Жильцы плинтуса. Глава 4. Возвращение

Дверь захлопнулась. Звук получился глухой, будто ватный, — не как раньше, когда каждый хлопок отдавался эхом по всей квартире. Сейчас эха не было. Была только тишина, в которой шуршали они.

— Ушёл, — сказала молодая, шустрая.

— Ушёл, — подтвердил старый.

Они ещё немного постояли у щели, вслушиваясь в удаляющиеся шаги за дверью. Шаги были неуверенные, спотыкающиеся — Вадик отвык ходить. Потом стихли и они.

— И что теперь? — спросила молодая.

— А ничего, — ответил старый. — Жить дальше. Крошки собирать, щели охранять, новых ждать.

— А он вернётся?

Старый долго молчал, шевелил надломленным усом.

— Все возвращаются, — сказал он наконец. — Вопрос только — когда.

---

Вадик шёл по лестнице. Медленно, держась за стену. Каждая ступенька давалась с трудом — ноги не слушались, мышцы затекли от долгого лежания. Перила были холодными и пыльными. Такими же, как он сам.

На улицу он вышел через чёрный ход. Свет ударил по глазам так, что пришлось зажмуриться и постоять минуту, привыкая. Потом открыл — и не узнал ничего.

Двор изменился. Вместо старых скамеек стояли новые, пластиковые, яркие. Вместо песочницы — детская площадка с горками. Люди ходили быстрые, занятые, смотрели в телефоны. Никто не обратил на него внимания.

Вадик посмотрел на себя. Грязные штаны, давно не стиранная футболка, отросшие волосы, усы на лице — настоящие, человеческие, и те, вторые, тараканьи, которые теперь шевелились сами по себе, реагируя на свет.

Он засмеялся. Впервые за долгое время.

— Страшилище, — сказал он вслух.

Прохожий обернулся, посмотрел с подозрением и ускорил шаг.

Вадик побрёл в сторону метро. Ноги несли его сами, по старой памяти. Мимо ларьков, мимо остановок, мимо всего того, что когда-то было его жизнью.

Офис, куда он пришёл, оказался на месте. То же здание, те же двери, та же вывеска. Только охрана сменилась — молодой парень в форме сидел на входе и смотрел в телефон.

— Вы к кому? — спросил он, даже не поднимая глаз.

— Я здесь работал, — сказал Вадик. — Хочу зайти, посмотреть.

Парень поднял глаза, увидел Вадика, и лицо его вытянулось.

— Вы... вы кто вообще?

— Человек, — ответил Вадик. — Бывший сотрудник.

— Так это... вас нет в списках. Пропуск нужен.

— А ты начальству позвони. Скажи: Вадик пришёл. Тот самый, которого сократили.

Парень нехотя набрал номер, что-то пробормотал в трубку, послушал. Потом положил и пожал плечами.

— Сказали: пусть идёт. Только быстро.

Вадик вошёл.

Лифт, четвёртый этаж, длинный коридор. Знакомый до последней трещины на стене. Он шёл и чувствовал, как усы его дрожат — они ловили запахи, звуки, вибрации. Здесь пахло кофе, бумагой и человеческим потом. Он забыл этот запах. А теперь вспомнил.

Дверь в отдел была приоткрыта. Вадик заглянул.

Те же столы, те же компьютеры, те же лица. Только расставлены иначе, и людей будто меньше стало. За одним из столов сидел Саша. Тот самый стажёр. Теперь уже не стажёр — сидел в кресле, пил кофе, смотрел в монитор.

— Здравствуй, Саша, — сказал Вадик.

Саша вздрогнул, обернулся. Узнал не сразу. А когда узнал — побелел.

— Вы... вы откуда?

— Из-под плинтуса, — усмехнулся Вадик. — Не ждал?

В комнате стало тихо. Все смотрели на них.

— Вадик, — раздался голос из кабинета начальника. — Зайди.

Начальник сидел за тем же столом, в том же кресле. Только лысина стала больше, а очки — толще.

— Садись, — сказал он.

Вадик не сел. Он стоял и смотрел.

— Ты где пропадал? Мы искали. Милицию подключали.

— А зачем? — спросил Вадик. — Вы же меня уволили.

— Сократили, — поправил начальник. — Вынуждены были. Кризис, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Вадик. — А про подпись Сашину тоже понимаешь?

Начальник вздохнул, снял очки, протёр их.

— Саша подписал бумагу, что ты плохо работал. Ему сказали — иначе уволят. Он подписал. Молодой, глупый. Что теперь?

— А ничего, — сказал Вадик. — Я просто пришёл посмотреть. Убедиться.

— В чём?

— В том, что вы все тут — такие же, как мы там. Только думаете, что выше.

Начальник ничего не ответил.

Вадик вышел из кабинета, прошёл мимо Саши, который так и сидел, вжав голову в плечи. Остановился на секунду, наклонился к его уху.

— Ты спишь по ночам, Саш?

Тот промолчал.

— Я тоже не спал, — сказал Вадик. — Пока не научился жить в темноте. Там, знаешь, хорошо. Тихо. И никто не предаёт. Потому что некому.

И вышел.

---

На улице стемнело. Или он долго был в офисе? Вадик потерял счёт времени. Он брёл по городу, смотрел на огни, на людей, на машины. Всё это было чужим. Не его.

Он зашёл в магазин. Впервые за многие месяцы. Купил хлеба — белого, мягкого, свежего. Расплатился последними деньгами, которые нашёл в кармане. Вышел, сел на скамейку, отломил кусок.

И тут же рядом зашуршало.

Из щели в асфальте, из трещины у ножки скамейки, высунулась голова. Маленькая, бурая, с блестящими глазками.

— Слышь, мужик, — сказала голова. — Дай кусочек?

Вадик засмеялся. Громко, от души.

— На, — отломил половину и бросил рядом с щелью.

Голова исчезла, и через секунду из трещины полезли они. Много, целая толпа. Хватали крошки, тащили в темноту, переговаривались, толкались.

— Спасибо, — прошелестел кто-то. — Ты свой, видать. От людей так просто не получаем.

— Свой, — кивнул Вадик. — Я свой.

Он доел хлеб, встал и побрёл обратно. К дому. К подъезду. К чёрной лестнице. К своей двери.

Ключ всё ещё был у него. Висел на верёвочке на шее. Он отпер дверь и вошёл.

В квартире было темно. Пахло пылью, сыростью и чем-то родным. Вадик прошёл на кухню, лёг на своё место, прижался щекой к плинтусу.

— Я вернулся, — сказал он.

Тишина.

— Я вернулся, — повторил громче.

И тогда зашуршало. Сначала робко, неуверенно, потом смелее. Из щели высунулся старый, с надломленным усом. Посмотрел, пошевелил усищами.

— Живой, — констатировал он.

— Живой, — подтвердил Вадик.

— Ну и ладно. А мы уж думали — всё, не вернёшься.

— Обещал же.

— Обещать — не значит вернуться, — философски заметил старый. — Люди часто обещают. Но ты вернулся. Молодец.

Из щели повысовывались другие. Молодая, шустрая, и ещё много, целая толпа. Смотрели, шевелили усами.

— А чего там? — спросила молодая. — Наверху?

— Там — как здесь, — ответил Вадик. — Только светлее и злее. И все друг друга предают.

— А мы не предаём, — сказал старый.

— Я знаю, — улыбнулся Вадик. — Потому и вернулся.

Он достал из кармана остатки хлеба, раскрошил у щели. Жильцы засуетились, забегали, хватая крошки.

— Гостинец принёс, — довольно сказал старый. — Хороший ты сосед, Вадик. Хоть и человек.

— Уже не человек, — поправил Вадик. — Уже почти как вы.

Он провёл рукой по лицу. Усы — настоящие, длинные, тараканьи — шевелились, ловили воздух, радовались возвращению в темноту.

— Привыкаешь, — заметил старый.

— Привык уже, — ответил Вадик.

Он лёг поудобнее, прикрыл глаза. Жильцы ползали по нему, по рукам, по ногам, по лицу. Грели. Успокаивали.

— А расскажи, — попросила молодая, забираясь на ухо. — Что там видел?

И Вадик рассказал. Про офис, про Сашу, про начальника, про то, как стоял и смотрел на них. Жильцы слушали, затаив дыхание (насколько могут затаить тараканы).

— Странные вы, люди, — сказал в конце старый. — Всё ищете справедливость. А справедливость — она только здесь. В щели. Потому что всем поровну: и крошка, и темнота, и тепло.

— Здесь — да, — согласился Вадик. — А там — каждый сам за себя.

— А ты теперь с нами, — напомнил старый. — Навсегда.

— Навсегда, — кивнул Вадик.

И это слово прозвучало не как приговор. Как обещание.

За окном светало. Или темнело. Вадик не смотрел. Он смотрел в щель, где кипела жизнь, и улыбался.

Он был дома.

Среди своих.

Ниже плинтуса, но выше, чем когда-то, потому что теперь он знал: справедливость — это когда тебя принимают любым. Даже с усами. Даже с прошлым. Даже с хлебными крошками в кармане.

— Сосед, — прошелестел старый, забираясь на плечо. — А ведь ты молодец. Вернулся. Не все возвращаются.

— А куда мне было идти? — спросил Вадик.

— И правда, — согласился старый. — Некуда.

Они замолчали. В темноте было тепло и тихо. Только шорох — ровный, убаюкивающий, живой.

Так и лежал Вадик у плинтуса, среди своих, и слушал, как течёт время. Без обид, без предательства, без «мы вынуждены». Просто жизнь. Просто щель. Просто соседи, которые никогда не бросят.

Потому что некуда им бежать.

Как и ему самому.

---

Продолжение следует...