Стакан крепкого чаю

1
Давным-давно, когда ещё не было на свете мобильных телефонов и рагозинских инновационных телепатических коммуникаторов, вживляемых в мозолистое тело головного мозга, люди пользовались стационарными телефонами, подключавшимися к сети проводами. Такой аппарат стоял сейчас на столе перед Николаем Васильевым и наводил этого студента-первокурсника МГУ на размышления, нить которых нам пока была не ясна.
Стол под телефоном был частью массивного деревянного бюро с надстройкой, полочками и запиравшейся на ключ откидной цилиндрической крышкой, которая закрывала всю рабочую поверхность вместе с полочками надстройки.  Николай не знал, как правильно называть это сооружение, которое сегодняшним вечером должно было стать его новым рабочим местом. За этим бюро Коле надлежало просидеть в качестве ночного администратора по седьмому этажу общежития в главном здании МГУ, корпус "Г", с пяти вечера до семи утра. Коля называл своё новое рабочее место гильотиной, так как, по неопытности, едва не оттяпал себе пальцы правой руки этой дурацкой откидной крышкой. Эдакий незадачливый Муций Сцевола.
Старым рабочим местом Николая ещё два дня назад были платформы и вестибюль станции метро "Академическая", которые по ночам студент мыл при помощи железного агрегата на роликах, заполняемого водой и имевшего в нижней массивной части вращающуюся посредством электричества щетку. Агрегат этот надо было толкать перед собой по бетонному полу, машина с сипением и хлюпаньем изливала из своих недр чистую воду прямо на щетку, а потом, через другое отверстие, засасывала в себя обратно уже грязную жидкость. Николай направлял машину на затоптанный за день пассажирами метро пол, плевки и всякий сор исчезали, и под ноги студенту из-под аппарата выходила уже чистая влажная полоса бетона. Хорошая работа! Ходи себе туда-сюда, толкай тяжёлую железяку, качайся, наращивай мышцы, а за это тебе ещё и денежки платят. Как тот штангист, про которого Коля ещё школьником читал в журнале "Физкультура и спорт", что катал по ночам вручную асфальтовый каток и тем самым сильно улучшал свои спортивные результаты. А у Стругатских в "Сказке о Тройке" кто-то даже пытался затащить асфальтовый каток на высокую гору. Следовательно, повсеместно люди таскают и катают тяжести, добиваясь успеха. Студент Коля верил печатному слову. Непечатному, впрочем, тоже верил. Признаться, посещали Николая и очень честолюбивые мечты: вот закончит он биофак МГУ, пойдёт работать в красивый НИИ, начинённый умными людьми и оборудованием, понаделает открытий, например, победит рак или старение, станет академиком, умрёт, и тогда повесят в вестибюле станции "Академическая" табличку с текстом: дескать, в такие-то годы метро это мыл академик Васильев, спаситель человечества. И будет потом вдова Николая проезжать мимо этой станции и всегда прикладывать к уголкам глаз чистый носовой платочек. Но до этого было ещё далеко, а сейчас Николаю надо было просто мыть пол. Неудобным было то, что в машине отсутствовал аккумулятор, поэтому электричеством мотор питался по толстому длинному шнуру, вилку которого надо было трижды перетыкать в расположенные в разных местах в основании регулярно расположенных вдоль вестибюля столбов розетки, пока пройдёшь всё расстояние от начала до конца. А когда Николай проходил до конца, то надо было сливать грязную воду в маленький колодец недалеко от края платформы. И вот два дня назад Коля откинул круглый чугунный люк одного из таких колодцев, вывинтил пробку в нижней части машины, и тогда сразу в тёмную дыру в платформе из недр агрегата ринулся поток грязной воды с размоченными фантиками и прочим мусором. И вдруг прямо из-под земли в отверстие колодца высунулась голова живого человека! Весь мокрый и грязный, мужик, отплёвываясь и задыхаясь, произнёс почему-то очень мирную фразу: "Мальчик, сюда не надо лить воду, здесь люди работают!" Из-за этого досадного инцидента Николая и выгнали с этой интересной работы.
И вот он нашёл себе новый приработок - ночным администратором общежития в главном корпусе МГУ на Ленинских горах, бывших Воробьёвых, - ну помните,  на склоне которых Герцен и Огарёв давали друг другу какую-то клятву? Говорят, что это здание строили зэки, а погибших на стройке прикапывали прямо в подвале. Вот будет администратор Николай сидеть ночью, а по лестнице из подвала поднимутся привидения и скажут: "Дай закурить!". Или: "Спички есть?" А у Николая ни того, ни другого, как нет и ни кола, ни двора. И телефон такой громоздкий, с толстым своим шнуром очень похож на поломоечную машину из метро. Стоит на столе, мешает. Некуда положить учебники и тетрадки. А звонить Коле некому, телефон ему совсем не нужен.
- Спички есть? - внезапно услышал Николай адресованный ему вопрос, но произнесённый не глухим и хриплым голосом зека-привидения, а довольно приятным женским. Николай поднял глаза и увидел за деревянной стойкой бюро аккуратную, как у Одри Хэпбёрн, головку и верхнюю ладную часть фигуры не очень, как ему показалось, молодой девушки. "Наверное, лет двадцать пять ей. Или даже тридцать", - подумал Николай. Самому ему едва стукнуло двадцать, и все возрасты старше этого были для него мало различимыми большими числам, сроками огромными.
— Нет, спичек нет, - ответил Коля.
—  А зажигалка?
—  Соответственно.
— Это как?
—  Аналогично. Нет, то есть. И зажигалки нет.
—  Мне надо позвонить. Дайте мне пройти к телефону.
—  Пожалуйста.
К телефону надо было именно проходить, так как он был большой, величественный, его нельзя было просто взять, передать, переставить. Николай встал из-за конторки, сделал приглашающий жест.
—  А книги?
— Что книги?
— Мешают.
Коля убрал и книги, и тетрадки, сложил их ровной стопкой на пол. Девушка села на его место, в большое сталинское кожаное кресло. Раскрыла записную книжечку, стала набирать номер, вращая тугой диск указательным пальцем почему-то левой руки. Книжечка была уже не новая, потертая, а нужный номер был записан на первой же её странице. Обведен двойной рамочкой с вензелями. Вокруг нарисованы цветочки. Всё это Коля успел увидеть мельком, и тут же устыдился своего любопытства, отвернулся, отошёл к окну. Пока он делал эти несколько шагов в сторону окна, отметил про себя, что и нижняя часть тела девушки тоже была очень ладной, там, где нужно, на вкус Николая, в меру широкой, в меру стройной. Наверное, этой девушке и на жестком стуле сидеть было бы мягко и упруго при такой конституции, не только в Колином кресле. Посадить бы такую себе на колени! Жаль, что девушка не очень молода. Николай вздохнул. Жениться на такой Коля бы не стал. Красивая, но будет подавлять в процессе совместной жизни в силу своего изрядного возраста. То спички ей подай, то сигареты. Коле нужна молодая жена, послушная, тихая. Чтобы не возникала.
Между тем Коля почувствовал, как властно и откровенно напряглась у него под молнией джинсов стрелка того компаса, который способен завести мужчину очень далеко.
Тем временем девушка до кого-то куда-то уже дозвонилась и спросила Игоря Станиславовича. Которого в том отдалённом месте не оказалось. Передайте ему, что его ждут, уже половина шестого, а в шесть заседание кафедры. Кто говорит? Передайте ему, что звонила Надежда Сергеевна, его аспирант. Да-да, запишите! Спасибо! Всего доброго!
Девушка положила трубку, минуту ещё молча посидела в кресле, встала и пошла по коридору, отражаясь поверхностями тёмных лаковых стеновых панелей и больших дубовых дверей, довольно угрюмых. Где-то там вдали по коридору девушка открыла одну из этих дверей и скрылась внутри своей комнаты. Коля только приблизительно заметил, в какой части коридора эта комната находится. Но уже точно знал, что по левой стороне.
Коля вернулся на своё место. Сел в кресло. Девушка нагрела под собой сиденье, тепло это было приятным. Николай сдвинул немного в сторону телефонный аппарат, а справа разложил учебники, раскрыл тетрадки. В одной из тетрадей был незаконченный рисунок черепа птицы. Коля достал карандаши, ручки и стал поправлять, дорисовывать, подписывать разные части черепа по-русски и по-латыни, сверяясь с учебником. Вспомнил, как сегодня утром на практикуме по зоологии, когда он тщательно вырисовывал этот череп, к нему подсела Светка Тарчевская и похвалила начатый рисунок. Напомнила, что сегодня ему дежурить в ГЗ, в главном здании МГУ. Хорошо, что напомнила, а то Коля уже совсем забыл про свою новую работу. Собственно, работу эту Светка и нашла. Коля даже официально на неё пока ещё не был устроен, просто их общий со Светкой однокурсник Лёша Торгашов, занимавший место дежурного администратора по этажу общежития  в ГЗ, работать больше то ли не хотел, то ли не мог, собирался уволиться, и пока он этого не сделал, Коля его будет просто подменять. Обсудили этот деловой вопрос, потом поболтали ещё. Светка что-то рассказывала про Гомель, откуда была родом, при этом громко смеялась, отбрасывала пышные светлые волосы назад, а на её красивых запястьях позвякивали и поблёскивали тонкие кольца браслетов из жёлтого металла. Видимо, золотые. Коля так был увлечён беседой с красивой Светой, что не дорисовал череп голубя. А завтра рисунок будет проверять Феликс Янович Дзержинский, который вёл этот зоопрактикум позвоночных. Он, конечно, уже не такой суровый как его родной дедушка, к стенке не поставит, не те полномочия, но и пару получать Коле совсем было неохота, так как оценки сильно влияли на размер стипендии. Троечник — значит, получай тридцать рублей в месяц, отличник — даже не пятьдесят, а все девяносто полновесных советских рублей, двоечник — соси лапу!  Череп следует дорисовать. Коля вдруг вспомнил, как с Феликсом Яновичем они обсуждали, почему при ударе по голове ликвор (спинномозговая жидкость) может течь прямо из носа, а ещё как мудро получается, что тянет мужчину на мочеиспускание после полового акта, чтобы, значит, всё это дело смыть. Вообще, в природе все красиво и целесообразно.
Щёлкнул дверной замок, и в дальней части коридора раздалось цоканье каблучков. Коля увидел, что к нему приближалась всё та же аспирантка, которой он не дал ни спичек, ни зажигалки. Девушка приоделась во что-то нарядное. Тёмное платье, облегающее. Туфли на каблуках. Ресницы стали явно длиннее, глаза ярче, чем-то подведены. Не такая уж она и старая.  "Лет двадцать пять. С гаком", — подумал Коля, использовав при этом малороссийское выражение "с гаком" имея в виду "с лишним". В Казахстане, откуда был родом Коля, говорили на разных языках. Коле были привычны и малороссийские слова, которые он произносил без фрикативного "гхэ", по-русски твёрдо.
—  Мне надо позвонить!
— Пожалуйста, садитесь!
Книжки полетели на пол, на этот раз уже как попало, россыпью. "Сейчас опять нагреет кресло", — подумал Коля, усевшись на холодный подоконник и глядя на вечернюю Москву с высоты птичьего полёта. Молния не давала покоя.
За Москвой-рекой громадное кольцо стадиона "Лужники" плыло в легкой дымке испарений, поднимавшихся от остывающей речной глади. Река готовилась ко сну, скоро её поверхность покроет лёд. Была уже поздняя осень, а так как до глобального потепления в те годы было ещё далеко, то и лёд в конце ноября уже появлялся, а зимой становился прочным, и ещё не бегали по Москве-реке все сезоны подряд от гостиницы "Украина" до стрелки Балчуга красивые плавучие ресторанчики.
"Как бублик на стакане с чаем", - подумал Коля про стадион. И тут же представил себе стакан крепкого горячего чаю, а на нём румяный бублик. На дне стакана порядочный слой не растворившегося до конца сахара, зона растворения колеблется, опалесцирует. "Целая жменя песку", - вновь Коля использовал для своей мечты малороссийское слово, которое мы переводим здесь как "горсть".  Коля даже почувствовал жаркий ароматный дух этого чая, не иначе как заваренный из пачки "чёрного номер 36", а может даже индийского со слоном или цейлонского. Да, чайку попить Коле сейчас очень хотелось, не помешало бы, но эта радость не светила ему до завтрашнего дня. Надо будет термос завести, для будущих дежурств. И ещё брать с собой в ночь батон "нарезного" и "докторскую" колбасу. Организм молодой, ещё растёт. Да и силы нужны, их надо подпитывать, скоро соревнования по самбо, надо будет защищать в клубе завода "Каучук" честь ставшего с начала сентября родным МГУшного клуба "Буревестник". Если не есть, то будет беда, как с тем боксёром из рассказа Джека Лондона «Кусок мяса».
Коля был дзюдоист, а не самбист, поэтому понимал, что на соревнованиях ему будет не просто. Душить по-дзюдоистски самбистов будет нельзя, так как правила самбо этого не допускают, и надо будет не забывать беречь ноги и не попадаться на болевой, иначе защемят ахиллово сухожилие так, что хромай потом несколько месяцев подряд. Как назло, удушающие приёмы Коле очень нравились и в них он знал толк. И эту, свою сильную сторону дзюдоиста среди самбистов придётся ему на соревнованиях подавлять. Наступать на горло собственной песне. И в трусах бороться будет как-то странно и смешно, — в дзюдо ведь приняты штаны. И босиком нельзя, нужны самбовки. Такие мягкие борцовские ботиночки на тонкой подошве. Надо бы их купить, но не в каждом спортивном магазине такие продаются. Придётся весь город объездить, а времени совсем нет, столько всего на дом задают.
Звук закрывшейся в дальнем конце коридора двери прервал размышления Николая: девушка уже поговорила по телефону и вернулась в свою комнату. Как же хочется чаю!
Коля сел за стол, раскрыл тетрадь, дорисовал и подписал черепу голубя носовую кость и принялся за квадратно-скуловую. И вдруг опять у стойки бюро появилась всё та же девушка. На этот раз она подошла незаметно, без цоканья каблучков, так как была уже обута в домашние тапочки. И платье сняла. Не то что бы только сняла, но ещё и переоделась в домашний халат, шелковистый такой, в неярких цветах по зелёному полю.  Одна пуговка плохо пришита, еле держится на ниточке. У Коли в голове зазвучали цитаты из "Бриллиантовой руки": "Мне нужен халат с перламутровыми пуговицами..."
Девушка стояла напротив бюро и смотрела в сторону Николая, смотрела на Николая, нет, смотрела куда-то сквозь Николая, словно он был стеклянный или просто пустое место. Стояла молча, неподвижно, словно оцепенев. Лицо бледное, краска вся смыта. Руки подняты до уровня груди, кулачки сжаты. Маленькие такие кулачки, тонкие запястья.
— Вам нужен телефон, Надя?  —  подал голос из-за своего фортификационного сооружения Николай, и тут же привстал, освобождая место. Привычное уже для него дело, не первый раз за этот вечер.
Девушка, услышав своё имя, даже вздрогнула.
—  Надя? Откуда ты знаешь моё имя? Ты кто такой вообще? Мы разве знакомы?
—  Ну, вы говорили по телефону, представлялись Надеждой Сергеевной. Я услышал. Мы пока не знакомы.
— Ты подслушивал?
— Нет. Я невольно.
—  Невольно. Невольник чести. Пал, оклеветанный молвой. Не слишком ли музыкальный у тебя слух? И нос не слишком ли длинный ты себе отрастил? Сирано!
— Вы не ругайтесь, пожалуйста! А нос вообще тут не причём, просто два раз сломан был раньше.
—  Я не ругаюсь. Сирано — это такой герой, литературный. У него был очень длинный нос, как и у тебя. Который он совал в чужие дела, пытался их устраивать. Правда, для него всё хорошо закончилось. А тебе нос, видимо, по заслугам ломали. Имеешь склонность.
-— Я знаю эту пьесу Эдмона Ростана. "Сирано Де Бержерак". Я хотел сказать: "Не сердитесь".
— А что мне на тебя сердится? Я тебя даже не знаю. Сердятся на знакомых, на близких. На друзей, на любимых. А ты просто незнакомец, прохожий.
—  Проходимец.
—  О, как самокритично! Так ты проходимец? Как ты здесь вообще оказался? Почему здесь сидишь? Здесь всегда другой был, интеллигентный парень, в очках.
—  Проходимец в хорошем смысле. Ты ведь сама сказала, что я незнакомый прохожий. В старину прохожих называли проходимцами. А я сижу здесь, потому что теперь работаю дежурным администратором.
—  Значит, ты теперь местный Буратино с любопытным длинным носом? "Теперь здесь я хозяин!" — так Буратины заявляют о своих правах на каморки под лестницей говорящим сверчкам. А ты почему мне тыкаешь?
— Вы сами мне тыкаете. Я на "вы", а ты на "ты". Вот и я на "ты".
— Ты ещё мальчик. А я старше. К детям можно обращаться на "ты".
—  Я ненамного вас младше.
—  Ты студент?
—  Да.
—  На каком ты курсе?
—  На первом.
—  Вот видишь! А я уже скоро аспирантуру закончу. Диссертация почти написана.
—  Я до МГУ учился год в другом университете. Потом в армии служил. Мне уже двадцать лет.
— Вот как? Мальчик, но большой. И решил, что можешь мне тыкать.
— Я не тыкаю. Обычно я обращаюсь к незнакомым людям на "вы", если не ровесники и люди постарше. Могу тебя называть на "вы".
—  Слушай, зануда! Ты мне надоел! Меня вообще не надо никак тебе называть. Я пришла поговорить не с тобой, а по телефону, с другим человеком.
—  Я так и понял, и место тебе уступил. Извини, Надя, если что-то не так сказал.
—  Опять Надя! А тебя как зовут, студент советской армии?
— Коля. Николай.
—  Вот что, Коля-Николай, ты давай отойти, а мне надо позвонить.
—  Хорошо, я отойду. Только я думаю, что ты напрасно этому Игорю Станиславовичу будешь звонить.
—  Ах, ты и про Игоря знаешь! Не любопытный наш!
—  Вы ведь громко разговариваете, я слышал все имена. Случайно. Я ведь не могу отойти далеко, это моё рабочее место.
— А слышал, так не лезь в чужие дела!
— Я просто подумал, что заседание кафедры уже закончилось. Ведь уже десять вечера.
—  Ты что, издеваешься? Не строй из себя идиота! Какая здесь может быть кафедра, какие заседания? Говорю же, что ты лезешь не в своё дело! У каждого есть жизненное пространство, которое нельзя нарушать. Прайвеси, слышал такое слово?
— Нет, не слышал. Но интуитивно понятно, что оно означает.
—  Так запомни его. Ноу треспасинг, понятно?
— Вполне. Я и не нарушаю границ. Просто логично будет сделать умозаключение, что Игорь сильно уже опоздал на заседание кафедры.
— Чтобы делать умозаключения надо располагать умом. Запомни и это!
— Ты, наверное, преподаёшь что-нибудь в свободное от диссертации время. Любишь поучать. Я столько нового узнал от тебя.
— Очередное умозаключение? Конечно, преподаю, это обязанность аспирантов. Веду курс на филфаке. Экзамены принимаю у таких как ты оболтусов. Впрочем, на филфаке оболтусов мало, у нас матриархат.
—  А у нас на биофаке фифти-фифти. В половом отношении. Вернее, равное соотношение парней и девушек.
— Так ты биолог. Биолух, как видно.
— А Игорь Станиславович, он тоже филолог?
— Не твоё дело.
—  Я бы на его месте пришёл бы сегодня обязательно.
—  Почему?
— Ты красивая девушка. А он, наверное, старше тебя. Для него ты вообще подарок. Я бы на его месте даже через забор к тебе полез.
—  Через какой ещё забор?
—  Вокруг ГЗ ведь полно заборов. Через любой из них. Вдруг бы охрана его не пустила, пришлось бы перелезать. Я вот вчера перелезал тут внизу через какие-то ворота. Очень высокие.
— Тоже к подарку стремился? У тебя здесь пассия?
— Нет, я расстояние сокращал. Чтобы не обходить. Шёл после тренировки и подумал: "Дай, перелезу!"
— И что, штурмовал как ворота Зимнего Дворца? Будёновку свою не потерял?
— Не потерял. То есть, нет у меня никакой будёновки. Не нашёл летом в шкафу. А ворота Зимнего в фильме матросы штурмовали, в бескозырках, а не кавалерия. И на самом деле никакого штурма не было. Я читал об этом не так давно, то ли в "Огоньке", то ли в "Новом мире". Нуйкин, по-моему, писал об этом. Или Солженицын. Не помню точно.
— А что это за страх такой ты рисуешь? Ну и рожа! Это голова инопланетянина?
—  Нет. Это череп птицы.
— Воспоминание о сегодняшнем обеде? Мясо, наверное, нашёл в борще в столовой? В "десятке", наверное. У вас на биофаке столовая называется "десяткой"? Увидел это мясо и тут же решил зарисовать себе на память, вдруг не скоро будет новая встреча.
—  Нет, это у меня такое задание. Я должен этот череп завтра показать Дзержинскому.
—  Ха-ха, зачем же откладывать на завтра. Звони ему в Смольный прямо сейчас и докладывай. Или Дзержинский тебя на Лубянке ждёт, на площади имени себя самого? Звони, докладывай, как вчера ворота штурмовал, а сегодня выполнил ещё одно задание: нарисовал вражеский череп. Будёновку не потерял, пулемёт цел!
—  Дзержинский — это внук. Феликс Янович, а не Эдмундович. Ему буду показывать череп. Внук Дзержинского у нас по зоологии позвоночных практикум ведёт.
— Представляю себе этот практикум! Наверное, учат как позвоночники ломать.
—  Нет, Феликс Янович хороший преподаватель. Большой специалист по морфологии черепов птиц и других позвоночных.
— Понятно. Дедушка увлекался исследованием человеческих черепов, а внук теперь упражняется на птичках. Наше общество стало гуманным, если судить по внукам.  Ну а ты иди теперь на подоконник и уши заткни. Я всё-таки позвоню ещё раз.
Николай опять оказался на подоконнике, но уши, конечно же, не стал себе затыкать. Выдумала ещё! Командует. Разговаривает как с дурачком. Представляю, как она там экзамены принимает. Тянет жилы в своём матриархате филологическом. И ещё Дзержинского критикует. И меня. Такие аспиранточки самые гадкие на экзамене. Святее папы Римского. Как там говорили: "И зачем такого папу только мама родила!" Прочитали на одну книжку больше и думают, что стали большими учёными. Реактивы только переводят. Хотя эта Надя и не нюхала никогда реактивы. Чернила и бумага, вот и всё её оружие. И длинный язык. В языкознании знает толк, большая учёная! Нос, говорит, у тебя длинный. Нормальный нос, просто немного набок. Поборолась бы она с моё, поглядел бы я на её нос!
Эти размышления и умозаключения, однако, не мешали Коле прислушиваться к тому, что Надежда говорила в телефонною трубку.
—  Алло? Игорь? Что случилось, я тебя так ждала! Ты не приедешь? Ничего не поздно! Можно и через забор, когда хочешь. Ты просто ничего не хочешь. Ты меня бросил? Я завтра сама всё брошу, уеду к маме! Плевать на эту твою диссертацию. Я пирог испекла, на этой дурацкой кухне общежитской. Пришлось духовку сначала всю отмывать. А ты не приехал! Подожди, подожди, не вешай трубку! Ты что, помирился с этой своей? Ты меня бросил? Ты пожалеешь ещё, понятно!  Всё, бросаю трубку, а ты катись!
Надежда бросила с силой трубку. Был бы аппарат современной моделью, не выдержал бы такого удара. Сталинский же раритет выдержал, и не на такие нагрузки он был рассчитан. Такой трубкой можно было бы бить хоть по голове, и ничего бы ей не было, осталась бы трубка цела. Ещё хоть сто лет простоит аппарат, до самой победы коммунизма.
Николай подошел к свернувшейся в кресле Надежде. Постоял молча, подождал. Она всё сидела не шевелясь. Коля посмотрел на отрытый затылок девушки, на убранные кверху прямые тёмные волосы, на слегка оттопыренные розовые ушки. Разглядел тоненькие прожилки ушных сосудов. Интересно, могут ли такие ушки получать кислород прямо из воздуха или воды? Если кожа тонкая, то газообмен возможен. Хватит, чтобы эти хрящики нежные насытить. Какой можно было бы для этого поставить эксперимент? Тьфу ты, дурь какая в башку лезет! Как она ему сказала, этому Игорю: "Кто хочет, тот и через забор перелезет!" Запомнила! Это она про меня думала, когда с Игорем разговорила. Представляла, как лезу к ней через забор. А потом карабкаюсь по отвесной стене к ней в окно на седьмой этаж, а в зубах - кинжал! Нет, в зубах — роза! И пачка презервативов в заднем кармане джинсов, изделие номер 2. И пионерский значок. "Долго кряхтел крокодил старичок..." — припомнилась вдруг Коле строчка детского стишка по мотивам Михалкова. Вспомнил и обидное для крокодила продолжение. Потом припомнил и короткий роман Достоевского "Крокодил". Роман, несомненно, эротический. Муж сидит проглоченный крокодилом у пресмыкающегося внутри, а жена потерпевшего в это время мило общается с другом семьи.
Интересно, что это за Игорь такой. Станиславович. Нужна особая сноровка, чтобы такое имя произнести без запинки с первого раза. Видимо, папа этого Игоря Станислав настрадался от длинного своего имени и поэтому назвал сынка покороче. Сузил сынка. И теперь этот суженый-ряженый Игорёк сидит где-то на другом конце Москвы за семейным ужином или перед телевизором. Смотрит "Прожектор перестройки" с закадровым текстом, начитываемым профессиональным диктором, или "600 секунд" с бесноватым питерским ведущим в кожаной куртке на организме и с недельной небритостью на щеках. Вы не смогли купить сегодня стиральный порошок, а я вам нашёл склад, где этот порошок тоннами заскирдован. Эти падлы специально порошок от вас спрятали. Вы не нашли сигареты в ларьке у дома, и теперь у вас опухли уши без любимой "Примы", а я вам покажу сейчас целую кучу сигаретных пачек на свалке под Бологим или Поповкой, куда их другие падлы свалили от вас подальше. Поел Игорёк макарон с сосисками, сидит на диване, приобнял супругу, положил ладонь ей на жирную ляжку. Дети спят в отведенном для них месте, уложены после десяти. Дисциплина, папа строг, аккуратен. Сидит, сопит, смотрит на экран, а в линзах окуляров отражаются и
мелькают голубоватые кадры новостей и репортажей. Двадцать пять кадров в секунду. И последний, двадцать пятый, жалит Игоря прямо в мозг. Специальные инструкции доносит от ВЦСПС. От товарищ Грошевой. Чтобы не рыпался.  И только холодок у него небольшой под ложечкой, и очко слегка жим-жим, как бы супруга ни пронюхала о подробностях его патологического руководства филологическими аспирантками. Не любит Игорь эти некрасивые сцены и отлучения от супружеской постели. Плач Ярославны и половецкие пляски.
И вдруг Николай сказал:
—  Надя, если ваш Магомед сегодня не придёт, то пусть им буду я.
—  Какой Магомед? Что ещё за бред?
—  Игорь твой. Если гора не идет к Магомеду, то пусть уж лучше Магомед идет к горе. Ты гора, и я к тебе иду. Алитет уходит в горы. Я съем твой пирог. Не выбрасывать же его!
—  Почему ты решил, что я выброшу пирог? Пирог в общаге никто никогда не выбрасывает. Это кощунство. Вокруг полно голодного народу.
—  Не худший экземпляр голодного человека стоит у тебя за спиной. А ты ленишься организовать встречу между мной и твоим пирогом. Прощает тебя только то, что ты греешь собой моё кресло. Как знать, может быть, и пирог был бы мне рад, как и я ему. У него есть шанс пополнить собою мою кровь, стать частью меня. Высока вероятность, что я стану вскорости академиком, и мой пирог со мной. Вернее, пока ещё твой пирог. Он станет.
— Чем станет?
—  Пирог станет академиком, если встроится в мои циклы Кребса, станет моим никотинамидадениндинуклеотидом, моим АТФ, миозином моих мышц, кальцием моих костей.
— Красиво мечтаешь! Спрошу, как робот Вертер троечника: "Коля, ты романтик?" Наверное, стишки пишешь, при такой впечатлительной натуре и тонкой электронной организации, скромный наш ночной портье?
—  Пишу. Пока стоял у тебя за спиной и рассматривал твои аппетитные ушки, успел сочинить экспромт, который выдаёт во мне голодного человека. Пожалуйста, не забывай про подтяжки, то есть про пирог!
—  Подтяжки — это что-то из Киплинга? Тебе бы лучше вспоминать "Boots, boots, boots, boots!", студент советской армии, а не детские сказки. Ну, какой тебе стишок принесли "Дон" и "Магдалина"? Что за экспромт?
—  Вот, послушай:

Я Вас искал как грибы,
Разгребая валежник,
Дёрн, вековую подстилку,
Унылую сныть,
Спиннингом всхлёстывал плёс,
Чавкал трясиной,
Вспаривал брюхо оленям,
Заглядывал в дымоход.
Позже пустил под откос
Скорый поезд "Москва-Вашингтон",
Ночью бродил меж вагонов,
Искал среди трупов.
Жарил каштаны, нашед,
И шептал эти песни
В Ваши прелестные ушки,
Отрезав ножом.

—  Жуть какая! Ты что, маньяк? Твоя фамилия Чикатило или Джумагалиев? Николай Есполович, "Железный клык"?
— Нет, конечно. Это всё метафоры. Человек долго ищет любимую себе под стать, но так и не находит. Об этом стишок. Об одиночестве в сети. А ушки — это всё от тебя. Долго смотрел на твои ушки, они стали уже моими, я сделал для себя их мысленный слепок и поместил в стишок. Ну, и я по-прежнему голоден, а ты не забывай о пироге, my best beloved! Интересно, с какой он начинкой?
—  Выбирай любую. Какую предпочитаешь в это время суток?
— Я люблю мясо. Пусть будет пирог с зайчатиной. Или с рыбой. Никогда не ел пироги с вязигой. Было бы полезно поесть пирог с вязигой, так как у нас как раз идёт зоология позвоночных. Да ты уже всё об этом знаешь и почти уже знакома с Дзержинским.
—  Хорошо. Мой пирог как раз с вязигой.
—  Правда? Это необычно. И как это я угадал?  Мне срочно надо поднять концентрацию пирога с вязигой в крови! Съедим его скорее, пока Игорь не перелез через забор!
— Должна тебя разочаровать, но это невозможно!
— Невозможно Игорю перелезть через забор? Что же ему может помешать? Пузцо? Забота о репутации?
—  Невозможно будет тебе поднять концентрацию пирога в крови!
—  Почему? Мне показалось, что мы уже договорились?
—  Потому что никакого пирога нет. Я не пекла пирог.
— Зачем же ты заливала Игорю Станиславовичу? Я тоже поверил в этот пирог, от этого моя настойчивость.
—  Я всё равно не верила в то, что Игорь приедет. Надеялась, но не верила. Пирог придумала, чтобы придать Игорю настойчивости. Но вместо этого я сделала настойчивым тебя, проходимец! И вообще, посмотри на меня! Ты веришь, что я могла бы отмыть замызганную духовку на общей кухне, на которой негры жарят свою вонючую селёдку?
— Для любимого смогла бы. Просто ты не любишь этого филолога. И он тебя не любит. Так, трётесь иногда. Для здоровья. Ты — эмансипе. Он отдыхает от жены с тобой время от времени. Удобно ему, от работы тут недалеко: дорогу только перейти от филфака, вот тебе и ГЗ, там ты сидишь.
—  Какое же ты хамло!
— Извини. Просто Ипполит этот твой мне совсем не нравится. Ты так часто ему звонила по телефону, что мне пришлось всё время быть рядом с тобой, и поэтому у меня была возможность как следует тебя разглядеть, сделать тебя своей, поэтому нечего ему тебя осквернять!
—  Воображаешь себя героем фильма "С лёгким паром?" И ещё цитируешь потихоньку Марка Твена? Заезжий эрудит целуется с трубою?
—  Но ведь и правда, всё до боли похоже! Гениальные вещи, рождённые большими художниками, происходят и повторяются в жизни самых простых людей. Мы все живём цитатами и как цитаты, сами того не замечая. Знаешь, очень может быть, что есть разные миры, существующие реально, но порождённые воображением художников. Что если Достоевского всё-таки расстреляли, и мы — это его загробный мир? И Маркс, и Энгельс, и Ленин с его дьявольской энергией и клистирной трубкой — это химеры, фантомы, которые породил пробитый пулей мозг художника? И эта происходящая сейчас перестройка, когда уже ожидаешь, что, например, привычный тебе трамвай завтра будет выглядеть иначе, а люди будут ходить на головах. Ты понимаешь, что такое предвзятый взгляд на вещи и события? При некотором напряжении воображения любое место кажется беспросветным. Поэтому наш мир так поляризован. Заметь, что, выпав из пищевой цепочки, человек всегда винит в этом обстоятельства, а не самого себя. Хотя, возможно, никто не виноват ни в чём. Просто никто никому не может дать гарантий в том, что ничего в жизни не поменяется. И это хорошо, потому что в этом источник приключений и удачи!
—  Как-то сложно это всё. Ты меня заболтал до такой степени, что я простила тебе твоё наглое хамство. Возможно, это не нос у тебя большой и длинный...
— Я польщен!
—  ... а язык!  И всё-таки, почему ты назвал Игоря Ипполитом?
— Потому, что мы попали с тобой в такую же комедию положений, как и герои этого фильма. Если закрыть глаза на мелочи и опустить детали, то всё повторяется почти буквально. Смотри, я попал сюда в ГЗ случайно. На моём месте официально должен быть Лёша Торгашёв, мой однокурсник, но фатум распорядился так, что сегодня здесь нахожусь именно я (кстати, Лёша не пытался с тобой поближе познакомиться? Не от тебя ли он скрывается?). Пусть меня зовут Николай, а не Женя, но ты - Наденька, и возможно, что ты даже из Ленинграда.
—  Я из Пушкина, из Царского Села.
—  Вот видишь! Пирога нет, но мы вполне можем дойти сегодня до заливной рыбы, а на закуску сюда заявится на "Жигулях" твой Игорь. Кстати, ты знаешь, что я живу в ДАСе, на Шверника?
—  Ну и что?
—  А то, что герой фильма "С лёгким паром" Женя Лукашин после возвращения из Ленинграда в Москву оказывается сначала не у себя дома, а мечется у стеклянного перехода между корпусами общежития ДАС на Шверника. Он уходит от корпуса биологов и почвоведов и идёт в сторону корпуса, где живут психологи. То есть он отрывается от почвы, от лезгинки по утрам и вечерам, которую танцуют на улице, встав в круг, почвоведы, от животного начала, олицетворяемого биологами, и движется в сторону "духовного" начала, от салата оливье к заливной рыбе, ожидая найти утешение где-то на тех этажах, которые населяют исследователи уже не рефлексов, а их сложных комбинаций. В то же самое время Женя идёт с востока на запад, тем самым порывая с патриархальным бытом Москвы с её славянофильством и предрассудками большой деревни и уходя в сторону просвещенной Европы, в одном из окон которой он только что по пьяни обрёл себе новую женщину, которую даже в фильме играет импортная актриса. И мы с тобой обречены разыгрывать сцены из этого кино. По-хорошему ты должна была бы встретить меня пьяненьким и без штанов, в одних трусах. Кстати, когда ты только начала свои визиты к телефону, я как раз думал о том, что, превратившись из дзюдоиста в самбиста, я оказался без штанов и в трусах. Ведь самбисты борются в трусах, а я привык к ношению штанов во время поединков.
— Знаешь, хотя пирогов у нас с тобой в меню сегодня не оказалось, но конфетки и бараночки у меня в комнате есть. Румяных гимназисток тоже не будет, давай работать с тем материалом, который есть. Ипполит оставил начатую бутылку палёного "Наполеона", так что, если ты не брезгуешь и не боишься отравиться, то у нас есть шанс довести тебя до ленинградских кондиций Жени Лукашина. Только чур ты несёшь на кухню чайник кипятить воду. Кипятильник и плитку у меня отобрали твои коллеги дневные администраторы, противные жирные тётки и дядьки, а на кухню я боюсь ходить. Там всё время околачивается лиловый негр Антуан из Руанды и очень ко мне пристает. И вот я боюсь, что когда-нибудь не смогу ему отказать. Ему для повышения либидо совсем не нужны пироги, и он, похоже, мастер жарить не только селёдку.
—  Что же мы теряем время даром? Закрываем гильотину на ключ, покидаем Гревскую площадь и скачем во весь опор в Версаль, о моя дорогая, прекрасная леди, милая госпожа Бонасье!


2
Догадливый читатель обратил уже внимание, что Николая нельзя было отнести к разряду людей абсолютно везучих. Вспомните инцидент в метро, из-за которого студент потерял интересную работу. Так и ночь первого дежурства ночного администратора Васильева легко превратилась в ночь его последнего дежурства. Нет, физически он не пострадал, скорее наоборот, он даже успел, как и мечтал, напиться в эту ночь крепкого сладкого чаю из гранёного стакана, но едва унесли его и госпожу Бонасье быстрые кони в одну из дальних комнат слева по коридору, где по странному стечению обстоятельств был расположен в эту ночь королевский Версальский дворец, как на опустевшую Гревскую площадь явился отряд гвардейцев кардинала в составе влиятельных толстых дядек и тёток, а с ними - одного худого мента в сержантской форме, вооружённого солёным огурцом, надёжно спрятанным в пистолетной кобуре. Это была авторитетная комиссия, которая зафиксировала плачевный факт отсутствия на седьмом этаже общежития в главном здании МГУ, корпус "Г", ночного администратора Алексея Торгашёва. Лёша был с позором изгнан из сплочённых рядов номенклатурных работников пусть и самого низкого ранга, по причине чего во всю его очень долгую оставшуюся жизнь уже никогда он не захотел поступить на государственную службу. Даже когда Алексей достиг возраста дожития (на тот момент в России официальный этот возраст для мужчин составлял 69 лет), то и тогда ему не захотелось стать хотя бы вахтёром или же непроворным инвалидом при шлагбауме. Нет, он так и жил потом ещё очень долго плейбоем и свободным человеком, в то время как река жизни уносила одного за другим далеко, вплоть до впадения в Лету, не только многочлен авторитетной комиссии, уволившей его из администраторов, но и многих неназванных персонажей и даже очень важных исторических лиц, имена которых для этого повествования оказались столь незначительны, что мы их решили опустить, дабы не утомлять читателя этим длинным списком.
Как была проведена эта процедура экзорцизма? Да очень просто. Когда на следующее утро Лёша, собственной персоной и находясь в твёрдой памяти, явился увольняться по собственному желанию, то ему сообщили, что заявление писать не нужно, достаточно подписать акт, составленный авторитетной комиссией по мотивам ночного протокола осмотра места преступления. Это акт уже был скреплён визой начальников первого отдела и отдела кадров. Кроме того, Лёше сделали такое устное внушение, что и ему в ответ пришлось сказать несколько бранных слов, которые мы не будем повторять в рассказе об МГУ, этом храме науки и дворце молодёжи. В связи с этим безжалостным актом Лёша не смог составить протекции Коле, и тот так и не стал продолжать карьеру ночного администратора. Вместо него был взят на эту позицию более ответственный, чем Алексей и Николай, работник, хотя и его звали не то Алексеем, не то Николаем. И хотя не раз ещё на этот этаж по своему студенческому билету, а может быть, и через забор или даже карабкаясь по отвесной стене с розой в зубах, являлся в это общежитие Николай Васильев, но никогда ему уже не удавалось задержаться здесь позже двадцати трёх часов вечера или ночи (это как считать). За тридцать минут до этого времени суток в дверь комнаты, за которой находился Коля и с ним его Надежда, начинал громко стучать дежурный администратор — тот самый не то Алексей, не то Николай. Иногда он приходил даже с подмогой, она ему требовалась.
Свиделся Коля и с Игорем Станиславовичем, и не раз. Результатом этих встреч, похожих на поединки двух маралов весной, стал третий в жизни Николая перелом переносицы. Но это послужило Коле только на пользу, так как носовые кости очень хорошо срослись, хоть их рисуй на каком-нибудь анатомическом практикуме. Дзюдоисту Коле всё-таки удалось победить боксера Игоря Станиславовича по очкам, во всяком случае, очки тому пришлось менять. Поединки между ними проходили в стиле смешанных единоборств: начинались как бокс, но Коля быстро переводил схватку в партер, и здесь уже не сдерживал себя, применял удушающие приёмы и даже на Игоре как на тренажёре хорошо освоил и отточил болевые на ноги, которыми раньше не владел. Впрочем, самым большим увечьем, которое Коля причинил Игорю, был почему-то вывих руки, а не ноги. Да и то, в этом была только косвенная вина Николая. Он в те времена, видимо, отличался повышенной гуманностью либо просто, как тренированный спортсмен, автоматически страховал тело Игоря от разрушений при падении на пол Alma mater.  Но всё равно, однажды Игорь упал неудачно и вывихнул руку. Битвы эти обычно происходили в дальнем конце коридора общежития на седьмом этаже корпуса "Г" ГЗ МГУ, но только строго до двадцати трёх часов вечера. Если возня затягивалась, то приходил администратор и говорил: "Брэйк". Впоследствии этот администратор стал довольно успешным рефери по смешанным единоборствам.
Но случился ли ещё какой-нибудь хэппи-энд в этой истории, кроме успешной карьеры сменщика Николая? Давайте посмотрим.
Коля так и не стал академиком, не прошёл до конца всю необходимую дистанцию до достижения этого звания и завязал с работой в госучреждениях на личиночной стадии доктора наук. Вдовой он тоже пока не обзавёлся и даже не торопится. Небольшие научные открытия у него случались. Он разработал какую-то жидкость, которая, если вводить её подкожно, приводит к рассасыванию злокачественных опухолей. Зарегистрировать эту мутную жидкость и превратить её в официально признанное лекарственное средство Коля не смог или же не захотел. Провёл эксперименты in vitro и на животных моделях in vivo, получил обнадёживающие результаты, любопытство удовлетворил.
Что касается науки страсти нежной, то Коля не встречал в своей жизни женщины более верных и более чистых начал, чем аспирантка Надежда. Только с ней он мог проводить в постели по многу часов во взаимных ласках и страстных любовных битвах. Только скрытые от посторонних глаз интимные мышцы Надежды так захватывали плоть Николая в пульсирующие биения любви, что в наслаждении он поднимался значительно выше седьмого этажа и видел совсем необычные созвездия. И Надежде было в целом неплохо с Николаем, так как он не сразу, но догадался, что Наденьке нравилось, когда он брал её сзади и крепко держал руками за бёдра. Кожа Надежды вся подрагивала от удовольствия, когда к ней прикасался Николай. При первичном осмотре тела Надежды Коля обнаружил, что внутри, под одеждой, она была чистокровной и даже ослепительной блондинкой. Это какой-то дурак ей однажды посоветовал краситься в брюнетку, якобы тогда она будет вылитой Одри Хэпбёрн. Этот сомнительный комплимент в форме практического совета привёл к тому, что Наденька не жалела ни средств, ни времени, чтобы быть Одри от самых корней волос. Ощущение себя почти полной копией знаменитой актрисы сильно льстило женскому тщеславию Наденьки. Она даже завтракала у Тиффани, проводила каникулы в Риме и мечтала украсть миллион. Но благотворное влияние Николая позволило Надежде постепенно осознать, что брюнетки должны быть отдельно, а котлеты отдельно. После этого Надежда оставалась достаточно долго самой собой, незамутнённой и чистой, ослепительно белой и прозрачной как слеза, словно её очистили молоком и настояли на берёзовых бруньках.
Другие женщины, с которыми Коля бывал близок, чаще всего лежали довольно неподвижно и редко своими телами подавали какие-нибудь внятные сигналы о том, в правильном ли направлении проистекает близость, всё больше напирали на голос, на эти пресловутые "ах" и "ох", иногда даже "бля", а также "дас ист фантастиш".
Мы не знаем, были ли когда-нибудь Коля и Надя женаты, оставим это на усмотрение читателя, словно пирог с вязигой. Но мы твёрдо уверенны, что однажды Надежда всё же побывала в жёнах у Игоря Станиславовича, так как филолога в какой-то момент бросила его первая супруга, когда решила, что она больше не будет изредка отдыхать от Игоря на стороне и решила уйти к другому мужчине на постоянной регулярной основе.
Были ли общие дети у Коли и Наденьки? И этого мы пока не знаем, да нам и всё равно. Знаем, что дети были, а общие ли они, никакого значения это, как иногда говорят, "не влияет".  По нам все дети хороши. Дадим только небольшую подсказку: да, один из сыновей Николая был зачат прямо в стенах ГЗ МГУ. Которое на Воробьёвых горах, где Герцен и Огарёв давали друг другу какую-то клятву.

3

Стихи доктора Васильева, написанные им при жизни во время описываемых событий, а также немного до и немного после.

*   *   *
Я тот птенец, что выпал из гнезда.
В награду за избыток любопытства
узнал я, что скрывает пустота
и как о твердь земную не разбиться.

Без оперенья, только лишь в шерсти,
могу летать я, не слезая с печи,
и лет уже, наверное, с шести
веду я недозволенные речи.

Засматриваюсь. Волю дав рукам,
несбыточное огребаю часто.
Положенное счастье дуракам
ко мне все льнёт как верный признак касты.

Как Сирано сую свой долгий нос
в твои дела. Тебе, полузнакомой,
я многих слов ещё не произнес,
каких ты не дала б сказать другому.

До белого каленья высоты
я доберусь, в печи спалив поленья,
которые рассматриваешь ты
как некие словесные явленья.

*   *   *
Откуда ты, мне неизвестно,
я сам приблудный человек.
Живу с поправками на местность,
на скорость ветра, возраст, век.

Как из небытия ввалилась
на мой весёлый огонёк,
и сразу что-то задымилось,
и жарче пышет камелёк.

Легла. Я снял твои сапожки
из красного сафьяна. Пот
твоей изношенной одёжки
не выдержал мой бедный кот,

он скрылся в нише под диваном,
метнулся в чёрный тот провал.
Пока ты отмокала в ванной
я стол на кухне накрывал.

Что было ночью, скажет кошка,
когда придёт для песен срок.
Чтоб ты продлилась хоть немножко,
я лягушачью кожу сжёг.

Но лишь рассвет прокрался блёклый,
ты, вся ещё навеселе,
с размаху вышибла все стёкла
и улетела на метле.

*   *   *
Ночь над миром. Луна над волной.
Лодка лёгкая в лунной дорожке.
Где ты, друг мой? Плыву за тобой,
Дни сдувая серебряной крошкой.

Подо мною шумит океан,
Море юности весело плещет.
Я мечтами о будущем пьян.
Моя лодка крепка и без трещин.

Слышу голос твой в плеске волны,
Образ твой над серебряным морем.
Дни мои сладкой думы полны,
Пенью ветра я весело вторю.

Где же свидеться нам суждено?
И когда наши встретятся волны?
Но пока только знаю одно:
Будут дни наши радости полны.

И когда заштормит океан,
Мглой свинцовой нас небо придавит, —
Рассмешит нас любой ураган,
Встанем крепкими мы берегами.

*   *   *
Я пролил кровь в стерильную пробирку.
Чтоб не свернулась, взял на глюгицире.
Плеснул слегка гемолизным раствором.
И лопнули твои эритроциты.

Солёным будто слёзы физраствором
Промыл два раза ядерные клетки,
На быстрой центрифуге осадил.

Ресуспендировал осадок в STE,
Развёл прозрачным пенным эс-дэ-эсом
И ввёл в раствор протеиназу Ка.

Пробирку бросил на ночь в термостат,
А сам домой отправился, где ужин
И где ждала согретая постель.

Наутро отфенолил эту чачу
И осадил холодным этанолом
Интактные спирали ДНК.

Потом устроил лазерное чтиво,
И вот держу в руках твой полный сиквенс.
О, как прекрасно сложен твой геном!

Гудел всю ночь мой мощный инкубатор,
Густым созвездьем лампочки блистали
И точный таймер мерно стрекотал.

На выщербленном кафельном полу
Наутро я лежал в изнеможенье,
И ножка стройная через меня перешагнула.
О, как победно хрустнули очки!
Когда мой нестерпимый зуд ваять
свербеть начнет уже поверх одежды,
отправлюсь в сад я глины накопать,
где и без нас уже порылись прежде.
И если кто-то вычерпал до дна
запас живой одушевленной глины,
хлебну тогда крепленого вина
и закушу кусочком пластилина!

* * *
Зимой в предгорьях, где-нибудь в Турине,
Франческа в баре принесет мне пива,
она черна, но все равно красива,
кругла и ароматна, словно дыня.
И я тогда, отрезав ломтик пиццы,
спрошу её, на вид совсем не дуру,
ну как такое с ней могло случиться,
что позабыла бедную Лауру?

* * *
В иных общественных местах
(в которых - мы поставим прочерк)
на многочисленных дверях
я оставлял глубокий росчерк.
И фразы той не закруглив,
писал я, не страшась последствий,
что жизненный императив
испортил нам не только детство.
Ведь для других шумел камыш,
мы только лишь деревья гнули,
Пока все гнезда разоришь,
тебе уже отлили пули.

* * *
Дышит юный вечер тишиной такой.
Я укутал плечи в радость и покой.
Все, что было трудно,
Вспомню, усмехнусь.
Утонуло судно,
В нём тоска и грусть.
Волны разметали
Лодки-корабли,
В призрачные дали
Дни тревог ушли.
Но осталась память.
Сердцу не остыть.
Дней не переставить.
Лет не возвратить.

* * *
Женский загар, погружённый в тёплое море,
сквозь соленую влагу сквозит апельсиновым цветом.
Уподоблюсь морскому слону.
Растревожу пахучую рощу.

* * *
Забыв усладу взрослых отношений,
на пляже с девой мяли мы песок,
и это было до того невинно,
что окна в замке вечером зажгли!

* * *
Порой вечерней, сняв вериги,
так хорошо чайку попить,
не отрывая взгляд от книги,
в кармане скомканные фиги
раздумчиво потеребить.


* * *
Сердцу:
Когда оно дослужит до конца,
уйдет, излив печаль из всех отверстий,
туда, где горсть горячего свинца
не повредит ни потрохам, ни шерсти, -

душа моя оплачет только гвоздь,
застрявший насмерть в черепной коробке,
и налегке отправится в авось,
как по-шампански убегают пробки.

*   *   *
Расценки на любовь твою низки,
И подойти я вовсе не стесняюсь.
С тобой мы просто очень далеки,
А сблизиться я вовсе не стараюсь.

Скитаюсь по медвежьим я углам,
Скрываюсь, обрастая грубой шерстью.
Зато не изменяю я словам,
Всегда стремлюсь держаться с ними вместе.

Мне нравится другая. Ведь она
Согласна на шальную групповуху.
Ей слаще виноградного вина
Бесстыжие чудачества для слуха.

В нее войдет весь мой пчелиный рой
Словесной переполненной мошонки,
А я слизать хочу за слоем слой
Стихами переполненной девчонки.

*   *   *
Я выхожу из дома, как обычно,
по лестнице спускаюсь на ногах,
на них иду по улицам столичным,
то медленно, а то и впопыхах.

Гляжу я вниз, а подо мною ноги,
стараются, шагают по земле,
когда я их гоняю по тревоге
и говорю им мысленно: "Алле!"

Они идут по слякоти и в вёдро,
не морщатся, не крутят у висков,
хочу в футбол, они играют бодро,
бьют по мячу и скачут высоко.

Отзывчивы, добры и справедливы,
хочу в кино, они меня несут,
я пить хочу, они бегут за пивом,
студентом был, бежали в институт.

За девушками могут бегать прытко,
чуть зазевался, и уже женат,
а ведь попытка — это вам не пытка,
и вот женат который раз подряд.

Но не в ногах, как говорится, правда,
я, как и все, на органы богат,
есть и другие, если очень надо,
они желанья удовлетворят.

И я глазею на тебя глазами,
ты, как известно, зрелище для глаз,
тебя я крепко обниму руками,
и я не упущу на этот раз.

*   *   *
Однажды — это было в самом деле! -
я вышел на крыльцо,
и вдруг рукой
нащупал,
что они заиндевели,
вот эти крылья,
что имею за спиной.

И я их отряхнул —
совсем немного,
признаюсь, —
и ногой в ступени —
топ! —
поднялся
и вознёсся
над сараем
как медленно
летающий
сугроб.

И я парил над городом
и видел,
что ты,
забыв о долге и семье,
читаешь, ну,
не то чтоб даже
книги,
но смутные
узоры
на стекле.

И понял я,
что от пренебреженья,
столь явного,
что ты не в силах
скрыть,
хозяйственная деятельность
стынет,
как чай в стакане,
потому и рвётся нить,

и всё такое.

И, нащупав под рукою,
я, облако вакантное,
решил,
что взять тебя с собой
имею право,
ну, просто так,
лишь от избытка сил.

*   *   *
Разогнана солнцеворотом,
к нам ломится в гости весна,
в хрустальные звонкие гроты
снега переплавит она.

Такие по улицам лужи,
что в пору пускать корабли
и запах медовый разбужен
уставшей от дремы земли.

Весна на дворе колобродит,
весна нашу кровь горячит.
Лохматые гнезда возводят
по старым березам грачи.

Большую колоду тасует
веселая фея моя,
то девку подбросит косую
к седой бороде короля,

то хрупкий, хрустальный флакончик —
красавицу — к фоскам метнет
и пробку бубновый червончик
ей в нежную глотку вотрет.

А может, вдруг выпадет счастье:
на деву пятнадцати лет
навалится в шпорах блестящих
кудрявый румяный валет.

А туз обернется козырный
(весна тут почти ни при чем)
замызганным и однодырным
смердящим вокзальным очком.

*   *   *
И свадьба прошла, напитав жгучей водкою стол.
Из щели торчит ошалевший усатый отшельник,
любимец хозяйки, гурман и гимнаст, сибарит -
красавец-гусар, и намок его бархатный ментик.

Хозяйка ввела человека ненужного в дом,
он мнет ее тело, изводит напрасно продукты,
он ночью отравой зловонной на кухне дымит,
не любит гусаров и любит несладкие фрукты.

Хозяйка вздохнула и просит щетину добрить,
Мохнатый хозяин льет воду горячую в ванну.
Красавец-гусар оседлан на столе марципан.
Как горько! Как сладко! Саньйога, праматри, нирвана.

Щелчок выключателя. Вспыхнул пронзительный свет.
Скорее беги! Ты спасешься за грязным стаканом.
Мелькает кулак. Он тяжел как свинцовый кастет.
Хозяин бурчит: "Развела, бля, кругом тараканов!"

*   *   *
На холодный подоконник
Этой ночью тёмно-синей
Ты садишься и ладони
Прилагаешь ко стеклу,
И качнув руками город
Слышишь в сумраке звенящем
Как стада стегоцефалов
Вдоль по берегу бредут,
Видишь, как на скользкой коже
Жёлторожими огнями
Присосались как пиявки
Слюдяные мотыльки.
Но и я тебя увижу,
Ты всё та же,
В белом платье,
Сочетанье тонких линий,
Тихий плеск ночной волны.

*   *   *
Накликают, пожалуй, Новый год,
когда тепло и хочется арбуза
и даже салом не покрыто пузо
и щеголяет ляжками народ.
А что зимой?
Опять упьются в лежку
и обоссут прекрасную дорожку
ту, по которой ты идешь со мной.

*   *   *
нащупываю запертые двери
и крепким пальцем вдавливаю в стену
податливо пружинящую кнопку
разбухшего до невозможной трели
горячего округлого звонка

*   *   *
У кошек - знаем! - девять жизней
и всех их девять поперек
любовь такой отравой брызнет,
что сдохнет и такой зверек.
Но есть любовь совсем другая,
она как сок живой течет,
то сердце в обувь опускает,
то расширяет вдруг зрачок.
То теребят тебя за шкирку
и в нос шибает нашатырь,
то просто - рядышком впритирку
лежат кукушка и снегирь!

*   *   *
Зачем же так? В лицо мои мимозы.
Хватило б мне и половины дозы.
Опять сидеть всю ночь мне на ступенях,
Чернильные размазывая тени.
А утром, перепачканный в известке,
Отправлюсь прочь, угрюмый и громоздкий.
Вновь занавес. А во втором явленье
Нарву тебе я целый куст сирени.

*   *   *
Помню, с томиком Фрейда, сидела ты, глядя в окно,
за которым свисал я, как бес, перемазанный в краске,
и стихуйствуя тихо, тебя пригласил я в кино,
ты сначала пошла, но потом отказала мне в ласке!

*   *   *
Сразу мы отбросили герани,
в пол втоптали стебельки бегоний.
По-кошачьи ты — на подоконник,
я к тебе — прижался по-бараньи.

В этой позе изваять Пракситель,
нас бы мог навеки. Жаль, что умер.
—Вы вернетесь?
—Только попросите!
— Что ж, оставьте телефонный нумер.
*   *   *
В провинции империи, давно почившей в бозе,
тому назад лет сорок, при небольшом морозе,
в степи Центральной Азии, в рабочем городке
я вышел из подъезда в предпраздничной тоске.
Отправился я к школе из жёлтого бетона,
чтоб вместе с классом строиться в отдельную колонну.
Ведь праздник был ноябрьский, число было седьмое,
и было нам назначено ходить в то утро строем.

Крупа с небес колючая секла лицо и руки,
и ветер дул пронзительный, холодный и упругий,
но праздник обязательный на площадь выгнал жителей,
толпу собрав знамённую, с портретами правителей.

Мы шли перед трибунами, на них стояли в шляпах
и ручкой всем нам делали фигуры в чёрных драпах,
секретари с доярками, большие дяди с тётями,
колхозно-пролетарские, народа плоть от плоти.

Зачитывали лозунги в охрипший репродуктор.
У одноклассниц розовым цвет щёк был в это утро,
и волновала девичья заснеженная прелесть
сильней, чем вся советская изношенная ересь.

Когда волной мы схлынули, покрыв собой всю площадь,
у магазина винного увидел я попроще
скопление народное, - дрались там два трудящихся,
а рядом возбуждённая толпа была гудящая.

Дрались они старательно, по морде и с оттяжкою,
и от ударов падали тела на землю тяжкие,
и было удивительно, что с высоты такой,
мужик всё время падает, а всё равно живой.

И чаще дядя падал тот, что был повыше ростом,
и выражался матерно, затейливо и остро,
и вся эта выносливость была вполне уместна
в холодный день ноябрьский, и в праздничек советский.

*   *   *
Так и живу на свете пацифистом.
Пока в твоем бокальчике кларет,
пока не грянул неизбежный выстрел, -
ем вишни и гляжу на пистолет.

Наш старый дом сильнее непогоды.
Когда за окнами холодный ветер свищет,
кладу в камин смолистое полено
и ярче освещается жилище,
и сразу проясняются портреты:
красавицы с печальными глазами,
мужчины в золочёных эполетах...

Миллениум назад мой предок древний
носил на голове рогатый шлем.
Из всех искусств - при множестве умений! -
предпочитал владенье топором.

Иные рубят вяло или криво.
Мой предок Карл умел рубить красиво.

Не тот он Карл, кораллы что украл,
хотя и он любил не мало Клар
во дни, когда и не было кларнета.
И, утвердив развитие сюжета,
пройдя толпой по проторённым тропам,
его наследники любили пол-Европы:
британских озорных островитянок,
больших и жарких, словно печь зимой, голландок,
любили немок (сладок цукеркухен!)
и в Польше, заводя себе коханок,
цветы несли худышке и толстухе
и знали толк и в зрелости, и в девстве.

О, Господи! Да не прервется нить,
коль русских девушек мне довелось любить!

Куда спокойней в Датском Королевстве.

*   *   *
Корчма на Рязанском проспекте.
Нарезанный вкось апельсин.
Смешит тебя желтый мой перстень.
И цепь, что на шее висит.

Чтоб ты врастопырку бриллианты
Могла перед всеми носить,
Я должен шерстить коммерсантов,
Овец этих драных пасти.

Сказала, похож я на Клуни?
А кто это, что за каплун?
Прокнокаю — выверну слюни.
Смотри, не гони мне волну.

Твой муж был совсем беспонтовым,
Теперь —подает мне мантель.
А раньше, по жизни бедовой,
Работать он, бля, не хотел.

Прозрачной рукой ты тревожишь
Мой ломкий волос бриолин.
Я знаю, ты больше не можешь
Держать взаперти магазин.

Мои волосатые руки
Привычны к чужому добру.
Стяну с тебя теплые брюки,
Бюстье кружевное порву.

Ажурную сеточку трусик
На бедрах упругих найду,
И жесткая щеточка усик
Твою поцелует манду.

Люблю тебя, злая болячка!
Что б ни было там, впереди, —
Подруга, с тобой враскорячку
Я вечность готов провести.

*   *   *
Я думал, их затерли льдины.
Но нет! Живут еще пингвины!
И могут далеко ползти,
зажав все ценное в горсти.

*   *   *
Ты абрикосы ешь в шезлонге
и любишь солнечные ванны,
твои глаза чуть-чуть раскосы,
твои глаза слегка туманны,

и льется молоком топленым
о летнем дне повествованье,
и солнце, с вежливым поклоном,
льнет к телу с нежным осязаньем.

Лежишь, красивая, в лонг шезе,
а бармен встряхивает шейкер,
ведь даже алкоголь полезен
для ослепительной злодейки.

Когда тебе наскучат фрукты,
на смену им придут коктейли,
 потом и мне захочешь вдруг ты
дать место в этой канители.

*   *   *
Пускай все будет по-другому,
Старинный лад теперь по мне,
И с девочкой полузнакомой
Я очучусь чичас в кине!

*   *   *
Когда в моей постели забывать
Подруги стали не заколки, а протезы,
Вставные челюсти и муляжи грудные
Дверные ручки и речной песок,
Тогда и понял, что уже созрел,
И натянул двубортный грузовик,
Отправился в последнюю прогулку.

*   *   *
— Дай, я тебя подержу!
— Не удержишь!
— Удержу.
— Тогда раздавишь!
— Я буду осторожен.
И вот я беру в руки нежное, но сильное тельце. Оно и горячее, и холодное. Легкое и тяжелое. Гладкое и шершавое. Мягкое и жёсткое. Я пытаюсь понять, какое же оно на самом деле? Начинаю ощупывать. Тельце вздрагивает. Пальцы мои рефлекторно сжимаются сильнее. И оно просачивается сквозь пальцы как вода и возносится как дым. Откуда-то сверху я слышу: "Ну вот! И ты не удержал".

*   *   *
У соседей за стеною
разложили патефон,
в танце с "Красною Москвою"
там "Тройной" одеколон.

Габардины и шифоны
и атлас, а не сатин,
золоченые погоны,
рука об руку сидим.

На груди звенят медали
и теснятся ордена
и от близости Натальи
кровь гормонами полна.

Взяв в охапку пол-Европы,
отрастив себе усы,
я не знаю как, ну, чтобы
снять мне с женщины трусы.

*   *   *
Ключи забыв под женщиной упругой,
иду домой, где жарят беляши:
"Люблю архитектонику души,
но ты прости, случайная подруга,
моя жена давно уже не дура
и тело мне милее, чем фактура".
И пусть вечерний путь мой был раздвоен,
я двигался, как облако спокоен.
А женщина осталась в темноте,
бренча дурацкой связкою. И те,
кто в окна к ней заглядывал, свисая
на тонких паутинках, черешках,
со страхом наблюдали как, босая,
она, в моих нанизанных грешках,
свернув в сырой цилиндр одеяло,
змеёй гремучей следом выползала.

*   *   *
Я был весь в белом. Ты была вся в черном.
Был город в жёлтом. Небо - в голубом.
Мы шли с тобой по серому асфальту,
На память фотографией в альбом.
Был долог день. Еще не близок вечер.
Цвела сирень. Благоухал ранет.
Но были мы всего лишь сновиденьем.
И нас уже подстерегал рассвет.

*   *   *
Шалунья. Бритва. Боль моя.
Пилюли проглотил. В начале января.
О, как твои диагнозы верны!
Мне жаль, что я совсем не чувствую вины.
Да, мне тепло в смирительной рубахе,
Тобою сшитой. А теперь еще носки.
Сижу в дурацкой вязаной папахе.
Да, я уже не чувствую тоски.
Ты обновила весь мой гардероб.
Ем зелень. И особенно укроп.
Живу теперь совсем без происшествий.
Да, рад, что мы с тобой все время вместе.
Нет, что ты. Никогда я не сбегу.
И как сбежать? Веревка не позволит.
Я просто позвоню сейчас врагу,
И он меня как борова заколет.

*   *   *
Это озеро, полное блеска,
за которым не видно воды.
Было много ненужного треска,
но за нами сомкнулись кусты.

Вышли к берегу. Лодку спустили.
Ты прошла, чуть дыша, на корму.
Оттолкнулись. И сразу поплыли
на волну нагоняя волну.

Тьма над нами спустилась густая,
заострил белый месяц рога
и усыпала небо звездами
чья-то щедрая нынче рука.

Окружило нас озеро плеском.
До твоих я дотронулся ног.
Ты белела тревожно и резко
и на мачте светил огонек.

И не будет ни треска, ни стука.
догорит огонек в тишине.
Мы войдем в эту воду без звука
и появимся там в глубине.

*   *   *
Я выхожу из дома Пугачёва.

Течет Урал и пахнет осетриной.

И я уже на палубе железной,
наш пароходик плицами стучит.

И мы плывем на запад по теченью,
и переходим в золотое солнце.

А справа проплывает старый город,
кресты суровые на кладбище молчат,
колокола звонят на колокольнях
и красные околыши мелькают.

А слева плещется вовсю Затон Учужный
и белые теснятся корабли.

Матрос на баке, чёрный как Чапаев,
глядит на нас и "Беломор" свой курит,
лукаво ухмыляется в усы.

И яблони цветут по берегам.

И сладок мне веселый смех девичий.

И нас сопровождает гомон птичий.

*   *   *
Над высокой горой колоколенка,
а под горкою катит Ока,
подле церкви скамейка в задоринках
и черёмухой пахнет рука
светлой девушки в платьице ситцевом.
В этом городе майских жуков
тёплый вечер плывет над ресницами
и течёт молоко облаков.
Оторочена розовым бархатом
за рекою полоска небес
и широкие двери распахнуты
в самый тёмный и сказочный лес.
Лёгкий ветер струится над ивами,
в новых гнёздах теснятся грачи
и свершается жизнь справедливая,
но короткая — хоть закричи.

Еще не стар, но спозаранку,
как будто спать уже невмочь,
бросаю мягкую лежанку
и выхожу из дома прочь,

минуя сад, где зреют вишни
и где смородина черна,
где, изумрудный третий лишний,
стоит высокая сосна,

иду, взбивая пыль проселка,
вдоль ряда деревянных дач,
где в каждом доме есть светелка,
а в каждой горнице — калач,

спускаюсь к озеру с обрыва,
где рыба дремлет в глубине,
а там, уже без перерыва, —
плыву на брюхе, на спине.

*   *   *
Город цвета мандаринов. Скользкий мрамор променада.
Уплывающее тело налегает на волну.
Ни к чему костюм купальный! Ничего уже не надо.
И сотри свою помаду, отходящая ко сну.

Хруст конфетный, вкус грильяжа. Пиво цвета шоколада.
Грудь четвертого размера упирается в песок.
Книга в мягком переплете. Как тебе нужна прохлада!
Ноги длинные у тети. Тонок светлый волосок.

Запах курицы на гриле. Крем наносят от загара.
И в засаленные карты битый час идет игра.
И в окошко бельэтажа человек еще не старый
Наблюдает сквозь бинокль за движением бедра.

А за линией прибоя, покидая утлый берег,
Тот, где женщины лакают пиво пенное рекой,
Обнаженный и свободный, ничему уже не веря,
Уплывает человечек. Помаши ему рукой!

*   *   *
Перезимуем как-нибудь. Не раз
Мы этот город видели в снегу.
Я разожгу на кухне синий газ
И чайник для тебя постерегу.

Вжимался ветер в желтые листы
И разносил прохладу позолот,
А мы с тобою перешли на ты.
Кто знал, что мне так сильно повезет?

Мы слякоть поменяем на пургу,
Найдем себе одежду потеплей.
И ангелы увидят на верху
Как мы с тобой похожи на детей.

*   *   *
В стране, где солнце в землю вертикально
уходит, как часы, бренча цепочкой, —
там ты располагаешься овально,
коленки обернув свои сорочкой

и, лежа на боку, глядишь сквозь щели
холодных жалюзи в проём оконный,
и там, где вдалеке чернеют ели,
ты видишь: опрокинулся бездонный

дрожащий мир зажжённых зажигалок,
и для твоей вечерней сигареты,
кемарящих распугивая галок,
несут огонь летучие поэты.

*   *   *
Здесь просто комната. На заднем плане стол.
Да нет, не стол, а просто - круглый столик.
Он лёгкий, из соломы. Был бы он тяжёл,
То был бы кованый, на тонкой ножке твердый нолик.
А рядом стул. Нет, нет, конечно же не стул.
Придвинем к столику какое-нибудь кресло.
В него усядусь я, и буду я сутул.
Нет, не сутул, а молод и с невестой.
Невеста на балконе за моей спиной.
Свежа, конечно же, и смотрит на дельфинов.
Дельфины в море. В море не земной,
А очень водный цвет. Конечно, очень синий.
А может даже за спиной моей жена.
И вдруг окажется, что я не так уж молод.
Тогда бутылка красного нужна.
Пусть будет предо мной. Пусть осень. Дождь и холод.
Но больше всё же лето подойдёт.
Под Ялтой лето, это лучше для дельфинов.
Пусть даже отмотаю я вперед
Свой календарь. И пусть я даже сгину.

*   *   *
О, как он счастлив был,
тот пожилой мужик,
припавший к горлышку,
как к титьке материнской!
Отпив грамм двести,
произнёс: "Благодарю", -
и в кружеве морозном растворился.

Не помню точно год
начала девяностых.
Я в Вологде на свадьбе друга был.
И встретился мне этот человек,
и попросил о помощи, как будто
он знал, что у меня в кармане
не нож лежит, и не топор
за пазухой, а мирная расчёска.

А может это Николай Рубцов
из прошлого явился на побывку
и вышел мне навстречу в этот вечер?
Ему не страшен в Вологде топор
и крепкие крещенские морозы,
а водку, - почему бы не открыть?

И, может быть, я просто не увидел
в потёмках, как через пробитый череп
на снег стекала водка у него,
и что ждала его, немного в стороне,
любимая, держа в руках топор.

*   *   *
белая скорлупа падает на пол.
красные глаза глядят на меня в упор.
слабое существо на железных лапах
расправляет крылья, разбрасывая сор.

быстро растёт. слышите медный клекот?
любит сырое мясо. пьёт горячую кровь.
светит огоньками. рвёт меня как кулёк от
пряников сладких. кости хрустят как морковь.

закрываю плотнее все окна и двери.
бросаю на пол персидский ворсистый ковер.
заглушаю звуки: кто мне поверит? -
зверь поселился в доме. — зверь, говорите? вздор!

в ответ на дурацкое "how are you getting?" —
"fine. always fine" — "how's business?" — "I do my best!"
спрашиваю: "как дела? как жена и дети?"
а сам грудь себе ощупываю: цел ли крест?

зверь поселился. зверь в моем доме.
зверь или птица? на части рвёт.
терзает печень. бороздит ладони.
оставляет по стенам кровавый налёт.

но я выхожу туда, где мельтешат люди.
циркулирую в системе земных и подземных аорт.
словно не моя голова лежит дома на блюде,
красавице цветы выбираю, покупаю торт.

я смотрю на вас, мои добрые соседи,
на тех, кто мне по пояс и кому я по грудь.
звери скалят зубы. участвуют в беседе.
они любят поговорить, когда никого не грызут.

*   *   *
Цветные камушки бросаю
в твое высокое окно.
Узорчатая ящерка пригрелась
у входа в дом. По мрамору крадется
зеленый плющ. Струится виноград.
Твой раб взглянул и в ужасе отпрянул
при виде Триумфатора. Философ
скользнул ко мне из радуги фонтана.
Приветствует развязно. Рассуждает
о сродстве душ великих и воздушных,
о близости героев и красавиц.
Его я отстранил рукой здоровой,
прогнал коротким раздраженным жестом.
Твои шаги. Сандалии блаженства.
Твой запах! Аромат патрицианки
мне снился на развалинах империй,
короткий отдых острого железа.
Ты обдала меня горячим дуновеньем
и к ранам, что едва зарубцевались,
прозрачными перстами прикоснулась,
вошла в меня тягучей сладкой болью.
Как дорого оплачено блаженство!

*   *   *
А может, был расстрелян Достоевский
и все мы - лишь его загробный мир?
И всё, что видим мы, вполне уместно,
и Маркс, и Энгельс, даже ленинский клистир?

Об этом ли вселенском геморрое
печаловаться нам да горевать?
Мы лишь - литературные герои,
всё та же чернь и грёбаная знать.

Всё то, что так похоже на химеру,
химерой и является. В бреду
есть те, кто всё грустит по эсэсэру,
есть те, кто в лысых верит какаду.

Есть те, кто верит им, придурковатым
несвежим книжным юношам в очках,
но лишь на неизвестного солдата
надеются, когда приходит враг.

И в ящике - не некто долбанутый
вещанье непрестанное ведёт,
а классиком в свободную минуту
свободносочинённый идиот.

*   *   *
Жёлтая - так в прозелень,
Красная - так вдрызг.
Застучали осени
Изумруды брызг.

Сыплет незаслуженно,
Будто бы шутя,
Крупные жемчужины
Звонкого дождя.

В золото усталое
Брошенных лесов
Дуют щеки впалые
Низких облаков.

Словно вслед за утками,
Косяком на юг,
Настигаю шутками
Мокнущих подруг.

*   *   *
Девушка на праздник светлячков
редко приходила без меня.
В тростниковой клетке для жуков -
капельки печального огня.
Я булавкой клетку прикреплял
к голубому шелку кимоно
и когда жучок вдруг замирал,
делалось особенно темно.
И соединялись две руки
на мосту над медленным ручьём
и по ветру плыли огоньки
над её белеющим плечом.

*   *   *
...в плаще болоньем
в жёлто-синий
троллейбус
и везёт торшер,
и вспоминает,
как в титане
горел капроновый чулок:

расплавился
и черной жижей
блестел среди передовиц,
и Терешкова улыбалась
как саламандра из огня.

Весна.
Собаки двухголовы.
Роняет штангу Жаботинский.
Плисецкая руками пляшет
и в Ассуане строят ГЭС.

Сосед - ответственный работник:
пальто двубортное из драпа,
перчатки черные из замши,
каракулевый воротник.

И у неё одна забота:
как бы не встретиться с соседом,
когда по лестнице с торшером
поднимется на свой этаж.

*   *   *
Эта мощёная дорога, обсаженная ясенями,
смыкающими свои тяжёлые кроны
в высокую арку, что льёт свою мерцающую тень,
под которой так весело ехать на мотоцикле
девушке мой мечты в развевающимся газовом шарфе.

Вдоль дороги - скошенные до последней травинки поля,
аккуратные валики сена, между которыми бродят аисты.
Тянутся рукотворные леса, в которых всё еще растут рыжики и черника,
Проносятся фольварки под багровой черепицей, черно-белые коровы,
проблески синих озер и речек с ровными низкими берегами.

Простая грамматика пива: gut, besser, gosser. Жареные сосиски.
Тушёная капуста, слезящийся желтый сыр, розовая свинина.
Лютеранская кирха похожа на лавку скобяных изделий,
которую навеки оставил её хозяин. Но она не пуста:
здесь много немецких женщин в разноцветных лёгких одеждах.

Русский юноша, который берёг мозги
и потому всегда приносил в студенческую столовую
большую стальную ложку, избегая алюминиевых приборов,
поскольку этот металл вреден для умственного здоровья,
стал теперь стоматологом где-то под Нюрнбергом.

Владея собственной клиникой, делает маленький Освенцим
в хорошо вычищенных ртах новых компатриотов.
Работая только сталью, не портит ни чей интеллект.
Его немецкая супруга смотрит веселые телешоу и поливает,
обнаженная, цветы в садике перед домом.
Но никому нет дела до ее идеальной фигуры.

Мужчины Германии похожи на колбасный фарш,
который продаётся повсюду в жестяных коробках.
Многие пробовали под хвост, как метко заметил русский бродяга,
сошедший с торгового судна и живущий теперь нелегалом
в этой части объединённой Европы, имея свой небольшой бизнес.

Он пасёт нелегалов-хохлов, перегоняя их целыми толпами
от одной новой стройки к другой. Украв однажды бетономешалку,
он так хорошо поднялся, что скоро и сам построит собственный дом.
В Германии больше всего ненавидит вьетнамцев.
Дети войны, не живут по понятиям и всегда готовы к резне.

Женщины Германии все ещё хороши и упруги.
Никто так, как они, не знает толк в нижнем белье.
Приятны и дружелюбны. Легко находят общий язык
На русское "wanna fuck you" скажут "fick mich?"
и прибавят еще: "mit condom".

*   *   *
Любви-заразы когти цепки,
ей только дай потолще повод.
Сначала ей ерошил ветки
монтёр, который тянет провод.
Он освещеньем тьмы кромешной
её наивности потрафил,
но вот сменил порою вешней
его другой. Он клеил кафель.
Потом вошло уже в привычку,
чуть смена красок у природы,
её другой берет в кавычки
и светлые ей мутит воды.
Прошло два года. Объявился
электрик: "Здравствуй, дорогая!"
но к ней надежно прилепился
пилот, что в небесах моргает.

*   *   *
У тебя вся дверь в железе,
а в окне - стеклопакет.
Как же ангелы пролезли
в твой стерильный кабинет?
Как сидят они картинно!
Пьют из блюдец жаркий чай.
Для тебя уже рутина
эти взгляды невзначай.
Эти взгляды так невинны,
эти помыслы чисты.
И рога у всех не длинны.
И обрублены хвосты.

*   *   *
Осколок лета. Пряничная сушь.
И мягким светом залита долина.
Играют туш. В саду играют туш.
Гудит гобой. Щебечет окарина.

И я несу тебе такую чушь,
к которой ты сегодня благосклонна.
Ведь я не муж. Не твой счастливый муж.
И пахну не его одеколоном.

Мы забредём в порядочную глушь,
где руки исцарапаем в малине,
где понесёшь ты в розовой корзине
упругое биенье спелых груш.

*   *   *
Соль, сахар, перец, уксус, лук, чеснок
И красные большие помидоры.
Размазал кетчуп по небу восток
И срезаны ночные мухоморы.

Халат бухарский осень достает.
Стада верблюдов. Птичьи караваны.
Кофейной гущи по стволам налет.
Плывут по небу мягкие диваны.

Как хорошо с утра глядеть в окно
На складках нежась облака большого,
Как малое горчичное зерно
Размяв зубами жгучий шарик слова!
 
Красавица! Открой свои глаза.
Как эти губки выпуклы по-детски.
Давно проснулся добрый твой мурза,
Тебе он сварит кофе по-турецки.

*   *   *
Отчего, не могу понять я,
что минуло, мне все еще близко.
Снова девочка в белом платье
поделилась со мной барбариской.

И опять на садовой скамейке,
как Том Сойер и Бэкки Тэтчер,
провели над одной карамелькой
волшебством переполненный вечер.

Хоть и не был еще поцелуем
тот невинный обмен конфетой,
но когда проглотил слюну я
милой феи, я был поэтом.

*   *   *
На Шаболовке ночью тишина.
Чулок ажурный почерневшей башни
поставлен вертикально, и ногой
вполне могла б ты даже сбросить звезды,
когда б не смог и эти облака.

Иду в огни. Стеклянный переплет
заполнен музыкой и женщинами ночи.
В трактире - пиво Tuborg и лосось.
Шашлык лежит ужом на синем блюде.
Ты лижешь шарик сладкого мороза
и зонтик кукольный слегка приоткрываешь,
ласкаешь словно бабочку его.

Двенадцать. В переулке Духовском
покойники выходят на прогулку.

*   *   *
Звёзды влажные отжимают кончики.
Мне до звёзд ближе, чем до твоей руки.
Побежали по земле маленькие вагончики,
засверкали жёлтенькие огоньки.

*   *   *
Квадрат двора траншеей черной вспорот,
земля в широкой рытвине блестит.
К озябшей шее прижимая ворот,
иду вечерний наносить визит.

Вхожу в проем холодного подъезда,
вдогонку ветер хлопает дверьми,
консьерж облезлый смотрит нелюбезно,
лифт в шахте узкой тросами гремит.

Хозяйка гостю, несомненно, рада.
Прохладны руки, поцелуй горяч.
Вручаю ей коробку шоколада,
куда-то влево свой бросаю плащ.

Чуть раскрошив, вытаскиваю пробку.
Щекочет ноздри винный аромат.
"И Вам вина?" - "Нет, мне, пожалуй, водку" -
произношу, и сам тому не рад.

Хозяйка чуть нахмурилась, но всё же
вернулся к ней её любезный вид.
Мы выпили. Она хрустит пирожным.
А я молчу, как будто инвалид.

Закончен ужин. Чёрный кофе выпит.
Никак свой плащ дурацкий не найду.
"Что ж, будет время, снова жду с визитом!"
"Спасибо! Обязательно зайду".

*   *   *
Продышав окошко в смерти,
 в чешуе печальных рыб,
 мы, как листики в конверте,
 переправимся в Магриб.
 Мускус сонного верблюда
 въестся в кожу стройных ног,
 с перламутрового блюда
 будем есть ночных миног.
 Опушит пурга нагара
 серебро старинных ламп,
 запершись, под небом старым,
 мы разграбим древний храм,
 истечем мы жарким соком,
 в сладкой неге вновь умрем,
 вновь появимся с востока
 золотым нетопырем.

*   *   *
В причёске твоей седых волоска два-три.
Я - фокусник. Ну же, считай: Раз! Два! Три!
Из шляпы бумажной я кролика вынул живого.
Он очень отважный и знает весёлое слово.
Его произнес, и посыпались ленты и кольца,
хрустальная роза и знобкая взвынь колокольцев.
Глазастая кукла расправила влажные ножки
и держит во рту серебро сладковатое ложки.
Кареты у дома. Вошли оживлённые гости.
Их платья шуршат и стучат деревянные трости.
А где музыканты? Они мельтешат на балконе.
Расселись. Играют. Твои нахожу я ладони,
и все завертелось, задвигались маски цветные,
и крутят кино, и сбываются сны и
мои пожеланья тебе. И теснее объятья.
А знаешь, оно тебе очень идет, это белое платье.
А знаешь, мне нравится это весёлое наше свиданье.
Цветенье твое. И даже твое увяданье.

*   *   *
Там, где сладок увяданьем
старый сад печальных яблок
и коричневая сойка
пролетит через дорогу, -
осень пробует подпругу,
теребит свою уздечку.
Я уже в пальто и шляпе,
как вчерашняя газета.

Мир, где новости доходят
лишь с недельным опозданьем,
шелестящий воздух скоро
с придыханием заполнит.
Заколоченная дача
промелькнет за поворотом,
отсыревшая дорога
возвратит в шершавый город.

Завтра мы велим Ивану
затопить пожарче печи,
под сипенье самовара
вместе сайку переломим
и в сгустившиеся сливки
ароматный выльем кофе,
позже к "Мюр и Мерилизу"
за обновками поедем.

*   *   *
Море такое, как видели двое
в Ялте, разлуку нарезав арбузом.
Дама, собачка. И стянутый в узел
некто, завьюженный зимней Москвою.

Счастье банально. Любовь иллюзорна.
Официальный заполнен реестр.
Но почему-то срывается с места
некто, комок ощутивший под горлом.

*   *   *
Вера Мухина оптом и в розницу
нам «Рабочего и колхозницу»
подарила. Но сгнило железо.
Почему? Слишком было тверезо.

Но остался гранёный стакан –
плод всё той же талантливой дамы.
Пережив «жасорат» и «агдамы»,
ходит он по векам и рукам.

Рудимент отошедшего строя,
атавизм ХХ века,
согревал он ладони героя
и простого совсем человека.

Маслянистые «пальчики» Штирлица
на стакане должно быть, трофейном
Мюллер выискал. Только он вырвется,
наш разведчик, ему всё до фени!

По окопам, общагам и зонам,
по хрущобам, дворцам и вагонам
был стакан тот гранёный рассован,
рассёлен, увлажнён, зацелован.

Так побочное, пьяное детище,
пережив молодых истуканов,
будет долго и громко звенеть ещё
и бренчать в кабаках и в карманах.

*   *   *
Когда ты в сладком трепетанье
со мною встречу предвкушаешь
и в переливчатые ткани
уже обёрнута едва лишь

и все серебряные хрусты
считаешь в мерзлом заоконье,
и в ночь, замешанную густо,
глядишь, сложив свои ладони, -

я всё ещё сижу с друзьями
среди весёлых потаскушек
и тени зыбкими краями
касаются моих подушек,

и волосатый виночерпий
льёт влагу в золотые кубки,
и поцелуй хмельной и терпкий
продажные мне дарят губки,

а между нами - тьма. И бесы
в снежки холодные играют
и для усталого повесы
донского жеребца седлают.

*   *   *
Мой друг, мы заслужили эту осень,
Весенний растранжирив капитал,
И наш весёлый летний паровозик
На перекрёстках жизни приотстал.

А сердце то прихватит, то отпустит,
То застучит, как старый телеграф,
То, молча, пятерню свою опустит,
От бремени тяжелого устав.

Намеренья ясны, а также мненья,
Мотивы и маршруты невпролаз,
А солнце над пустыней воскресенья
Слезоточиво для открытых глаз.

А сердце то прихватит, то отпустит,
То застучит, как старый телеграф,
То, молча, пятерню свою опустит,
Все золото из прошлого собрав.

Блестят в грязи разобранные рельсы,
Гвоздит кайлом оранжевый чечмек.
Ты лучше у костра пойди, погрейся,
Усталый одичавший человек.

А сердце то прихватит, то отпустит,
То застучит, как старый телеграф,
То, молча, пятерню свою опустит,
Все прошлое в один кулак собрав.

В траве сидят кикиморы и бесы,
Разбросаны пустые пузыри.
Мы шли и шли, не сознавая веса,
Избыточности прожитой зари.

А сердце то прихватит, то отпустит,
То застучит, как старый телеграф,
То, молча, пятерню свою опустит,
От бремени тяжелого устав.

* * *
Дрожит над оленьей упряжкой
Сияние зимних огней
И путь этот белой бумажки
Пустынней и даже ровней.

Ты перлы роняла свои,
Ножом отхвативши полмира,
И лезла в бутылку кефира
И рыбкой сидела внутри.

И даже коней кологривых
Не хватит, чтоб сказку вернуть,
Холодного ветра порывы
Завьюжили смутный мой путь.

Ты перлы роняла свои,
Ножом отхвативши полмира,
И лезла в бутылку кефира
И рыбкой сидела внутри.

Настырны зимы дуновенья.
Явленья природы вокруг.
Прикрой ледяные колени,
Озябший растрепанный друг!

Ты перлы роняла свои,
Ножом отхвативши полмира,
И лезла в бутылку кефира
И рыбкой сидела внутри.

*   *   *
Этот город был летом похож на лоснящийся торт.
Ты брала в свои пальчики сладкое месиво улиц
и, обсыпав меня карамелью гудящих авто,
ты смеялась так звонко, что трескались площади блюдец.

Но блестит бертолетова соль этой новой зимы,
и осенней листвы толстым слоем лежит красный фосфор,
там, где мы были веселы и безмятежно резвы, —
город-студень возник, и пурга насыпает заносы.

Не грусти ты, красавица, и под шальную метель
прозвени, колокольчик, пусть даже охватит простуда.
Даже если хрусталь и побьётся под игры детей, —
это к счастью, красавица, это всего лишь посуда.

*   *   *
Беседка тесовая изрезана ножиком так,
что каждому ясно: была ты любима Серёжей
в девичестве нежном. Отсутствует слово и знак
о близости нашей. Что делает непохожей
и нашу разлуку на старый невинный разрыв.
Суровая зрелость не терпит мемориалов.
Так буднично, вечером, краску ненужную смыв,
сумела забыть ты, что сделала мне и сказала.
Лишь запах твоих удивительно нежных духов,
мелодию теплой ароматической кожи
услышу однажды, когда, на десяток шагов,
вновь сближусь с тобой, исчезающей в прошлом прохожей.

*   *   *
Весёлый джаз сыграем под сурдинку
И пиво выпьем, и съедим сардинку.
Пойдём глядеть на голую весну, -
Нельзя пускать красавицу одну
И доверять случайному повесе.
А если встретится нам милиционер,
Его шутливо мы в снегу замесим, -
К чему от музыканта ждать манер,
Когда он молод, пьян и очень весел? -
Произнесёт унылые вопросы —
Мы сверху побросаем папиросы.
А если нам из "Дома металлургов"
Навстречу выйдут пьяные джазмены,
Схлестнусь с высоким чёрным трубачом
И лично буду бить по голове,
Пока она от шеи не отскочит.
Тем временем красавица хохочет,
Повиснув у меня на рукаве.
А завтра снова наш седой Шатшнайдер,
С ужимкой хитрой злого демиурга,
Ударит в старый жёлтый барабан,
И мы такой сыграем "Караван",
Что с крыши замертво закапают вороны.
Потом - "Хороший вечер на Оби",
Фокстротом брызнем из окошек - "Беби",
Сыграем бодро похоронный марш
И марш весёлый пьяных металлургов.
Весёлый джаз сыграем под сурдинку
И пиво выпьем, и съедим сардинку.
Пойдем глядеть на голую весну.
Нельзя пускать красавицу одну
И доверять случайному повесе.
*   *   *
Там, где забор грустит о кошке
и льется в щели свет дневной,
живёт в глуши сороконожка,
полузарывшись в перегной.

Сосуд живого перламутра,
шуршит щетинками каркас
и в небеса направлен мудрый
спокойный взгляд зелёных глаз.

Порой лежит она открыто
на солнцепёке меж камней,
но чаще старое корыто
сгущает мглу свою над ней,

и в час любви её неспорой,
природой выверенный срок,
приносит ей сперматофоры
супруг её сороконог.

Любовь её - как письма пишут,
совсем не так, как у людей,
лишь предназначенное свыше
исполнит раз и без затей,

и снова - пыль, труха и скука,
но теплятся зачатки крыл,
как говорит о том наука,
как Берг нам в книжках говорил.

*   *   *
Деревня Шихово. Здесь делали гитары
в те времена, когда за пять рублей
в сельпо и городском универмаге
венеры жёлтые стояли на продажу
без рук, без ног. И волосы из меди
надёжно к лону были сведены.
(Источник музыки был скрыт за волосами).

На невысоком берегу Москвы-реки
селенье это живо и поныне.
Рябина чёрная попортила заборы,
напористо раздвинула гнильё,
и ранней осенью могли мы насладиться
нехитрым лакомством нещедрой сей земли,
пока селянин, углядев потраву,
не прокричал нам что-то о ружье.

Напротив, за расширившимся руслом
был виден Саввино-Сторожевский монастырь,
известный тем, что петь любил Шаляпин
у стен его, заставив в унисон
ответить главный колокол, который
на Пасху и в Рождественские ночи
был слышен и в самой Первопрестольной,
а это, между прочим, сорок вёрст.

Когда Шаляпин скрылся за границей,
а иереев отвезли в Сибирь,
то монастырь стал затрапезным клубом
системы органов НКВД, а это – танцы
под духовой оркестр и гармошку.
Мужчины в чуть несвежих галифе
и пахнувшие табаком и ваксой
у сельских женщин вызывали трепет
и после этих частых раз-два-три
в семье крестьянской ждали пополненья.

Потом - война. Деревня опустела,
а вдоль дорог воздвигли обелиски
и возложили скорбные венки.
Но женщины остались и тяжёлый
свой труд сумели как-то сочетать
с деторожденьем. Потому селяне
здесь изредка, но всё ещё видны,
особенно когда не слишком пьяны.

Но музыки не слышно. Только пчёлы
жужжат над медуницей и стрекочут
в прибрежных зарослях свербиги и кипрея
зелёные кузнечики. Жуки
гудят натужно и с тяжелым стуком
порой ударят человека в грудь.
Но это ведь не пуля и не насмерть.

*   *   *
В кукрузе кукукает мачо,
циферблат свой болтами скрепив,
(кукловоду аперитив
навевать отвращение начал):
"Что ж селяне нам в черном трико
не несут ни капусту, ни брюкву?
Что ж нам женщины в розовых брюках
отдаваться так стали легко?
Шоколадной мулатке свой грош
не заплатит никто, нету сдачи,
а дешёвые ласки для мачо,
как вода, что влита в решето!"

*   *   *
Я живу печальным беломором
на камнях, где не растут деревья.
И мундштук измят мой. Вот умора!
И пращу оттягивать не время.
Из меня, хоть не совсем бумажный,
нежными холёными руками,
и духами спрыснутыми даже,
женщина сложила оригами.

*   *   *
Я в школе был понятливым мальчишкой,
тебя узнал бы, даже пятясь задом,
но вот однажды перепутал слишком
я липкий стол с благоуханным садом.
И девочку я усадил на доски,
а мог бы, между прочим, нюхать розы
и не узнал бы, что мой юмор - плоский,
что нравятся тебе иные позы.

*   *   *
Тихо скажет: "О, как ты права!"
И смиренно прощенья попросит.
Только что они значат, слова,
Если ветер легко их уносит?
И прольётся поток телеграмм,
И блеснёт синим озеро писем.
И опять ты поверишь словам,
Этим с дерева сброшенным листьям.
И сама побежишь на вокзал,
Жестковатую шею обнимешь:
"Милый, все будет как ты сказал?"
И любимого деспота примешь.
Всю себя на распашку раскрыв,
Под свинцовую бросишься тяжесть
И в награду тебе за порыв
Рассмеётся он, больно куражась.
И опять: "А не умер ли он?
Или почта работает плохо?"
А когда зазвонит телефон,
Без оглядки помчишься, дурёха.

*   *   *
Так и останусь неразумным,
Не стану экономить дни,
И ждать, когда же грянет Судный,
Не буду, чёрт меня возьми!
Веди, веди меня дорога,
Без брода в воду, в синь небес.
За ночь в соломенных чертогах
Отдам я свой могильный крест.
И никогда не успокоюсь,
Ни в этой жизни, ни в иной,
Свою единственную повесть
Я посвящу тебе одной.
Не растворюсь я в гулком мраке
И свет не высосет мне грусть.
Душа болит не на бумаге.
Молчишь? Не слышишь. Ну и пусть!

*   *   *
Белый сок из подрубленных, розовых, глянцевых ног.
Голова запрокинута - скрип! - снова скрипнул диванчик.
Ковыряет в носу прежний милый застенчивый мальчик.
И лежит на подушке твоя голова-одуванчик.
Так сегодня, и завтра, и прежде - всемирный процесс.
Голова и подушка, трехкомнатный рай, райсобес,
И уже выносить, занавешивать зеркало тканью...
Все слабее мельканье, все отчётливей холод небес.

*   *   *
Что scapula, clavicula? — капкан!
Что женщина? — она была как клещ.
Она плясала на столе канкан,
а я сидел, обмякший, словно вещь.

Мой новый галстук по груди стекал,
а сердце билось, словно о стекло.
Что туфелька? — я из неё лакал
как дикий зверь, чьё время истекло.

Она воздвигла белый эшафот
нежнейшей кожи. Было б, чем дышать,
когда б не женщина. Но я вдыхал живот
и мне хотелось крепче зубы сжать.

*   *   *
Что наша плоть? — скопленье липких жидкостей,
слегка прихваченное горсткой минералов.
Красотки пролиты в пустые формы гибкостей
и шевелят улыбками кораллов.

Кораллы в жарких тиглях быстро плавятся,
струятся душным углекислым газом,
а мне одна из этих кукол очень нравится,
хоть и кусается она, зараза.

О, как она вонзает зубки острые!
Но даже если кровь мою всю высосет,
я буду к ней являться белым остовом
и стану добиваться нежной близости.

4
Отрывок из воспоминаний Николая Васильева:
На летней полевой биологической практике под Звенигородом как-то раз я забыл свои электронные часы у торчащего из земли водопроводного крана, у которого вздумал умыться после утренней зарядки. Быстро вспомнил и вернулся за часами, но уже их не нашёл. При этом мне встретился шедший навстречу один из наших преподов, автор учебников, больше никого в этот ранний утренний час я не видел. Как советовал Андрей Вознесенский, "по утрам, надев трусы, не забудьте про часы".
А ещё один наш однокурсник собирал по три рубля для того, чтобы на биофаке оснастить качалку (спортзал). Три рубля я сдал, а качалки там, по-моему, нет до сих пор.
На последнем курсе я некоторое время отсутствовал в общаге, а когда заявился за своими книжками, то обнаружил, что моё место в комнате занял некий субъект, который мои книжки, чтобы ему не мешали превращаться в биолога, выгрузил прямо в коридор, в такой аппендикс, где висели телефонные трубки. Половину книжек дасовские ребята растащили, а остаток спас и приютил у себя один из других моих однокурсников, из честных и хороших.
Когда однажды в лифте ко мне и ещё к одному однокурснику прицепилась компания бухих почвоведов, то разбираться с этими мужланами и невежами из лифта вышел я один, а мой однокурсник поехал дальше и выше, на биофаковские этажи. Когда я его потом спросил, почему он меня бросил, то он мне объяснил, что не хотел меня оскорбить недоверием к моим физическим возможностям решать подобные проблемы. Вообще я учился в окружении очень умных и чутких товарищей. Кстати, почвоведы оказались неплохими ребятами, от поединка отказались, хотели стать друзьями и даже предлагали воспользоваться одной из своих однокурсниц, почему-то готовой к немедленной интимной близости. Верный своему факультету, от этого предложения я отказался.
О чуткости: я тоже её неоднократно проявлял в биофаковской среде. Например, когда во время поступления к концу экзаменов из абитуриентов в дасовской комнате я остался один, а остальные отсеялись и разъехались, то наслаждаться одиночеством мне не пришлось слишком долго. На побывку с пущинской практики прибыли третьекурсники, которые проживали в дозволенное им время именно в этой комнате и имели от неё ключи. И как мудро было всё организовано: абитуриенты уже почти кончились, а старшекурсники приехали из Пущина не все, некоторым и там было хорошо. Словом, мест в комнате хватало всем, и мне, и пришельцам. Появились и дамы-старшекурсницы. С одной из них один из пришельцев захотел провести ночь, и дама была не против. Они попросили меня переночевать в другой комнате, с их слов, пустой. Я перешёл в эту комнату, выбрал лежбище поудобней и уже заснул, как вдруг услышал сквозь сон множество задорных молодых голосов. Несколько студентов пришли в эту комнату как к себе домой и, увидев меня спящего, изображали из себя тех изумлённых медведей, которые обнаружили в своей лесной избушке спящую Машеньку. Есть меня они не стали, но хотели вынести меня прямо вместе с кроватью в коридор. Силёнок у них не хватило, да и я проснулся и им помешал.
А когда мы отмечали одиннадцать лет окончания биофака, и я возвращался домой в поздний час в состоянии невесомости, то меня уже на самом финише остановил, обыскал и отряхнул мою спину от неизвестно как приставшего мела ментовской патруль. Эта памятная встреча закончилась тем, что из моего рюкзака пропала трубка мобильника, что было очень печально, так как я потерял связь с теми милыми людьми, чьи номера телефонов мобила помнила, а я нет. А сейчас уже и как зовут их не всех помню. Уверен, что это взаимно. Менты прервали наше общение.

5
Когда Николай вскипятил на общаговской кухне чайник и вернулся в комнату Нади, то застал её лежащей на кровати. Надя была укрыта одеялом, которое она натянула до самого подбородка. Под одеялом отчётливо обозначились аппетитные формы девушки. Скоро Коля узнает, что под одеялом Надя блондинка.
Коля сел на краешек кровати, у ног Надежды. Потом подвинулся на середину. Надя левой рукой коснулась густых вьющихся волос Николая, запустила пальцы в его шевелюру.
— Боже, как давно я хотела это сделать, ещё когда ты так долго стоял у меня за спиной, дышал мне в затылок и нёс всякую чушь! Почему ты тогда меня не поцеловал, мямля?
В этот момент раздался настойчивый, сильный стук в дверь.
— Не открывай! Сидим тихо! — прошептала Наденька.
Из-за двери послышался высокий голос Антуана:
— Стучите, стучите! Я их видел. Они там!