Куриная слепота

Куриная слепота

Хобдинская трасса уходила всегда в закат. Почему-то он видел её всегда в этот момент. В иное время он мог просто идти по обочине этой дороги и совсем о ней не думать: ему было всё равно, что находилось у него под ногами и куда вёл этот путь, куда он уходил. Это был только покрытый трещинами асфальт и пыльная обочина с щетиной выгоревшей травы и блёклыми чешуйками семян карагача, похожими на маленькие растоптанные сердечки. Слева шло бесконечное строительство: возводились приземистые пятиэтажные дома, про которые говорили, что они улучшенной планировки и в них будет хорошо житься тем, кому дадут в них квартиры, а справа была дикая степь, ароматная, загадочная, звучащая в самую жару летнего полдня множеством тонких голосов птиц и насекомых. В этой степи возвели футбольный стадион. Его бетонные наклонные конструкции, похожие на обглоданные бараньи рёбра, не вызывали диссонанса с зарослями полыни, прямо из которых эти рёбра торчали. Стоило зайти за стадион и всё, город исчезал, и оставалась только степь, уходящая в бездонное синее небо, пытаясь подняться к этому небу где-то там на пологих холмах у линии горизонта, но, видимо от собственной тяжести переламываясь и исчезая за этой линией со всей своей полынью, колючками и одинокими деревцами джиды, плоды которой оставляют на пальцах серебристый налёт, словно крылья бабочек, а на вкус похожи на неизвестно где растущие финики, те, что продаются в продуктовом магазине на улице Кирова.
А он просто гулял здесь за стадионом, наслаждаясь неожиданно подаренной родителями свободой не ходить в детский сад в последний год перед школой. Эта идея пришла ему на ум ещё ранней весной, когда начал таять снег и весело зажурчали ручьи прямо у них во дворе перед хрущовской пятиэтажкой, в которой жила их семья: отец, мама и старшие братья Серёга и Виташка. Виташка в тот вечер и привёл Андрея из детского сада и по дороге домой рассказал младшему братишке, что та красивая травка с белыми зонтиками, которую малыш ошибочно называет кашкой, на самом деле опасное растение куриная слепота. Собственно весь разговор возник из-за вопроса Андрея, почему белые зонтики называют кашкой. Их что, едят? Оказалось, что не едят, а тот, кто по дурости ест, превращается немного в курицу. Как это, в курицу? Ну, не совсем, а просто слепнет как раз в то время, когда Хобинская трасса начинает уходить в закат. И так на всю ночь, пока эта трасса не вернётся утром обратно в Актюбинск.

***

Панельная пятиэтажка.
Второй этаж и вид с торца.
Отец и мама. Брат Виташка.
Любовь и счастье без конца.

Я выйду вечером морозным
во двор, где, лёжа на снегу,
я буду так смотреть на звезды,
как будто трогать их смогу.

Смешно. В снегу лежащий мальчик.
В ушанке. В драповом пальто.
Зато никто ещё не плачет
и живы все ещё зато.


***

В степи родился, и поныне -
как летом горная слюда -
я горьким запахом полыни
пропитан, видно, навсегда.

Во мне, расположась послойно,
в единый собраны кристалл:
ковыль шумит под солнцем знойным
и в речку смотрит краснотал;

стрекоз зелёных фюзеляжи,
назло куриной слепоте,
взлетают к небесам, и даже
живут там, в горней высоте;

а ночью оседают звезды,
как соль, что заготовил впрок,
искрясь и с запахом морозным,
в походный сыплют котелок;

и обдуваемый ветрами,
всю ночь сижу я у костра,
и с отдалёнными мирами
веду беседу до утра.

***

Ловля стрижей жарким летом.
Норы в песчаном яру.
Вырасту, стану поэтом
И никогда не умру.

Тёплые тёмные дыры
Руки ошарят мои:
Ловкие пальцы задиры
Птицы склюют до крови.

Выну дрожащее тельце:
Чёрные бусины глаз
Смотрят тревожно, а сердце
Бьётся о пальцы как раз.

В небо комочек заброшу,
И над широкой рекой
Пусть улетает хороший
Пленник испуганный мой.

***

Степь. Я маленький и легкий.
Я иду, ступая в пыль.
А в степи пищат полевки,
А в степи шуршит ковыль.

Известняк, слюда, суглинок,
Красный медный колчедан.
Здесь следы моих ботинок
Остаются навсегда.

Возле норок байбаками
В поле суслики свистят.
Жаркий воздух под руками
Словно липкий виноград.

Пролетели две трещотки -
Белый мел и чернь сорок.
Мак качнулся краснощекий
Там, где спрятался зверек.

Астраханские арбузы
На арбе везет мужик.
Он - кореец толстопузый,
К кореяночке приник.

Льнет вьюнок к льняному злаку.
Льнет к речушке краснотал.
Льнет к хозяину собака.
Небо. Степь. Жара. Кристалл.

***

Лето. Сижу на заборе.
Мне ещё только пять лет.
Небо похоже на море.
Моря в окрестности нет.

Город в степи, обожженный
солнцем. Жара. Суховей.
В небе иммерсионный
след. Все быстрей и быстрей

маленький беленький крестик,
и, разрастаясь, за ним
кудри седые развесил
в небе старик-пилигрим.

Снизу дома и заборы,
дыни, арбузы, полынь.
Сверху, где неба просторы,
надвое взрезана синь.

Вот, накопив постепенно
скорости сверхзвуковой,
громом заборы и стены
крестик потряс боевой.

И, ошалев от восторга,
падаю я с высоты,
где, за забором, у морга,
сложены чьи-то кресты.

***

Пронзают ночь семь звезд Кассиопеи.
Луна лениво светит в пол-лица.
Зажглось на небе серебро Венеры.
А на земле я развожу костер.
Я развожу костер в степи, где тени
И не бывает, только свет и тьма,
На небе ночью много звезд блескучих,
А днем на солнце мало черных пятен.

Горит костер. Из кружки прокопченой
Пью жаркий чай, сдувая комаров.
Река чуть брезжит в зарослях талЫ.
Над водной гладью вьются коромысла
И стройные ручейники.Трескучий
Костер окрасил нежных насекомых:
На черном небе быстрые рубины
Без устали слагаются в созвездья
И падают в безжалостый костер,
Сгорая с легким и коротким вздохом.

Мне жаль крылатых рыцарей любви,
Летучих латников, поденок и стрекоз,
Их серебром напудренных подружек.
 
   ***


Дрожа на тонких перепонках,
Земную источая сласть,
Кружаться нежные поденки,
Опережая смерти власть.

Любви наивная метель,
Минутной прелести истома,
Твой непреодолимый хмель,
Твое круженье мне знакомо.

Мы в юности как звери рыщем
И льемся проливным дождем,
Любую трещинку отыщем,
Вольемся и не подождем.

И вдруг очнемся: как же так? -
Неся огромные потери,
Заполнив с головой пустяк,
В открытые ломились двери...

Когда вся жизнь - какой пустяк!-
Мелькнет отчетливо и крылко,
Я звонко стукну об косяк
Шершавой сединой затылка.

***

За окнами осенний жесткий дождь
Холодную по стеклам гонит воду.
А в комнате и сухо, и тепло,
Как и должно быть в мерзкую погоду.
И я дышу на хрупкое стекло,
И я гляжу на быстрые разводы, -
Земли размокшей малолетний вождь.
Мой старший брат за письменным столом
Раскрашивает контурные карты.
Соседний дом мне кажется слоном,
Ступающим по улицам Джакарты.
На толстой ветке жирный Пиночет
В одежде блеклой тусклого портрета.
А за стеною зажигают свет,
В соседней комнате отец шуршит газетой.
Забрел на север. Как? Не понимаю.
Слон покачнулся, зябок и простужен.
На кухне моя мама, напевая,
Готовит что-то вкусное на ужин.
Меж рамами, насупившись, комар,
Смешная мумия, задумчив и серьезен.
За окнами все движется кошмар,
Все длится, желчегонен и серозен.
И я не знал, что скоро все пройдет:
И дождь, и эта комната, и ужин,
И этот слон, шатаясь, пропадет,
И город будет никому не нужен.
И я достанусь людям незнакомым,
Шершавой точкой старой круговерти,
Задумчивым, застывшим насекомым
Меж рамами рождения и смерти.

***

Всего-то от города сто километров,
и мог бы я даже пробиться пешком

сквозь колкий песок раскалённого ветра,

в низину спускаясь, взбираясь на холм,

едва различая лисицу и волка, -

добраться туда,
где речушка Хобда

в то лето зелёным своим языком
ступни омывала степного посёлка.

Посёлки, аулы, немецкие дорфы,
чечены, казахи, хохлы, русаки,
немного свободны, слегка поднадзорны
в землянках сжигали зимой кизяки,

а летом в степи их в мешки собирали,
слагая у окон своих в пирамиды
коровьи лепёхи, тепла караваи,
смешной инструмент сохранения вида.

Герои войны, стукачи, доходяги,
гимнастки, шоферы, врачи, чабаны
по выжженой глине, на собственной тяге,
по собственной воле трезвы и пьяны,

брели к коммунизму, детей и арбузы
растили в полыни почти без полива,
не в тягость стране, никому не в обузу,
фронтир, чингачгуки и леди Годивы.

Дудаев Муса по набору нацменов
из ссылки суровой пробился в актёры
и в "Белое солнце пустыни", нетленно,
верхом он уехал как в некие горы.

Уехали многие, в радость и горе,
в германии, штаты, осколки России,
сменили пустыню, коль сказано в Торе,
что где-то ещё не встречали Мессию.

Но там, где речушка ещё омывает
тоску лопушиную жаркого лета,
восходит по небу звезда молодая
и сходит на землю мерцающим светом.

***

В портфеле моего отца растаял шоколад.

Отец спешил домой. В командировке
Он пробыл бесконечных две недели.

Отец летел, и под его крылом
Густые серебрились облака.

Он ехал на раздолбанной машине.
Густая к небу поднималась пыль.

А лето было безнадежно жарким.
Деревья никли, плавился асфальт.

Отец вошел, и за его спиной
Теснились звезды, солнце и луна,
Пыль Азии, ковыль и подорожник,
Полынь горчила и сладил чабрец,
И шли неторопливые верблюды,
И женщины закутывались в шелк,
Мужчины громко брякали железом,
Кузнечики смешные стрекотали
И квакали веселые лягушки.

Портфель он бросил на пол и в охапку
Схватил своих заждавшихся детей.

О, Господи! И как же мы смеялись,
Разглядывая жирное пятно
На желтой коже пыльного портфеля!

Портфель был брошен далеко на полку,
И там его на много лет забыли.
Он там лежал, пока не почернел.

А мой отец ушел, не оглянувшись.
И на земле, столь горячо любимой,
продолговатым проступил пятном.

***

Краска забыта была во дворе.
Целая бочка краски зелёной.
Должен закончится был в октябре
срочный ремонт нашего дома.

Может быть где-то осталась стена
краскою этой неосвежённой,
может быть вспыхнула где-то война
иль маляры стосковались по жёнам.

Ласка ль была им тогда невтерпёж
или надели военные каски,
всё  это нынче уже не  поймёшь,
вспомнить могу только лишь без опаски.

Минуло много,  полвека уже
с этих навьюженных снегом осенним
дней на каком-то таком вираже,
что эта краска была во спасенье.

Что-то замазать должны были ею,
что-то прикрыть, обновить, переделать,
чтобы в восторге стоять перед нею,
не было чтобы восторгу предела.

Но не срослось оно, нет, не сбылось
это большое и важное дело.
Бросили бочку. И перелилось
прямо из бочки немного на землю.

Так и стояла она во дворе,
в луже свой, всё такой же зелёной,
и оказалась уже в декабре
брошенной около нашего дома.

И посмотрел я на бочку в окно.
Было мне пять, ну а может четыре,
я только начал всё это кино
в нашем большом и загадочном мире.

Вечером выглянул. Было темно.
Только у бочки фонарь одинокий
свесил свой свет словно веретено
с плеч своих узких, но очень высоких.

И осветил эту бочку и снег,
тот, что валился не переставая
хлопьями белыми, словно во сне,
прямо на краску, и медленно таял.

Краска бледнела. Сходила с ума
в этих объятьях, холодных и белых,
шла мне в навстречу, стремилась сама,
даже стекло всё в окне запотело.

Было тревожно. Стояла зима.
Бочка стояла и краска бледнела.
Шёл белый снег и  белели дома.
Время стремилось дойти до предела.

***

Придти заснеженным, и долго при дверях
стоять, сбивая изморозь и наледь,
а там, внутри, должно быть, ждут меня
и без меня не могут жизнь свою представить.

Там стол накрыт, натоплено, уют,
там у стола любимая тоскует,
часы там слишком медленно идут
и тикают почти что вхолостую.

А может, там сидят отец и мать,
вполголоса, меня не осуждая,
лишь для того, чтоб легче было ждать,
мои дела, тревожась, обсуждают.

Или зашёл ко мне на огонёк,
пока я брёл дремучими лесами,
мой сын, чтоб не был слишком одинок
его отец под старыми часами.

Или друзья, устав уже шуметь,
испив вина за долгим разговором,
сидят, чтоб просто в сумерки смотреть
сквозь стёкла окон в ледяных узорах.

Или там тоже, как  и здесь, темно,
где я намёрзший снег и лёд сбиваю,
и там меня не ждут уже давно,
лишь комната холодная, пустая.

***

Теперь меж нами расстоянья,
каких не знали мы вначале.
Вся жизнь - сплошное расставанье,
чья мера - пригоршни печали.

Но ведь была и радость встречи,
об этом мы не забывали,
и хорошо, что время лечит,
хоть мы за ним не поспевали.


Теперь ведь многое по новой,
ведь каждый к своему прибился,
и приобрёл себе обновы,
как будто бы поизносился,

но всё же где-то за подкладкой,
наверно, всё-таки у сердца,
есть то, что иногда украдкой
зовёт у прошлого согреться.


Но ведь и этот тихий вечер
навряд ли снова повторится,
ведь впереди иные встречи,
иная жизнь, иные лица.

Кому-то там, ещё не скоро,
мы улыбаемся на фото,
в красивой рамке, без укора,
на самом краешке комода.


Давай с тобой ещё побудем
на берегу той тёплой речки,
где было много незабудок
в тот день, что числится прошедшим.

И будут солнечные пятна
тебе на платьице ложится...
но мне уже пора обратно,
Где снег за окнами кружится.