Тень позади

Артуру Пимблтону всегда казалось, что за ним следят.

Это «всегда» началось не вчера и не в прошлом месяце. Оно зародилось примерно тогда же, когда Никсон ушел в отставку, оставив после себя привкус всеобщей паранойи, и окончательно окрепло под аккомпанемент новостей о перебоях с бензином и уханьем вертолетов, улетающих из Сайгона. Америка семидесятых протекала, как старый радиатор «Кадиллака», и Артур чувствовал каждый пшик этой коррозии собственной кожей.

— Ты посмотри на того типа в «Плимуте», — шептал он жене Дороти, когда они ехали в супермаркет A&P. — Он висел на хвосте еще у аптеки.

Дороти, женщина с лицом, уставшим от постоянного прищура, даже не повернула головы. Она красила ногти цветом под названием «Тлеющая Вишня» и лишь вздохнула, пуская облачко лака в салон.

— Артур, это наш сосед, мистер Уллман. Он едет на заправку. У него там канистра в багажнике, я видела.

— Канистра? — Артур вцепился в руль «Меркурия» так, словно это был штурвал тонущего корабля. — А почему канистра? Бензин нынче — валюта. Он хочет выменять у заправщика информацию. Слежка стоит денег, Дороти. И бензина.

На работе, в страховом агентстве «Prudential», где стены были выкрашены в цвет больничного оптимизма, Артур довел до нервного тика своего коллегу Джорджа. Ему казалось, что подслушивающие устройства вмонтированы в степлеры и электрические кофеварки.

— Джордж, — начинал Артур, пододвигая свой стул так, чтобы видеть дверь. — Ты заметил, что каждый раз, когда я говорю о продлении полиса миссис Кравиц, у тебя начинает дергаться глаз? Это знак. Ты передаешь азбуку Морзе. Кому? Отделу андеррайтинга?

Джордж, который просто хотел спокойно дочитать спортивную колонку про подвиги Хэнка Аарона, закатывал глаза так сильно, что, казалось, видел собственный мозг.

Друзья таяли, как кубики льда в виски. На барбекю у четы Финстерманов Артур внезапно вырвал вертел с сосисками из рук хозяина, заявив, что дым — это условный сигнал для вертолета-наблюдателя. Которого, конечно же, не было в небе над пригородом Нью-Джерси.

— Вы все думаете, я спятил, — вещал он, размахивая сосиской, как указкой. — Вы слушаете новости про Уотергейт и думаете: «Это где-то там, в Вашингтоне». А я вам говорю: они среди нас. Они слушают. Они следят.

Его жена Дороти, чья жизнь превратилась в бесконечное подтверждение: «Нет, дорогой, шторы колышутся от ветра, а не от того, что человек в кустах дышит в нашу сторону», начала потихоньку прятать пустые бутылки из-под валиума в ящик для грязного белья.

В ту пятницу, в конце августа 1979 года, случилось то, что должно было случиться.

Новости были, как обычно, паршивыми: энергетический кризис жрал страну, в Нью-Йорке чертыхался мэр Кох, а по радио Донна Саммер призывала не волноваться о грядущем. Артур вез Дороти из гостей (последних гостей, которые еще соглашались их принять). Ночь была душной, и стрекот цикад казался Артуру работой крошечных радиопередатчиков.

— Останови здесь, — вдруг сказала Дороти, указывая на круглосуточный магазинчик «7-Eleven». — Купи мне сигарет. У меня кончились.

Артур нахмурился. Просьба была странной. Дороти курила «Вирджинию Слимс» и никогда не бросала пачку недокуренной. Он припарковался у пустынной стоянки, выключил двигатель. Свет неоновой вывески противно жужжал, разбиваясь на лужицы на мокром после недавнего дождя асфальте.

— Ты только смотри, — сказал он, кивая на пустую улицу. — Ни души. Идеальное место для засады.

— Артур, просто купи сигареты, бога ради! — устало выдохнула Дороти.

Артур вышел. Магазин был пуст, если не считать сонного продавца-пуэрториканца за кассой. Артур расплатился за сигареты, бросил взгляд на газетные заголовки про шаха Ирана, и направился к выходу.

И тут он их увидел.

Черный «Форд ЛТД» без опознавательных знаков, с потушенными фарами, мягко вкатился на стоянку и встал в двадцати ярдах от его «Меркурия», перекрывая выезд. Мотор работал на холостых, едва слышно. В машине было трое. Люди в темных костюмах, с такими лицами, которые бывают только у людей, привыкших, что их боятся.

Сердце Артура совершило кульбит и провалилось куда-то в район кишечника. Я же говорил! Я же, мать вашу, говорил! Триумф смешался с животным ужасом.

Он замер на пороге магазина, сжимая пачку сигарет, как гранату. Дверь «Форда» открылась. Человек вышел, поправил узел галстука, который в три часа ночи сидел на нем как влитой, и двинулся не к Артуру. Он двинулся к пассажирской двери «Меркурия».

Артур увидел, как открылась дверца их машины. Как Дороти, его жена, с которой он прожил двенадцать лет, которая вздыхала и прятала валиум, спокойно ступила на асфальт. Она обернулась к человеку, и на ее лице не было ни страха, ни удивления. Была только усталая обреченность.

— Дороти? — пискнул Артур. Голос прозвучал так, будто кто-то наступил на резиновую уточку.

Она посмотрела на него через крышу машины. В свете неона ее «Тлеющая Вишня» казалась запекшейся кровью.

— Прости, Артур, — сказала она ровно. — Молчи. Просто молчи. Мы слишком долго ждали, пока ты перестанешь молоть чушь и сам во всем разберешься. Ты был прав. С самого первого дня. За тобой следили.

Человек в костюме галантно, но крепко взял Дороти под локоть.

— Миссис Пимблтон, следуйте за нами. Мистер Пимблтон, — он кивнул Артуру, как старому знакомому. — Рад, что вы наконец-то открыли глаза. Жаль, что это произошло так поздно. Садитесь в свою машину и поезжайте домой. Забудьте эту встречу. И жену. Это в ваших интересах.

Дороти, не оборачиваясь, пошла к «Форду». Ее халат, в котором она была в гостях, развевался на легком ветерке, и в этом развевании было что-то окончательное и очень обидное для Артура.

«Форд» бесшумно развернулся и уехал в ночь, оставив после себя лишь запах бензина и тишину, более зловещую, чем все его фантазии.

Артур стоял посреди пустой стоянки. Холодный пот на спине превратился в ледяную корку. Он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав.

Он медленно побрел к своей машине, сел за руль. Пачка «Вирджинии Слимс» выпала из ослабевших пальцев на пол.

Он был прав.

Он открыл рот, чтобы закричать, или засмеяться, или заплакать, но не издал ни звука. Потому что внутри него, сдавливая горло холодными щупальцами, поднимался из глубин подсознания один единственный, ужасный, выстуженный вопрос: если за ним следили на самом деле, если он оказался прав... то кто, черт возьми, теперь будет слушать его бесконечные теории за ужином? Кто будет говорить ему: «Успокойся, дорогой, это ветер»?

И ответ был прост и страшен, как удар бейсбольной битой по ветровому стеклу автомобиля.

Никто.

Абсолютная, космическая, торжествующая правота оказалась самой одинокой вещью на свете. В салоне пахло ее духами и ускользнувшей жизнью. Где-то вдалеке завыла полицейская сирена — то ли кого-то ловили, то ли просто оплакивала человека, который слишком долго верил, что правда сделает его счастливым.