Жильцы плинтуса. Глава 5. Голос сверху

Время текло. Вадик лежал у плинтуса, слушал шорох и почти не вспоминал ту вылазку в мир людей. Почти. Иногда, в редкие минуты, когда жильцы затихали, перед глазами всплывали лица — Саша, начальник, прохожие на улице. Но это были уже не воспоминания, а тени воспоминаний. Лёгкие, как пыль.

Он почти стал своим. Почти.

Но однажды ночью (или днём — какая разница) в щели появился тот, кого Вадик раньше не замечал.

Он был старше всех. Старше даже деда с надломленным усом. Панцирь его потрескался, усы обломлены почти под корень, глаза тусклые, но цепкие. Он выполз медленно, тяжело, и устроился прямо напротив Вадика.

— Слышь, новенький, — проскрипел он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Давно ты тут?

Вадик приподнял голову.

— А ты кто?

— Я — ни кто, — ответил старик. — Я — был. Как и ты.

Вадик не понял, но насторожился. Жильцы вокруг зашевелились, зашушукались, но старик цыкнул на них, и они притихли.

— Ты это о чём? — спросил Вадик.

— О том, — старик подполз ближе, — что я тоже когда-то был человеком. Сидел, как ты, на полу. Потом лёг. Потом вполз в щель. И вот — дожил до панциря.

Вадик сел. Сердце забилось чаще. Человек? Здесь?

— Врёшь, — сказал он.

— А ты проверь, — усмехнулся старик. — Подойди, понюхай. Людьми до сих пор пахну. Только они уже не слышат.

Вадик придвинулся. И правда — от старого таракана пахло не сыростью, а чем-то другим. Человеческим. Старым, выветренным, но человеческим.

— Как ты здесь оказался? — спросил он.

— Как все, — ответил старик. — Сначала устал. Потом лёг. Потом вставать расхотелось. А потом заметил, что усы растут. И панцирь. И что уже не страшно. И что свои — они вот, под плинтусом.

Вадик молчал. Он смотрел на старого таракана и видел в нём себя. Лет через десять. Или двадцать.

— И сколько ты так?

— А не помню, — старик пошевелил обломками усов. — Тут время не считают. Тут живут. Но недавно, кажется, что-то щёлкнуло. Я вспомнил.

— Что вспомнил?

— Солнце, — тихо сказал старик. — Ветер. Женщину. Имя своё вспомнил. Коля. Меня звали Коля.

Вадик вздрогнул. Коля. Простое человеческое имя. Как у всех.

— И что теперь? — спросил он.

— А теперь я смотрю на тебя, — сказал старик. — И вижу себя молодого. И думаю: а может, не надо? Может, ещё не поздно?

— Что не поздно?

— Вылезти. Пока усы не до колен. Пока панцирь не сросся. Пока не забыл, как ходить.

Жильцы вокруг заволновались. Из щели высунулся старый с надломленным усом.

— Ты чего, Коля? — спросил он. — Зачем человека с толку сбиваешь? Он наш. Свой. Прижился.

— Он не свой, — отрезал Коля. — Он человек, который лежит на полу. А свой — это кто родился в щели. А он родился на кровати. Помнишь, как на кровати, Вадик?

Вадик помнил. С трудом, сквозь туман, но помнил. Белые простыни. Подушка. Одеяло.

— Помню, — сказал он.

— И я помню, — кивнул Коля. — И знаешь, что хуже всего? Что я помню, а сделать ничего не могу. Лапы не несут. Глаза света боятся. Усы — и те только в темноте работают. Я уже не вылезу. Никогда.

Он замолчал. В тишине было слышно, как шуршат жильцы, перешёптываются, обсуждают.

— А ты можешь, — добавил Коля. — Ты ещё не весь тут. У тебя ноги ходят. Глаза смотрят. Ты вон в люди ходил недавно. Вернулся, конечно, но ходил же.

— Ходил, — подтвердил Вадик.

— И чего вернулся?

Вадик задумался. Чего он вернулся? Справедливости искал? Нашёл? Нет. Просто убедился, что там не лучше. А здесь — тепло, уютно, свои.

— Там хуже, — сказал он.

— А здесь — не лучше, — возразил Коля. — Здесь просто конец. Тихий, тёплый, незаметный. Ты тут ляжешь и однажды не встанешь. И станешь как я. Будешь ползать и вспоминать солнце.

— А тебе-то что? — вдруг разозлился Вадик. — Ты кто такой, чтобы меня учить?

— Я — ты через двадцать лет, — спокойно ответил Коля. — Который уже не вылезет. А ты — я пятьдесят лет назад, у которого ещё есть шанс.

Жильцы зашумели. Старый с надломленным усом вылез почти целиком.

— Не слушай его, Вадик! — закричал он. — Он старый, он завидует! У него уже крыша поехала от одиночества! Мы тут семья! Мы тут все свои!

— Свои? — усмехнулся Коля. — А где твои дети, дед? Где внуки? Вы же тараканы, вы дохнете быстро. А он человек. Он может жить долго. Если захочет.

Вадик смотрел то на одного, то на другого. Старый с надломленным усом — его первый друг, его проводник в этот мир. И Коля — живое напоминание о том, что ждёт впереди.

— А что там, наверху? — спросил он у Коли. — Я был. Там холодно, там люди, там предают.

— Там не только предают, — сказал Коля. — Там ещё и любят. Там солнце. Там ветер. Там можно идти, а не ползти. Я забыл, как это — идти. А ты ещё помнишь.

Вадик посмотрел на свои ноги. Длинные, худые, но человеческие. Ступни, пальцы, пятки. Он мог на них встать. Мог пойти. Куда угодно.

— А если я уйду, — сказал он, — вы что будете делать?

— Мы? — старый с надломленным усом пожал плечами (насколько может пожать плечами таракан). — Мы жили до тебя, проживём и после. Ты не первый, кто пришёл. И не последний, кто ушёл. Или остался.

— Он будет пятым, — тихо сказал Коля. — Пятым, кто ушёл обратно. Я считал. Четверо ушли — и никто не вернулся.

— Вернулся же я, — напомнил Вадик.

— Ты вернулся, потому что не знал, зачем уходил. А если узнаешь — не вернёшься.

Вадик замолчал. Он смотрел на щель, на жильцов, на свои руки, на отросшие усы. И вдруг понял, что Коля прав. Он не знает, зачем он здесь. Просто лёг и остался. Потому что так проще.

— А как мне понять? — спросил он. — Чего я хочу на самом деле?

— Выйти, — просто ответил Коля. — Посмотреть. Не на офис свой, не на обидчиков, а просто — на мир. На небо. На людей. И спросить себя: это моё или не моё?

— А если не моё?

— Тогда вернёшься. Мы примем. Мы всегда принимаем.

Старый с надломленным усом молчал. Он смотрел на Вадика и ждал.

Вадик встал. Медленно, как в прошлый раз. Ноги дрожали, но держали.

— Пойду, — сказал он. — Попробую.

— Возьми хлеба, — вдруг сказала молодая, шустрая, вылезая из щели. — Там, на столе, ещё остался. Мы не всё съели. Пригодится.

Вадик улыбнулся. Подошёл к столу, взял чёрствый батон, сунул в карман.

— Спасибо, — сказал он. — Вы хорошие. Правда.

— Иди уже, — буркнул старый с надломленным усом. — А то разжалобил.

Вадик подошёл к двери, открыл. На пороге обернулся.

— Коля, — сказал он. — А если я не вернусь, что передать? Кому-нибудь?

Коля долго молчал. Потом его обломанные усы дрогнули.

— Если встретишь женщину, которая пахнет сиренью, — скажи ей: «Коля жив». Она поймёт.

— Жив? — переспросил Вадик.

— Ну, не мёртв хотя бы, — усмехнулся Коля. — Иди.

Дверь захлопнулась.

В коридоре было темно, но Вадик уже не боялся темноты. Он шёл к выходу, и каждый шаг давался легче предыдущего. На лестнице он вдохнул воздух — пыльный, затхлый, но воздух. На улице ударил свет.

Он зажмурился, постоял, открыл глаза.

Солнце стояло высоко. Люди спешили по делам. Машины гудели. Где-то играла музыка. Мир жил своей жизнью — шумной, быстрой, суетливой.

Вадик достал из кармана чёрствый батон, отломил кусок, сунул в рот. Хлеб был жёсткий, но вкусный. Настоящий.

Он пошёл вперёд. Куда глаза глядят. Мимо ларьков, мимо остановок, мимо всего того, что когда-то было его жизнью.

— Прощайте, — прошептал он. — Спасибо за всё.

Или не прощайте? Он сам не знал.

Но усы на его лице больше не дрожали.

---

А в щели, под плинтусом, старый с надломленным усом смотрел на дверь и молчал. Коля сидел рядом.

— Ушёл, — сказал старый.

— Ушёл, — подтвердил Коля.

— И что теперь?

— А теперь будем ждать. Может, вернётся. Может, нет. Но хотя бы один из нас попробует.

— Ты про него или про себя? — спросил старый.

Коля усмехнулся (насколько может усмехаться таракан).

— Про себя мне уже поздно. А про него — в самый раз.

Они замолчали. В темноте шуршали жильцы, делились крошками, строили планы. Жизнь под плинтусом продолжалась.

Без Вадика. Но с надеждой, что однажды кто-то ещё упадёт достаточно низко, чтобы стать своим.

Или поднимется достаточно высоко, чтобы стать человеком.

---

Продолжение следует...