Пиров и радостей певец. Денис Давыдов

«Давыдов,;—;говорит Белинский,;—;принадлежит к замечательнейшим людям блестящего царствования Александра Благословенного. Давыдов примечателен и как поэт и как военный писатель, и как вообще литератор и как воин;—;не только по примерной храбрости и какому-то рыцарскому одушевлению, но и по таланту военачальничества, и, наконец, он примечателен, как человек, как характер. Он во всем этом знаменит, ибо во всем этом возвышается над уровнем посредственности и обыкновенности». Дружинин со своей стороны замечает: «Вот писатель истинно самобытный, драгоценный для уразумения породившей его эпохи»
прав Белинский, говоря, что «стихотворения Давыдова не подлежат суду философской критики; их нельзя назвать художественными. Он был поэт в душе: для него жизнь была поэзиею, а поэзия жизнью,;—;и он поэтизировал все, к чему ни прикасался
***
Умолкнул бой. Ночная тень
Москвы окрестность покрывает,
Вдали Кутузова курень
Один, как звездочка, сверкает.
Громада войск во тьме кипит,
И над пылающей Москвою
Багрово зарево лежит
Необозримой полосою.
И мчится тайною тропой
Воспрянувший с долины битвы
Наездников веселый рой
На отдаленные ловитвы,
Как стая алчущих волков,
Они долинами витают:
То внемлют шороху, то вновь
Безмолвно рыскать продолжают.
Начальник, в бурке на плечах,
В косматой шапке кабардинской,
Горит в передовых рядах
Особой яростью воинской.
Сын белокаменной Москвы,
Но рано брошенный в тревоги,
Он жаждет сечи и молвы,
А там что будет;—;вольны боги!

***
Я каюсь! я гусар давно, всегда гусар,
Я проседью усов, все раб младой привычки:
Люблю разгульный шум, умов, речей пожар
И громогласные шампанского оттычки.
От юности моей враг чопорных утех,
Мне душно на пирах без воли и распашки.
Давай мне хор цыган! Давай мне спор и смех,
И дым столбом от трубочной затяжки!
Бегу век сборища, где жизнь в одних ногах,
Где благосклонности передаются весом,
Где откровенность в кандалах,
Где тело и душа под прессом;
Где спесь до подлости;—;вельможа да холоп;
Где заслоняют нам вихрь танцев эполеты,
Где под подушками потеет столько ж…,
Где столько пуз затянуто в корсеты.
Но не скажу, чтобы в безумный день
Не погрешил и я, не посетил круг модной;
Чтоб не искал присесть под благодатну тень
Рассказчицы и сплетницы дородной;
Чтоб схватки с остряком бонтонным убегал,
Или сквозь локоны ланиты воспаленной
Я б шопотом любовь не напевал
Красавице, мазуркой утомленной.
Но то набег, наскок;—;я миг ему даю,
И торжествуют вновь любимые привычки!
И я спешу в мою гусарскую семью,
Где хлопают еще шампанского оттычки.
Долой, долой крючки от глотки до пупа!
Где трубки?;—;Вейся дым на удалом раздолье!
Роскошествуй веселая толпа
В живом и братском своеволье!

***
Бывали ль вы в стране чудес,
Где жертвой грозного веленья,
В глуши земного заточенья,
Живет изгнанница небес?
Я был, я видел божество;
Я пел ей песнь с восторгом новым,
И осенил венком лавровым
Ее высокое чело.
Я, как младенец, трепетал
У ног ее в уничиженьи,
И омрачить богослуженье
Преступной мыслью не дерзал.
Ах! Мне ль божественной к стопам
Несть обольщения искусство?
Я был весь гимн, я весь был чувство,
Я весь был чистый фимиам.
И что ей наш земной восторг,
Слова любви?;—;Пустые звуки!
Она чужда сердечной муки,
Чужда томительных тревог,
Из-под ресниц ее густых
Горит и гаснет взор стыдливый…
Но отчего души порывы
И вздохи персей молодых?
Был миг; пролетная мечта
Скользнула по лицу прекрасной,
И вспыхнули ланиты страстно,
И загорелися уста.
Но это миг;—;игра одна
Каких-то дум… воспоминанье
О том небесном обитанье,
Откуда изгнана она.
Иль, скучась без нее, с небес
Воздушный гость, незримый мною,
Амур с повинной головою
Предстал, немеющий от слез.
И очи он возвел к очам,
И пробудил в груди волненья,
От жарких уст прикосновенья
К ее трепещущим устам.

***
Нет, братцы, нет: полу-солдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!
Вы видели: я не боюсь
Ни пуль, ни дротика куртинца;
Лечу стремглав, не дуя в ус,
На нож и шашку кабардинца.
Все так;—;но прекратился бой,
Холмы усыпались огнями,
И хохот обуял толпой,
И клики вторятся горами.
И все кипит, и все гремит;
А я, меж вами одинокой,
Немою грустию убит,
Душой и мыслию далеко.
Я не внимаю стуку чаш
И спорам вкруг солдатской каши,
Улыбки нет на хохот ваш,
Нет взгляда на проказы ваши.
Таков ли был я в век златой
На буйной Висле, на Балкане,
На Эльбе, на войне родной,
На льдах Торнео, на Секване?
Бывало слово: друг, явись!
И уж Денис с коня слезает;
Лишь чашей стукнут;—;и Денис
Как тут, и чашу осушает.
На скачку, на борьбу;—;готов,
И чтимый выродком глупцами,
Он, расточитель острых слов,
Их хлещет прозой и стихами.
Иль в карты бьется до утра,
Раскинувшись на горской бурке;
Или вкруг светлого костра
Танцует с девками мазурки.
Нет, братцы, нет: полу-солдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!
Там говорил наездник наш,
Оторванный судьбы веленьем
От крова мирного;—;в шалаш,
На сечи, к пламенным сраженьям,
Аракс шумит, Аракс шумит,
Араксу вторит ключ нагорный,
И Алагьёз, нахмурясь, спит,
И тонет в влаге дол узорный;
И веет с пурпурных садов
Зефир восточным ароматом,
И сквозь сребристых облаков
Луна плывет над Араратом.
Но воин наш не упоен
Ночною роскошью полуденного края…
С Кавказа глаз не сводит он,
Где подпирает небосклон
Казбека груда снеговая…
На нем знакомый вихрь, на нем громады льда,
И над челом его, в тумане мутном,
Как Русь святая, недоступном,
Горит родимая звезда.
**
Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала.
Томы Тьера и Рабо
Он на память знает
И, как яркий Мирабо,
Вольность прославляет.
А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус, да в рыло.
А глядишь: наш Лафает,
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.

***
Я помню;—;глубоко,
Глубоко мой взор,
Как луч, проникал и рощи и бор,
И степь обнимал широко, широко…
Но, зоркие очи,
Потухли и вы:
Я выглядел вас на деву любви,
Я выплакал вас в бессонные ночи!