковым уже для другого времени…

…Разбирая эти небольшие прозаические опыты из прошлого века, написанные кратко поэтическим восторженным словом, нахожу подтверждение своему -Ничто- в его рассказе «Золотое молчание». Знать не у одного меня пространные мысли о бесконечности, есть и ещё мечтатели, что видят, как «молчание втекает в ничто, именуемое вечностью». А я-то думаю, что же роднит меня с ушедшим давно словотворцем, что же за чувство удивительное такое изнутри ещё в первое знакомство заставляло трепыхаться душу. Изначальная частица мироздания есть некое -Ничто-, то самое бессмертие, обладающее свойствами всего Мира, устремлённого из абсолюта бесконечности малого к абсолюту бесконечности большого. Это -Ничто- мудрецы ведают, понимают и называют по-разному – от понятия Хаос до имени Творец.
…Ещё грядёт открытие этих, несущих в себе информацию о мире и обо всём вообще, рождающихся в бесконечных столкновениях друг с другом и другими частицами, ныне открываемых человеком в науках всё чаще. Единство их в непрестанном движении и есть начало всего сущего, действительно творящее мир, наделяя материю вирусом (духом) жизни, вот той самой частицей -Ничто-, несущей в себе все свойства и умения всей материи, проявляющейся в разных условиях по-разному, при обязательном условии самопознания. То есть в основе всего материя плюс дух, по-другому труд и религиозность, и ещё по-другому производительные силы и познание. Это похоже на свет, частицы которого удивительным образом хранят информацию (память) обо всём сущем, участвуют в зарождении беспредельности всех видов жизни, включаясь в бесконечные животворящие столкновения и связи меж собой, образуя безмерность новообразований и не исчезая никуда, лишь перетекая из формы в форму, обязательно проявляясь в определённых условиях повторами из прошлого и явлениями из будущего, сплачивая их в единство великого Мира, оставаясь по-прежнему -Ничем- в началах его. Человек всегда ощущает влияние этих сил и непременно использует сакральным образом в религиозности, правильно угадывая здесь своё бессмертие. Именно отсюда происходит общность и святость молитв в надежде на возрастание, сохранность и непременное прибавление духовных сил. Начальное миропознание в большей мере мифологизировано и ограничено начальными же видами труда, по мере развития которого идеальная составляющая познания приобретает всё более научные формы. Всё сущее и дух наш в том числе принадлежит вечности и навсегда востребован ею же. Только больше или меньше в зависимости от того сколько и чего хорошего мы прирастили за жизнь к мизеру своего изначального духа, полученного при рождении…
…Вчитываюсь в удивительно живые краткие истории из жизни простого люда – лесники, рабочие лесорубы на лесосеке на трелёвке, картины природы, где птицы, рыба, деревья оживлены его пером. Слово краткое, меткое с подковыркой, но бережное без язвины, мягкое, доброе, сказанное обстоятельно профессионально. Чуть с грустинкой о любви, о разлуках, о дружбе, с познавательным намёком, перебирая чудные названия растений, деревьев, топонимов. По времени это шестидесятые-семидесятые годы прошлого столетия. Ему только сорок лет. В этих прозаических опытах он основательно упражнял своё слово, свой говорок, прибаутки. В каждом предложении желание направить это чистое убедительное слово в общественную пользу, в дело, с желанием научить доброте и любопытству читателя своего. Он из тех, кому слово достаётся из долгого молчания из забытия, «кто слово знает», чувствует его в себе, хвалит и заставляет работать.
Любит в природе всё, ласков и внимателен, очарован всегда вечностью её и волшебством. В его прозе живой интерес к людям, к их судьбам и здоровью. В повествовании спокойное течение самой жизни, безмятежны герои, природа, животные. Теперь из нынешнего времени явственно видится его молодость, начало трудовой биографии, которую сразу намечено было достойно пройти после учёбы в лесотехническом институте, переехать на Сахалин и посвятить себя лесному хозяйству острова. Взращивая свои леса, он растил свою гордость за них и не скупился на слово от сердца своего. И всё это у великого бескрайнего моря!..

В его прозе неподдельное, происходящее из желания добра вообще в жизни воззрение, изначально и доныне именуемое соцреализмом. Но в людях тогда действительно было желание хорошей спокойной жизни, проповедуемой идеологией светлого будущего. И половину того добра люди действительно умели добывать изнутри в самих себе. Людям обязательно цель нужна красивая, и по лебковской мысли «голубая дымка вокруг цели – благо»…
Он из поколения, что по возрасту уже готовилось сменить отцов не только на производстве, но и на фронте, задержись война тогда чуть дольше.
Удивительно ко времени звучат строки памяти из юношеских военных лет:
Сижу – и на запад глаза…
Горят и земля, и вода,
И детское сердце дымится...
……
Отец пришел с войны морщинистый, седой,
Сидел он за столом, хозяйственно лучась,
Просторно так на стол облокотясь,
И водку пил, и ел не торопясь,
И, как с большим, беседовал со мной.
- Ты про войну? Да ну ее, сынок.
Давай про дом, про яблони, про землю...
А выпить - выпей. Но не дайся зелью...
Пить не грешно по крупному веселью.
Несомненно, из того времени он вынес умение видеть и оставлять после себя свет разума и человечности.
Ах, если б всё в добре и заключалось,
Тогда - греми победное «ура».
Но все равно пытался и пытаюсь
Достичь добра при помощи добра.

Признавался в нежелании каким-либо образом обращаться к политике, но иногда не сдерживался и перестроечное время принимал критично:
Что же это сделано с Россией?
Оправданья наши - не нужны!
Это ж мы почти пораструсили
Веру и достоинство страны.
Неужели - такова судьбина?
Не согласен и не соглашусь!
Диалог раба и господина –
Вот на что сговаривают Русь.
Господи, одерни эту свору.
Обездоль ее и обессловь,
Возведи три истины на гору:
Веру, и надежду, и любовь!

В последних строках много вопросов и укоризны:
А что вам дорого в России?
Вам, околпачившим народ?..
Стоять бы вам, глаза разинув,
Там, где святой источник бьёт.
И далее важное, ныне больное и злободневное:
Но кончив пир у водопоя
И позабыв про водопой,
Начнёте вновь скликать нас к бою,
Играя с Русью, как с толпой…

…Вот и я ныне как с большим хорошим человеком поговорил, слово его на сердце легло святостью. С религиозным или церковным чином поговоришь, и от назидательности их, от надутой многозначительности тоска нападает, а тут будто теплом и благодатью мир окрест прибавился.
На Сахалине его знают и хранят память. В Долинске центральная городская библиотека названа его именем. С 1967 года состоял членом союза писателей СССР. Последние перестроечные годы он прожил в Приморье. Город Партизанск утвердил и почитает его своим почётным гражданином. Тут же он много и активно содействовал творческому росту местных литературных талантов. В 2013 году поэт и издатель Иван Шепета опубликовал во Владивостоке его двухтомник «Думы о России».
В интернете нашёл заботливо выложенные почитателями его аудиозаписи. С волнением слушал ещё магнитофонные записи стихов. Голос густой с хрипотцой. Читает с протягом, вдумчиво, с удовольствием иронично признаётся, что любит слушать себя. А серьёзно утверждает: вот пришло записать – запиши, если такая возможность появилась…

…Вспоминаю рассказанную им в нашем литературном клубе, конечно же намеренно занятно и шутя с иронией, историю о себе, как в бытность лесничим ему не раз приходилось участвовать в различных встречах и совещаниях по обмену опытом, по обсуждению перспектив лесоводства, по проблемам, связанным с хищениями и бесхозяйственностью в лесной промышленности. Вот об одном из таких совещаний, где присутствовало много чиновного люда из прокуратуры, из следственных органов, и пойдёт речь.
На совещания являлся, как и положено при полном параде. В ладном форменном костюме лесничего, крепко сбитый, с благородной сединой в густой стриженой бороде, выглядел строго и внушительно. Соседом в зале заседаний на сей раз ему случился откуда-то из Сибири прокурор. В перерыве разговорились о делах уголовных и наказуемых. Лебкову, как человеку заводному, поэтическому, всё интересно, потому и разговор вяжется.
- А что, дорогой мой товарищ, много работы у вас по ведомству…, - грудным с хрипотцой голосом солидно спрашивает Евгений Дмитриевич.
- И не говорите! Кажется, и пересадили немало, ан нет, работы ещё больше…
И прокурор долго делится с писателем своими заботами. Но, наконец, выговорился и спрашивает:
- Что это я всё о своём да о своём, а как у вас дела?..
- У нас, мил человек, то ж самое. Сажу вот тоже потихоньку всю жизнь, а конца и краю не видать…
- Вот, вот и я говорю, если посчитать…, - вновь увлекается прокурор, но тут же, осёкшись, спрашивает: - И много посажено? Вы как, в уме считаете или пометочку где оставляете, так сказать, для совести?..
- А что мне их помечать, они у меня вот где, - Лебков легонько хлопает себя по шее. – Все восемнадцать тыщ…
- Сколько? – недоуменно восклицает прокурор.
- Восемнадцать тысяч стволов, один к одному…
- Каких стволов? Что вы меня путаете, товарищ?
- Сосновых, мил человек, каких же ещё…
- Так вы…, того, лесничий? – обрадовано догадывается прокурор. – А я-то принял вас за своего. Ну, лесник, уморил!
И оба долго от души смеются…


 …Жизнь у человека состоит из событий, случаев, происшествий, драм и фарса, из поступков и устремлений, словом из всего этого многообразия, как из отдельных узоров и чёрточек состоит ковёр или картина, как из историй и рассказов складывается книга. И так же, как картина или книга, жизнь может быть цельной, объёмной, насыщенной красками, умело собранной из рисунков и набросков в единое полотно или повествование. Отличие состоит лишь в том, что жизнь… всегда – недописанная книга, незавершённое полотно…
 
 Приморье
декабрь 2025 г.