Любимец Пушкина - Языков

     Николай Михайлович Языков считался одним из лучших поэтов современности   (1-ой половины ХIХ в.). Кем считался? Пушкиным. А это что-нибудь да значит. Недаром Языков был на дружеской ноге с няней Александра и даже посвящал ей стихи.

     Нам интересно заглянуть в творческое сознание поэта и его поэтическую лабораторию. И сделать это с квантовой — сущностной — стороны. Почему такое возможно? Языков видел в себе поэта радости и свободы. Учился в Дерпте (Тарту) на философском факультете, но остался, по его словам, «свободно бездипломным». По мнению физика и философа Ф. Капры, в основе квантовых представлений лежит древнее буддистское мировоззрение. Вселенная бесконечно многообразна, но едина, масштабно сознательна. Если такое суметь прочувствовать, то можно только радоваться этому единству в разнообразии, этой свободе чувственного общения, единой творческой энергии, пронизывающей все существа. Таков и Языков. Сам того не осознавая (на уровне сегодняшней физики и психологии), он открыл в себе мир квантовых энергетических волн свободного творчества. И радость поэтического созидания не покидала его. Квантовый мир всегда свободен, частицы вольны появляться одновременно в любых точках пространства и времени. Нет свободы — есть коллапс. Убийство свободы ограничениями, обложение личности бременем законных положений и требований в угоду властей означает исчезновение истинного сознания и погружение в серое, меркантильное существование. Вот Языков и остался без законной бумажки, освободив свое вольное философствование.
 
     В «Послании к А.Н. Очкину»* есть такие строки:
Твой дух не возмущен мечтой славолюбивой.
Ты, гордо позабыв мятежный света шум,
В уединении, жилище смелых дум,
Ведешь с науками невидимые годы,
И жизнь твоя, как ход торжественной природы,
Покорна мудрости законам вековым. (…)
А я, поверивший надежде молодой,
Обманут счастием, один, в стране чужой (…)
Но я еще люблю былое вспоминать  (…)
И всем утраченным, всем милым наслаждаться…

     Присутствуют маркеры свободных, антиколлапсовых волн творчества: отсутствие самолюбивого стремления к славе, отторжение светской суеты, единение с природой — источником вдохновения, обретение скромной локации для «нескромных», то есть абсолютно свободных размышлений (метафора дома как жилища дум). Но особенно знаменательно следующее. Лирический герой (от автора) чувствует себя перенесенным — совершившим квантовый скачок — в какие-то темные времена несчастной чужбины, где остается только вспоминать утраченное, былое. А поэту всего-то 19 лет. Ощущение такое, что драматизм переживания отрыва от истинной жизни свободного творца закидывает героя в некое тупиковое старческое будущее. И все-таки он не способен не совершать скачок обратно, чтобы «милым наслаждаться». Это не что иное, как прием квантовой временной петли, раскрывающий глубину чувственной природы лирического героя (как и автора).   

     Психология существа, лишенного ограничений множественными житейскими стремлениями, стереотипными социальными требованиями, суетой погони за имуществом, достатком, карьерой, положением вполне адекватна состоянию буддистского нерожденного дитяти, еще не проявившегося в этом жестоком мире. Так и лирический герой Языкова совершает позитивный квантовый ретроскачок в тот мир,

Где юности моей пленительные годы
Катились весело незримою струей;
Где вечно царствуют с отрадной тишиной
Миролюбивых душ живые наслажденья;
Страна, где в первый раз богиня песнопенья (…)
Огонь поэзии в душе моей зажгла -
И я, божественным восторгом оживленный,
Воспел мои мечты и мой удел смиренный
И непритворною, свободною душой
Благодарил богов за песни и покой.

     Герой, как нерожденное дитя вдали от губительной мирской меркантильности, непосредственно наслаждается тишиной, покоем и песнями. Поэзией, приходящей к нему из этого естественного, гармоничного мира.

     А что же питает и защищает его как нерожденное дитя от враждебной прозы жизни? Конечно, «околоплодные воды». Так в поэзии автора появляется образ... халата («К халату»):

Как я люблю тебя, халат!
Одежда праздности и лени.

     Герой погружается в уютную среду, в которой не нужно никуда бежать, кого-то перегонять, высунув язык, добиваться чинов и заслуг. Здесь и можно оставаться всегда нерожденным дитятей. Халат персонифицируется вплоть до статуса продолжения героя с его истинной направленностью:

Я волен телом, как душой.
От века нашего заразы,
От жизни бранной и пустой
Я исцелен — и мир со мной!
Царей проказы и приказы
Не портят юности моей -
И дни мои, как я в халате,
Стократ пленительнее дней
Царя, живущего некстате.

     Жизнь ЗА халатом определяется как зараза. Таким образом, околоплодная халатная среда не лечит, а мудро, природно предупреждает поголовную эпидемию низменных, эгоистических житейских установок. Халатная среда обитания не просто защищает. Она еще и дает возможность в тиши и покое увидеть никчемную, паразитическую сущность царей. И здесь Языков, возможно, становится в чем-то близок Лермонтову с его «На смерть поэта». В этом видится потенциал, зарождающаяся энергия гигантского квантового скачка в мир протеста, разрушающего коллапс социального устройства того времени. (Разрушающего хотя бы в масштабе одной поэтической души.) 

     Стихотворение «Мое уединение» можно назвать этапом построения языковского космоса. Чтобы попасть в него и совершить метаморфозу в счастливое нерожденное дитя поэзии, нужна червоточина - туннель (энергетический путь). Вот он:

От света вдалеке
Я моему пенату
Нашел простую хату
В пустынном чердаке;
Здесь лестница крутая,
Со входа на стене
Улиткой завитая,
Впотьмах ведет ко мне…

     Лестница и есть та червоточина, которая в космических «впотьмах» ведет на «пустынный» от всего мешающего творчеству чердак — место чудесного впадения героя в утробное еще детство поэзии. А лестница не иначе как спиралевидная, дающая ассоциацию к эволюции, творческому самосовершенствованию. И эта улитка-спираль — путь не на чердак, а «ко мне», к глубинному «Я» героя. В поэтическом космосе живет вечность радости вдохновения. Все остальное для вечности — богатая утварь, престижные побрякушки — прах. Вот поэтому

Умеренность благая
Приют мой убрала,
Здесь роскошь выписная
Приема не нашла;
Завесою богатой
Не занавешен свет;
Пол шаткий и покатый,
Коврами не одет...

     Уникален прием конкретизации абстрактного понятия «умеренность» на основе адъективной («благая») и вербальной («убрала») лексики. То же самое относится к понятию «роскошь». Конкретизация здесь обусловлена персонификацией. Да, умеренность становится живым, направляющим на верный путь существом или атрибутом самого героя. Это и есть образчик единства в многообразии глубоко сознательного мира — вечно творящей Вселенной.
 
     Халат и родина… Что может быть общего? А если скажем так: для Языкова родина — халат. Обратимся к стихотворению «Родина»:

Краса полуночной природы,
Любовь очей, моя страна!
Твоя живая тишина,
Твои лихие непогоды,
Твои леса, твои луга,
И Волги пышные брега (…)
Все мило мне, как жар стихов...

     «Живая тишина» как живительная. «Лихие непогоды» как охранительные. Леса и луга как простор, сметающий суету и сутолоку общества. Вот где колыбель поэта-дитяти. И родина становится пространством истинной жизни вольнолюбивого творца. Широта просторов Руси, ее не подчиняемая никому и ничему воля, всегда ей присущая свобода облекаются в сравнение с «жаром стихов». Стихи Языкова и именно родина-Русь едины, родственны.

     В отношении Языкова и его лирического героя такое единство, как поэт и любовь, становится трюизмом, ненужной банальностью. Почему к такому мировосприятию Языков приходит уже в 23 года? Что это — психическая несостоятельность, недоразвитость или уже пресыщенность? Ответ в строках  «Элегии»:

Мечты любви — мечты пустые!
Я верно знаю их, оне
Не раз победы удалые
И рай предсказывали мне. (…)
Мечты любви не стоят горя:
Прельстят, обманут хуже сна,
И что любовь? Одна волна
Большого жизненного моря!

     Нет, это уже мудрость, рожденная погружением поэта в истинный мир природы, родины, творчества. В нем есть и любовь, но она приходящая — уходящая, равностная по сути со всеми другими волнами моря — всеединства. В нем есть место и горю — драматизму непростого пути созидания личностного  «Я». «Волны большого жизненного моря» - это, вероятно, интуитивная, провидческая метафора квантовой волновой реальности, в которой полнокровно и живет поэт. И он не позер, надевший на себя маску модной разочарованности, а личность, принадлежащая истинному бытию.

     А вот превратить женское существо в лирическую героиню, которой, может быть, и до музы рукой подать… Это по сердцу поэту. В стихотворении «Мечтания» он приглашает ЕЕ в потусторонний по отношению к житейской серости мир творчества:

Поэта пламенных созданий
Не бойся, дева, сила их
Не отучнит твоих желаний
И не понизит дум твоих.
Когда в воздушные соблазны (…)
В тот мир, всегда разнообразный (…)
Тебя из тягостного мира (…)
Его пророческая лира
На крыльях звуков унесет, (…)
В тот час, как ты вполне забылась
Сим творческим, высоким сном,
Ты в божество преобразилась,
Живешь небесным бытием!

     В этих стихах сочетаются два столь свойственных поэтической речи приема: диатриба (обращение к воображаемому собеседнику) и солилоквиум (обращение поэта к себе). Строки, посвященный деве, — это преображение ее в божество, способное прикоснуться к тайне творения, к небесному бытию поэзии. Это не любовные охи-вздохи, а душевно-духовная метаморфоза. И здесь же в образе девы проявляется и сам поэт. Дева — это его составляющая, его счастливое удивление, каждый раз новое открытие инобытия творчества (своеобразный солилоквиум). Это высокоэнергетический скачок в истинный мир, помноженный надвое.   
 
      Вот таков он — Языков, открывший новые грани золотой поэтической эпохи, порожденной великим Пушкиным.
    
* Тексты стихотворений приведены из издания: Языков Н. Пленительная радость [стихотворения] / Николай Языков. — М.: НексМедиа; М.: ИД Комсомольская правда, 2013. — 238 с.