Сегодня, вчера, и... КнигаII ЧастьI глава 2

     2.Неслучайная встреча

     Впервые Ершов повстречался с Николаем Ивановичем Встрепетовым у него на квартире, куда заманил его давний приятель Талгат Хусаинов. Пообещал интересный вечер, мол, будут художники, литераторы...
     – Колька Встрепетов, – он долгое время находился в России: немало исколесил по Руси-матушке... в том числе бомбился и в питерский драматический театр – БДТ... Написал вроде, не то повесть, не то какой-то рассказ... Вот, по возвращении, решил собрать друзей, – поделиться пережитом, а главное послушать отзыв о своем творчестве, – небольшой прелюдией пояснил Талгат смысл намеченной вечеринки.
     – Короче, понятно, – нудиловка. Чуваку, в качестве бальзама на истерзанную мытарством душу, хочется услышать дифирамбы. А мы, утирая губы от щедрот хозяина, будем лицемерно воздавать хвалу его писаниям...
     – Да брось ты, он действительно талантливый мужик, сам увидишь. И насчет застольного обилия ты тоже заблуждаешься. Сейчас прихватим по паре бутылок «чемергеса» и закатим. У него если найдется хлеб, – то и, то – слава Богу...
     – О! Вот это по-нашему, а то я эти, всякого рода кривляния, с показной пристойностью, не люблю!
     Николай Иванович встретил гостей двумя рядами проникатиненных зубов в обрамлении широкой улыбки, и нечесаной шевелюрой. Серовато-голубые глаза светились неподдельной радостью. Живо покончив с церемонией приветствия, он, подхватив бутылки, кинул:
     – Не разувайтесь!.. –  показав головой, следовать за ним.
     «Как в лучших домах...» – не без иронии подумал Алексей, ступая по затоптанному полу, исподволь окидывая зашарпанные и кое-где отставшие от стены обои.
     За столом сидели еще три человека; увидев Талгата и спиртное, они заулюлюкали. Талгат пожав им руки, представил Ершова. Николай притащил стаканы и подставил стулья.
     – ...Та-ак, жены у меня вроде как нет, – походу дела толковал хозяин, – рассаживайтесь Михельсоны, – безобидно шутил он. – Берите что видите...
     Кроме стаканов Алексей видел на столе несколько вяленых рыб и картошку в мундире.
     – Что ж, – давайте за знакомство! – наполнив стаканы, предложил Николай Иванович. – Рыбу бери руками. Салфетки вот, из газеты, после оботрешь ручонки... – пояснял он Ершову, – и без чистоплюйства, мне это не по нутру.
     Выпили. Затянувшись сигаретой, Встрепетов, было, похоже, вспоминал, на чем прервал своё повествование.
     – Честно скажу вам друзья, – не хрена нам делать в этой России... Никто там нас не ждет... – Сделав недолгую паузу, Николай Иванович, вдруг оживившись, зачастил: – Я же ездил не один. Если вы знаете, – Гриша Чаус?.. Мой дружок.
     Из всех присутствующих только Талгат утвердительно кивнул головой.
     – По большому счету неважно с кем, – на его месте мог быть любой из вас. Дело в том, сколько же мы там помыкались: побывали и в Калуге, и в Москве, нигде наш труд не востребован: а Гриша-то, он скульптор. Хороший скульптор! В часы досуга всё ангелочков резал из дерева... Мы с ним намеревались оформлять в России интерьеры, – да где там, – нигде не приткнешься, никому ничего не надо, – или было, уже сработано до нас... Даже вывеску рукотворную не сделаешь, везде этот чертов плоттер, компьютер... По мелочам, правда перепадало, да и то, всё приходилось, делалось за полцены. Гражданства российского нет, – значит полное бесправие. Решили мы с ним, мелкими перебежками, – с подработками, двинуть до Питера, – попытать счастья на театральных подмостках. Я же кинооператор, фотохудожник, плюс имею опыт в драматургии... Потом, я с Кириллом Юрьевичем Лавровым знаком... Правда, тем временем ещё заочно, – не преминул уточнить рассказчик. – Отправлял ему как-то свою пьесу...
     Будто скрывая смущение Встрепетов прервался, чтобы наполнить стаканы.
     – Вздрогнем друзья! На сухую и слушать постно, да и вспоминать невесело.
     Слушатели, не скрывая взалкать выпивке, мигом сгрудили стаканы. Хозяин продолжил:
     – Правдами-неправдами, добрались мы до Санкт-Петербурга. Было, похоже, Господь не торопился нас оставлять. Неподалеку от Московского вокзала мы занырнули в одну из забегаловок, – голод требовал своё... Набив требуху и согрев души унцией спиртного, жизнь показалась нам не такой уж и скверной. Разомлев, попыхивая сигаретой, я блуждал глазами по бедненькому интерьеру. Убогость оного, и выпивка, сподвигли меня заглянуть к директору заведения. Чтобы значит, предложить услуги по оформлению кабака. Моё предложение оказалось своевременным, тем более я заверил его, что в цене мы сойдемся. Короче, шеф дал добро: предоставил нам подсобку кафе для жилья, и зал – для воплощения творческих идей. В общем, други мои, кажись пошла лафа. Цирк! – добавил прибаутку хозяин. Днем мы значит трудились над интерьером, а вечерами занимались каждый своими велениями души... А что? Жрачка бесплатная, за ночлег платить не надо. Молодец Карим, – шеф кабака, – сразу видно настоящий узбек, даже паспорта не забрал. В общем, я работал над своей повестью, а Гриша вырезал ангелочков и мастерил рамочки... Кстати, рамочки для твоих экслибрисов Талгат!..
     Николай Иванович вдруг вскочил с места и сунулся в шкаф.
     – Я эти творения, при встрече, намеревался презентовать Лаврову. – Гляньте, вот и хроника некоторых моментов, – Николай передал снимки Хусаинову.
     Застолье с любопытством разглядывало свидетельства правдивости хозяина.
     – Буду только рад, если мои работы послужили доброму делу... и вдвойне приятно, что они будут находиться у такого именитого человека.
     – Сейчас, сейчас дорасскажу! Чувствую, уже запарил. Выпьем!..
     – «Ин вино веритас»! За проникновение в истину, – без всякой фальши... – присовокупил Ершов. – За что был удостоен любопытствующего взгляда хозяина.   
     Далее Николай Иванович мельком коснулся мерзкой ноябрьской погоды Санкт-Петербурга, деланно поежившись, не без иронии, «позавидовав» революционным матросам Петрограда. Ещё раз искренне поблагодарил случай, предоставивший им, этакой холодрыгой, обиталище, и главное, неподалеку от театра.
     –Вы братцы сами понимаете, прикид-то у нас был далеко не по сезону...
     Далее Встрепетов смаковал выдавшиеся ему встречи с руководителем театра: упивался тем, как Кирилл Юрьевич, принимая его в своем кабинете, – вел беседу как равный с равным, называя его коллегой.
     – Экслибрисы он принял с восхищением, – просил передать мастеру слова благодарности. Что я и делаю: – Виват таланту!
     Застолье шумно отозвалось словесными восторгами и звоном стаканов.
     Вскользь, как-то смазано, Николай Иванович коснулся отзыва о своей пьесе; мол, Лавров рукопись посчитал сыроватой: «Нет, – говорит, кульминационного напряжения...»
     Николай скосился на Ершова.
     «Доработайте, и мы вас ждем». – Встрепетов привел подлинные слова мэтра: – «Ближе к истине... коллега, не выдумывайте несуществующего, – опирайтесь на реалии жизни, а задатки драматурга у вас определенно имеются...»
     – Я понимаю друзья, за этим столом нет бесталанных мужиков, – выпив, снова повел хозяин, – о каждом можно говорить и говорить... Но я хочу просить вашего позволения послушать первые главы моей повести, называется она «Библия». Сюжет повести основан на реальных событиях. Канвой тому, мне послужила история, рассказанная Настоятелем одного калужского храма. Кстати Григорий Чаус после нашей российской эпопеи подался в этот монастырь, к попу, и там остался – любил чудак Ангелочков... Но это, к слову, – это не важно, – мне важно услышать ваше мнение... – Волнуясь, он закурил сигарету. – Вы понимаете, на основе этой вещи я напишу сценарий, и опять двину в Питер, к Лаврову, так что ваше беспристрастие мне очень важно.
     Читал он выразительно, с чувством. Прерывался на пояснения значимых деталей, которые в дальнейшем сыграют свою роль. Алексей слушал с интересом, мысленно отмечая, что этот человек вполне может покорить подмостки театра, а возможно и экранизировать своё творение... Выстраивались подлинные образы, читался характер каждого персонажа, его биографическая предыстория: кто он, и для чего оказался в сюжете...
     У Ершова создавалось впечатление, что читал Встрепетов именно ему. Их взгляды постоянно встречались, когда тот отрывался от рукописи. Его умные не скрываемые бунтарства глаза, каждый раз буравя Алексея, как-бы вопрошали: «...Ну, скажи, скажи, есть реальность жизни?.. та самая истина?..»
     Следующим разом, Ершов столкнулся с Встрепетовым в издательстве. Николай Иванович, выходя из кабинета главного редактора, и увидел, как Ершов беседовал с художественным редактором. Тот растолковывал Алексею фабулу произведения, и высказывал мысли автора, в иллюстративно-графическом видении своего произведения.
     – Что же в таком случае он сам не оформляет свою книгу? – напускно раздражался Ершов.
     – Да не бычься ты, это всего лишь пожелания, а там смотри, как знаешь...
     Подождав, когда Алексей освободится, Николай Иванович подошел к нему и поздоровался.
     – Так вы писатель или художник? – вполголоса поинтересовался он. – Талгат рекомендовал мне вас как прозаика и поэта... А вы гляжу, владеете ещё и изобразительным искусством, книжной графикой. Впрочем, что я несу?.. Талантливый человек – талантлив во многом... Сам такой, – хихикнул он. – Если серьезно: помимо драматургии я увлекаюсь живописью, фото, кино, в общем, целый каскад... Сдается мне, что я уже, говорил об этом, при нашей недавней встрече? Не помню, к чертям... Цирк!
     «Чрезвычайно «застенчивый» парень...» – улыбнулся Ершов, прекрасно понимая, что Встрепетов, вполне всё помнил, и теперь лишний раз перечислил свои достоинства.
     – Вы такой импозантный, будто с витрины магазина, – восторгался Николай Иванович, косясь на Ершова, – в костюме, при галстуке и парфюм иностранного розлива, – он зримо потянул носом.
     Ершов заметно напрягся.
     – Не обижайся, это не в насмешку, что есть, – то есть. Среди нашей братии редко встретишь подобный типаж. Обычно замызганные, небритые и ароматом курятся, – всё больше алкоголем, местного розлива.
     Алексей чуточку вздернул уголок рта, было, похоже, ему понравился отзыв коллеги о своей персоне.
     – А-а-а, не заглянуть ли нам в кабачок, – по случаю нашего знакомства? Ты мне импонируешь чувак, – Встрепетов перешел на «ты».
     – Идет! Я тоже рад с тобой пообщается, – мигом разбив, ненужные препоны этикета отозвался Ершов.
     За кружкой пива они всё более роднились интересами, перебирая виды своей творческой деятельности. Обоим, как оказалось, также не чужды были застолья с друзьями, оба не чурались и общества дам. Вступив на женскую стезю, Николай как-бы в тему, поведал о своих житейских перипетиях.
     – Ты, верно, помнишь, я заикнулся на счет жены, вроде, мол, не женат...
     Ершов промолчал. Его не интересовали чужие отношения между супругами, он считал это личным делом каждого.
     – Так оно и есть, – вроде... – продолжал Встрепетов, считая молчание Ершова как сосредоточенность на внимание, – в общем, чехарда. Цирк! Юридически мы не разведены, но живем порознь, уже добрый десяток лет.
     – Что так? – ради приличия отозвался Алексей.
     – Понимаешь, никак не могли поделить одеяло...
     Алексей с недоумением, вопросительно воззрился на товарища.
     – Не таращись... Одеяло – это слава, – которой каждому казалось маловато, сколько бы он не тянул её на себя. Мы раньше работали в тандеме: я как локомотив идей, – она как их материальный воплотитель. Живопись у нее восхитительная, особенно удаются портреты. Документ, а не образ! Мастер – Маргарита! Не подумай это не игра слов, я тебя как-нибудь познакомлю с ней, сам увидишь... Давай за подлинное искусство! – Встрепетов поднял кружку. – Э-эх, слава... – её каждый хочет, индивидуальной, и много. Занятые каждый собой, своими интересами, люди порой переоценивают себя и свои силы. Претендуя на лидерство, считают обузой соратника по творчеству. В погоне за призрачными ценностями становятся ненужными друг другу. Так-то мой друг – каждому кораблю своё плавание. Всё, как и должно быть старик – нормалек... Мы с Маргаритой, вдрызг отношений не рвем – не чужие же. Пользуясь старыми загашниками, порой, устраиваем совместные выставки. Каждый чувствует, что прихрамывает, – порознь, но признаться не хочет. Гордыня, слава... Зато теперь я вольная птица: не связан ни семейными узами, ни руководством по работе, – словом свободный художник. Felix, qui nihil debe – Счастлив тот, кто ничего не должен. – Перевел латынь Встрепетов. – Давай! Давай за нас! Сам-то как? 
     Алексей, сообщил, что работает в фирме «Савдо Нашриёти» главным художником.  Затем с заметной неохотой, бегло коснулся своей семейной истории. Закончив взрослой дочерью, – студенткой художественного вуза.
     Встрепетов лукаво сощурился.
     – Мы заметно сократили путь наших детей в выборе своей стези. Завязки, авторитет... У меня дочка тоже окончила художественный колледж. За детей!..
     Обменявшись телефонами, теперь уже ставшие приятелями, Николай и Алексей, стали встречаться чаще: испытывая живую потребность делиться своими творческими находками, – как в литературе, так и, в живописи, и графике.
     – Слушай, мой юный друг... – как-то на одной из встреч ввернул Встрепетов. – Николай, – так иногда величал Алексея, искусственно выпячивая свой возраст, – разом подчеркивая и свою искушенность в творческом мире.
     Это, его обращение, ничуть не коробило Ершова. «Юный, так юный... три года разницы в возрасте, – разумеется «колоссальный» срок... я и без этого отношусь к тебе с авторитетом...»
– Слушай! – я сотрудничаю с авиакомпанией, – подбрасываю им свои снимки для бортового журнала, ну и прочей печатной ерундистики, сшибаю кое-какие гонорары... Но дело не в этом, – это преамбула. Я к чему?.. У них, в рекламном отделе, нет главного художника!.. – Встрепетов воззрился на Алексея.
     – Ну, и что? – отозвался Ершов. – Я-то здесь причем?
     – А, притом... – хитро сощурился Николай. Словно Гарун-аль-Рашид, – собирающийся преподнести другу, как минимум, престол Багдада. – Я тебя познакомлю с директором, вернее директрисой рекламного агентства, и не нужно будет тебе никаких «Савдо Нашриёти» – мать иху ети... – осклабился Встрепетов предвкушая эффект сказанного.
     Ершов, выказывая недоуменность, хранил молчание.
     – ...Будешь главным художником! и мне от этого будет польза... – продолжал рьяно увещевать Николай, суля различные блага, и обоюдный интерес. – Свой человек, – считай зеленый путь моим снимкам. Ты понимаешь: засел там, один жучило, – фотограф – Василий Поросюшко: неприятный тип: толстенький, глазки бегающие, ручонки загребущие... Создал, понимаешь, монополию на свои снимки. Она, – самая директриса, его даже с собой за рубеж берет: на всякие там ярмарки, презентации... Нужно его, как-то немного потеснить.
     – Вообще-то, я привык судить о человеке, опираясь на свои впечатления.
     – Да, и суди ты! ради бога! Просто обидно Леха, какая-то бездарь и... Воткнешься! Сам будешь разъезжать по заграницам! Они свой журнал печатают за рубежом... Потом те же самые презентации, и-и-и, завихоривай по всему земному шарику... Ну, как, Лех?..
     – Что же ты сам не займешь такое клевое местечко?
     – Э-эх, Алексей, – Николай обреченно махнул рукой, – рад бы в рай, да грехи не пускают. Я же необязательный, как черт... Потом, не дурак заложить за воротник, а главное; фактура у меня не очень презентабельная, ну куда я со своей бульбой, и вечно помятой мордой? Я уже подкатывал к ней, – так она обеими руками отмахнулась...
     «Так вот значит, для чего ты распинался...» – припомнил Ершов встречу в издательстве. – «А ты старичок, с дальним прицелом, одно слово – драматург...»
     – Нет, спасибо друг. Я ничего не желаю менять, – под завязочку нахлебался вначале девяностых... когда с Талгатом строили казахам «гнездышки» в Астане.  Теперь мне вполне хватает издательств, и нашего Савдо...
     – Подумай Ершов, – вмиг посерьезнел Встрепетов, – такая возможность предоставляется раз в жизни. Не сглупи, хорошенько подумай... Кстати, – гоготнул Николай Иванович, – в ваше заведение, – «Мать его ети», – я днями тоже загляну, – со своими снимками. Как же?.. Теперь, там у меня свой человек, – тем более друг. Видишь, уже польза...
     Встрепетов не заставил себя долго ждать, и вскоре пожаловал к Ершову, в офис. Алексей как положено, предварительно спросив разрешения, проводил его к директору.
     – Да, да, проходите. Алексей мне говорил о вас. – Протянул, Встрепетову руку, невысокого роста, с одутловатым лоснящимся лицом мужчина.
     «Пузырь с усами...» – тут же охарактеризовал его Николай.
     – Саидов Бори, по-русски Борис, – обойдясь без отчества, представился директор.
     – Николай Иванович, – солидно отозвался Встрепетов, видя, что директор лет на десять младше него.
     – Ну, показывайте, что там у вас... Так, так... – пухлыми пальцами перемещал директор слайды на просмотровом столике. – А ты что Ершов стоишь в стороне? Сам же говорил, что классные снимки...
     – Потому, что многие видел, – потому и говорил... – огрызнулся Ершов.
     – Тогда иди, позови технолога, пусть тоже глянет. Или это только мне нужно?..
     – Художник отличный, но строптивый, как сто чертей, – доверительно вещал директор, когда Алексей вышел.
     – Творческие люди все амбициозны, – принял сторону друга Встрепетов.
     – Хм, они «амбициозны». Вы знаете, где я его взял?.. Снял с забора, – где он малевал рекламу сигарет Лаки Страйк.    
     – Честный хлеб, как бы он не зарабатывался, никогда незазорен. Потом, вы знаете, – Уз БАТ, Американская фирма, а они халтуры не допустят, так что это лишний плюс вашему художнику, – не в меру стал раздражаться Николай.
     – Ладно, не горячитесь, – это я так, для общего обозрения, конечно же, он профессионал, да и человек в общем отличный... – сдавал позиции «пузырь». – Светочка – обернулся он в распахнувшуюся дверь, – тут нам товарищ принес слайды, посмотри, пожалуйста...
     – Ого! Светлана! привет!.. А ты, какими судьбами здесь!? – изумленно восклицал Встрепетов, увидев технолога по полиграфии. – Последний раз, сдается мне, мы встречались на фирме «Растр».
     – Хм, теперь мы с Алешенькой работаем здесь... – взяв Ершова под ручку, высказала Светлана.
     – Я смотрю, вы все друг друга хорошо знаете, – залоснился, жирной физиономией Борис. – Тогда вот что, – давайте всем гамузом в богадельню к Ершову; концептуально отберите видовой ряд для новогодней продукции. Потом милости прошу ко мне. Заключим договор, – если, конечно, устроят цены, на эти «гениальные» произведения... Всё, вперед, – работать... – надменной снисходительностью напутствовал шеф троицу.
Поторговавшись с плутоватым директором, снизившим заявленные цены Встрепетова до возможного минимума, сделка всё же состоялась. Автор, как показалось Ершову, остался не в накладе, тому свидетельствовала его сияющая физиономия. 
     – Вот видишь Леха, и первые результаты, нашей с тобой неслучайной встречи... – похлопал Встрепетов по карману, возвратившись из бухгалтерии. Наклонившись к Ершову, шепотком добавил: Я же не какой-нибудь профан. Я ему так зарядил стоимость, что, снизив цены, твой директор оставил меня, очень даже, при своём наилучшем интересе. – Это дело не мешало бы вспрыснуть. Ты, как?..
     – Только, если, после работы.
     – Заметано! Я сейчас сгоняю в рекламное агентство, потом заеду за тобой. По дороге прихватим мясца, овощей, водочки... – Встрепетов выразительно потер руки, – я чего-нибудь сварганю, прекрасно посидим у меня дома. Не прощаюсь.
     Без малого шесть, Николай Иванович показался в дверях кабинета Ершова.
     – Ну, что?! Карета подана сударь.
     Видя, как Встрепетов распахнул дверцу белой «Волги», – Алексей несколько опешил.
     – А где же твой Запорожец?..
     – Всё, Максимыч, масть пошла. Садись не смущайся: недавно приобрел по случаю у одного лоха. Цирк!.. За восемьсот баксов. Цирк... Пусть немного подержанная – да бог с ней, – зато теперь будем рассекать как белые люди... И у тебя будет, не хуже, – дай только срок.
     – Нет, я руль бросил, – и это принципиально. В своё время я откатал, и на велосипедах, и на мотоциклах. Старший брат обучил меня вождению на своем служебном газике. По первости, пацаном, я гонял по кабельному заводу, на брошенных где попало автопогрузчиках, гонял на автокарах... бывали проблемы с охраной завода. Благо мать служила в охране – отмазывала сыночка. Мне казалось тогда, всё это шуточным и незначительным, словом – игрой. Но дальше, эта игра, захватывала всё больше и больше; однажды я угнал москвичек, думал, подкачу к своим девчонкам – обалдеют... На улице «Тринадцать тополей», что возле ЦУМа, второпях, не вписался в поворот и врезался в тополь – единственный тополь, оставшийся из тринадцати. Снес москвичу переднее крыло вместе с фарой. Бросил я эту машину и деру. Мне показалось «13» фатальным знамением. Всё, баста! – сказал я себе. Не хватало тебе Алексей Максимович, ещё и уголовной статьи в личном деле. Потом, невеселая участь брата, тоже послужила уроком. Он был профессиональный водитель, но однажды, не знаю, что тому послужило тому причиной, он, выпивши сел за руль: попал в аварию, сломал позвоночник. Вот уж несколько лет прикован к постели, – жуткое зрелище... Я, – прекрасно зная себя... – в общем, – не желаю повторить участи брата.
     – Так ты еще и фаталист?
     – И, в Бога верю. Конечно же, без всякого фанатизма. – Бог у меня в душе, – про себя я именую это – совесть.
     – Однако... – протянул Встрепетов, искоса взглянув на Алексея. –  Да-а-а, весьма прискорбна участь твоего брата, искренне сочувствую. Я за рулем ни-ни...
     Глядя на Встрепетова, Ершову, почему-то в это мало верилось, усмехнувшись, он, добавил:
     – Теперь только, персональная машина с водителем, такси, или частный извозчик. 
     – Меня имеешь в виду, – раскатисто рассмеялся Николай Иванович, – ну ты, и шельмец!
     Как и обещал, Встрепетов по-быстрому приготовил жаркое, порезал помидоры, огурчики... Друзья уселись за стол.
     – Я всю дорогу держался, – терпел... – подняв рюмку начал Встрепетов. – ведь я сегодня, как от тебя ухал, успел переговорить с директрисой агентства... Давай, за тебя!
     – А что так? – как бы, не поняв, к чему клонит Николай, отозвался Ершов.
     – Давай, давай хлопнем, а там сообщу, – мылился Встрепетов, предвкушая своё ошарашивающее известие.
     Алексей выпил со скептически состроенной физиономией, – мол, меня уже давно трудно чем-либо удивить.
     – Ты не кривись, не кривись... Как только я ей тебя описал, разумеется, так же отметив и твои профессиональные качества. Она просто взвизгнула: «Веди, веди его...»
     – Ладно тебе, – отмахнулся Ершов.
     – Ничего не «ладно», – завтра же поедем к ней, – будь при таком же параде. И Мир, у тебя в кармане... Будешь летать по заграницам, как к теще на блины...
     – Пустое. Я тебе говорил, что ничего не хочу менять.
     – Прости, старик, да он же, – твой директор Бори, тебя абсолютно не ценит. Бури, по-узбекски волк, – так он и есть волк, – вполне соответствует своему имени.
     – Что, наверное, рассказал, где он меня «подобрал...»
     – Ты откуда знаешь?..
     – Его коронка. Он всем это бает, – особенно норовит при мне. Видимо, считает, что, принизив меня, сам взмывает ввысь, – выставив себя благодетелем. Пижон... Я в советское время работал на одной фирме, с нашим общим другом, Аскером Джабраиловым. Чеченец. Он был младше меня лет на семь, но я звал его Магомедыч, – типа по батюшке. Почему? и сам не знаю. Пожалуй, удобно и солидно... Отец его занимал нехилую должность при «Узбекбрляшу». Потребкооперация, – республиканский союз потребительских обществ. Ты наверняка слышал, о таком хозяйстве? Контора их находилась по улице Дружба Народов, против стадиона Пахтакор.
     – Брось ты разжевывать. Как же не знать?.. – объединение воров и прочего жулья...
     – Не ведаю, чем там они занимались, – «наверху», – не моё собачье дело... Я сам попал туда по протекции управляющего гостиницы «Узбекистан». Там, – очевидно по схожести характеров, мы плотно сошлись с Аскером. Зарабатывали мы, на свой хлеб с маслом, честно. Трудились бригадой из трех человек, разумеется, под главенством Аскера Магомедовича, оформляли рестораны, кафе магазины. – Ершов хмыкнул: – Ну, безусловно, некоторые привилегии мы имели. Потом доступ к дефициту... Все мои костюмы, рубашки, парфюм, – атрибутика былой роскошной жизни.
     – А-а-а.. – понимающе протянул Встрепетов, – теперь ясно, откуда ты такой изящный и рафинированный.
     – Что греха таить, Николай Иванович, – пожили прилично. Даже вовремя, принятия этим мудаком, со своей женушкой, «Сухого закона». Помнишь, когда очереди, за бухлом, выстраивались на сотни метров, ну а для нас, всегда была распахнута задняя дверь. И всё-то тебе, с поклоном, да с уважением...
     – Хм, помню, помню, – свежо придание. Нам-то было каково – простому люду? Цирк! Мы с татарином Талгатом, раз собрались на рыбалку, так ведь, хрен, чего, где достанешь. Я с ним на «Запорожец» – искать. У одного магазина увидели толпищу, – сотня, не меньше. Татарин мой юркий, я его значит по головам и в тамбур, к окошку. Смотрю, через минут пять, изрядно потрёпанный, но с ящиком в руках, Талгат мой пробирается сквозь толпу. Я, конечно, ринулся помогать. Цирк! Вот таким, невообразимым макаром, но зато, не в меру довольные, мы обрели желанный ящик сухача. А ты, говоришь – помнишь...
     – Скажу честно, со мной тоже, не всегда было всё безупречно, – припомнил случай Ершов, заглянув глубже, в раскрытую самим же, брешь времени. – Засуетился однажды, да ещё подустал, думаю, возьму пузырь и жахну дома с устатку. Гляжу у магазина, на входе, мужичек гоношится. Я уразумел, что к чему, и значит, к нему: дает он мне бутылку «Экстры» я ему протягиваю четвертак, – не было мельче. Ща, говорит, обожди, принесу сдачи. Ты не поверишь: приходит сукин кот, даёт сдачи. А у меня к тому времени уж сомнения закрались; думаю, всучил мазурик палево, и доволен. Нужно думаю открыть, попробовать и чуть что, этой же бутылкой в лобешьник. Потом соображаю, раз сдачи принес, должно быть всё в порядке. Беру тачку, – рву. Приезжаю домой, бутылку в морозильник, жена пока, тэ-се, готовит закусон, я в душ. А сомнения-то, гложут, не отпускают, если что, думаю, не дам я тебе потешиться надомной жучило. Водку-то думаю, как обычно, залпом пить не стану, пригублю... Так и сделал; достаю её запотевшую из холодильника, наливаю в рюмочку, – пробую – вода. Ах, же, мать твою, попал ты все же, Алексей Максимович...
     Встрепетов, зашелся безудержным смехом.
     – Беру, я тогда эту бутылку и переворачиваю, вверх дном, в раковину. Жена смотрит, понять не может, что это со мной происходит. Всё, говорю жёнушка, наступает в нашей жизни полная тишь, да божия благодать, бросил твой муженек потреблять, зелье это, мерзкое.
     – Цирк! Цирк! Так ты ещё и юморист, – выглянув на миг из завесы смеха, провозгласил Встрепетов, и снова закатился...
     – Черт, с этим Горбачевым, совсем вылетело из головы, о чем мы говорили.
     – Да, твой, пузырь усатый! – утирая кулаком слезы, напомнил Николай Иванович.          
     – Точно! Так вот, в то время Борис Саидов, частенько к нам заскакивал, – как же, – бедный студент. Они раньше вместе с Аскером учились в архитектурном институте. Какие были тому причины, не знаю, но походу – Саидов приотстал от друга, и забросил институт. Короче, мы тройкой сдружились. Бухали вместе, ну и прочее... Зависали в том же самом «Кооператоре», – в ресторане «Дома кино», закатывались иногда на дачу папаши Магомедыча... У Аскера была своя тачка, «шестерка», так что Боря с нами не скучал. Но потом всё сгинуло, с развалом Союза, и где мой закадычный дружок Аскер, тоже не знаю. Собирался на родину, а там, сам знаешь, чего творится. Может быть, и в живых уж нет... Саидов, каким-то образом открыл филиал, от «Савдо Нашриёти», вот теперь рулит. Меня подтянул на прорыв... Впрочем, у нас с ним, и сейчас, вне работы, клубные отношения. Бывает, конечно, что его заносит... Так я враз сбиваю спесь, а если нужно, так и пошлю куда...
     – Ну, и пошли его! Подумаешь – хрен с бугра. Потом разве у него масштабы? Закиснешь ты в своем, «мать её ети», – вот фирма, название хрен выговоришь. Ты сравни, то и это!.. – тыкал пальцем в потолок Встрепетов, разъясняя ожидающие Ершова перспективы.   
     – Ты знаешь мой юный друг, до своих пятидесяти, я как бы поднимался в гору, считая, что времени еще уйма, и, я ещё многое успею сделать. Отсчет шел в плюс... Но, переступив пятидесятилетний рубеж, я вдруг осознал, время неимоверно сжалось, я понял, что каждый последующий день может быть последним, отсчет изменился диаметрально, беспощадно минусуя отпущенные сроки...  Вот так-то дорогой Беллинсгаузен. Торопись устроить свою судьбу, не заметишь, как время покатится под уклон. Как бы не пришлось впоследствии жалеть... – безудержно увещевал хозяин.         
     «А, что?.. – царапнуло в душе Ершова, – я много раз пускался в самые немыслимые авантюры: в этом ряду и «Новая жизнь» в Бектимире, и Астана в Казахстане, и работа с америкосами, – чаще бывало всё получалось... Что не рискнуть снова? Встрепетов, пожалуй, прав, не упусти момент... Никогда не знаешь, что будет завтра. Сегодняшнее завтра, – похоже, выстраивается благодатно...» – подумав, Алексей снисходительно произнес:
     – Давай съездим, – посмотрим, чем она сможет меня заинтересовать...
     – Ну, ты и наглец!.. Перед тобой открывается целый мир, а ты предлагаешь какую-то детскую игру, любишь – не любишь.
     – Кстати, на счет любишь, она хоть ничего, – эта твоя директриса?
     – А, ты, как я смотрю, шалунишка? Это мне нравится... далеко зришь. Неплохо, неплохо, – поощрительно погрозил Встрепетов, наткнувшись на нужную тропу. – Давай брат, махнем за дам, – они стоят того! Ух, молодец, молодец...
     – Да, ты, не мостись Николай Иванович, – это я так, спьяну брякнул, – ненужно выстраивать ненужных умозаключений...
     Выпили. Встрепетов, блестя глазами, и чувствуя, что нащупал «жилу» продолжил:
     – Баба вся при себе, – годиков, пожалуй, будет как мне, может чуть поменьше. Но это неважно, – важно то, что она незамужняя. Не знаю, что у них там произошло с мужем, только помела она его...
     – Ты меня не понял...
     – Всё я понял! Ещё как понял!..
     Идее, обуявшей Встрепетовым, невозможно было противиться. Ершов на всё махнул рукой.
     – Короче, завтра после работы заезжаю за тобой, и двигаем к ней на хату. Дома сам понимаешь, и обстановочка располагает, и прочее. В общем, не мне тебя учить...