Он стал лишним. Глава 4

«...не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе».

Джон Донн, английский поэт
и священник XVII века

Добровольный отказ

Иван Григорьевич проснулся в шесть, как всегда за последние сорок лет. Даже на пенсии — а ему шёл семьдесят третий — организм не позволял валяться в постели. Он делал зарядку ровно пятнадцать минут (колени уже не те, но спина ещё держится), завтракал овсянкой без сахара и ровно в восемь садился за письменный стол.

Стол был старый, ещё дедовский, с зелёным сукном и медными накладками по углам. На столе — стопка книг, ноутбук (подарок сына, Иван Григорьевич так и не привык, но пользовался) и фотография жены в серебряной рамке. Жены не было уже пять лет.

Сегодня был особенный день. Заседание учёного совета, на котором решалась судьба его кафедры.

Он оделся тщательно: костюм, галстук, начищенные ботинки. В университете ходили кто в чём, молодые вообще в джинсах, но Иван Григорьевич считал, что профессия обязывает. Если ты историк, ты должен выглядеть так, будто тебе есть что помнить.

Метро, автобус, знакомый путь. Он мог бы пройти его с закрытыми глазами, но глаза держал открытыми, смотрел на город, на людей, на вывески. Город менялся быстро, но Иван Григорьевич успевал замечать детали: вот закрылась булочная, где он покупал хлеб тридцать лет, вот вместо книжного открыли кофейню, вот на остановке висит новый экран с расписанием, которое подстраивается под реальное движение автобусов.

Удобно, чёрт возьми. Удобно.

Университет встретил его тишиной. Иван Григорьевич помнил времена, когда в коридорах было не протолкнуться: студенты бегали с конспектами, преподаватели перекрикивали друг друга, из аудиторий доносились голоса, споры, смех. Сейчас — тихо. Все слушают лекции через нейроинтерфейсы, не выходя из дома. В коридорах только редкие фигуры: техники, охрана, несколько старых преподавателей вроде него.

На кафедре его ждали.

Ассистентка Катенька — она уже тридцать лет как ассистентка, хотя давно могла бы стать профессором, но так и не решилась защититься — подала ему папку с документами.

— Иван Григорьевич, тут все материалы. Бюджет, отчёты, письмо от ректора.

— Спасибо, Катюша.

Он сел за свой стол. Стол здесь, в университете, был почти такой же старый, как дома. Только сукно вытерто до дыр, потому что миллионы студентов водили по нему пальцами, сдавая экзамены.

Он раскрыл папку.

Цифры были неумолимы.

Содержание кафедры всеобщей истории — сорок один миллион рублей в год. Зарплата пяти преподавателей (из них двое на полставки), содержание помещения, коммуналка, библиотечный фонд, который почти никто уже не трогал. Студентов очного отделения, выбравших его спецкурсы, — восемь человек. Восемь! На всю кафедру. А раньше было по сорок.

На соседней странице — отчёт о внедрении цифровых образовательных программ. Виртуальный исторический факультет, запущенный два года назад, стоил девятнадцать миллионов и охватывал четыре тысячи студентов. Четыре тысячи. Лекции читал ИИ, адаптированный под каждого слушателя: медленнее для отстающих, быстрее для продвинутых, с дополнительными материалами, с проверкой знаний в реальном времени, с погружением в виртуальную реальность, где можно было «прогуляться» по Древнему Риму или «посмотреть» казнь Людовика XVI.

Иван Григорьевич сам попробовал однажды. Сын уговорил: «Пап, это интересно». Это было интересно. Чёрт возьми, это было очень интересно. Ты действительно оказывался на форуме, чувствовал запах, слышал голоса. Лектор — не человек, а синтезированный голос — рассказывал ровно то, что Иван Григорьевич сам рассказывал сорок лет, но без запинок, без оговорок, с идеальными датами и цитатами.

Он закрыл папку и посмотрел в окно. За окном стоял серый февраль, голые деревья, облезлый флаг на здании напротив.

Заседание назначили на два.

В зале учёного совета собрались человек двадцать. Иван Григорьевич знал всех: ректор — Сергей Владимирович, его бывший студент, теперь важный, в дорогом костюме; проректор по цифровизации — молодой, лет сорока, с быстрыми глазами и модной бородкой; деканы, завкафедрами, пара приглашённых из министерства.

Ректор открыл заседание, но говорил мало. Предоставил слово проректору.

Проректор встал, развернул презентацию на большом экране.

— Уважаемые коллеги. Мы собрались, чтобы обсудить оптимизацию образовательной структуры. Как вы знаете, финансирование вузов с этого года переведено на подушевой принцип с учётом эффективности. Мы провели анализ всех кафедр.

На экране появились графики. Красные, зелёные, синие столбцы. Кафедра всеобщей истории была ярко-красной.

— Кафедра Ивана Григорьевича, — продолжил проректор, — демонстрирует низкую эффективность по трём показателям: количество студентов на ставку преподавателя, стоимость обучения одного студента, востребованность выпускников. При этом виртуальный факультет истории, запущенный на платформе «Академия», показывает рост в сорок процентов год к году.

Он щёлкнул пультом. На экране появились цифры:

Кафедра И.Г. Соколова: 8 студентов, стоимость обучения 1 студента — 5.1 млн руб.
Виртуальный факультет: 4,172 студента, стоимость обучения 1 студента — 4,550 руб.

Тишина в зале стала абсолютной.

— Мы не ставим вопрос о закрытии, — мягко сказал проректор. — Мы предлагаем рассмотреть варианты реорганизации. Например, перевод ставок в научно-исследовательскую работу. Или создание музея истории университета на базе кафедры. Или...

— Или? — спросил Иван Григорьевич.

Проректор запнулся.

— Или вы можете предложить свой вариант.

Иван Григорьевич медленно поднялся.

— Я хочу сказать несколько слов. Если позволите.

Ректор кивнул.

— Я работаю в этом университете сорок семь лет, — голос Ивана Григорьевича был ровным, без надрыва, — я застал времена, когда историю переписывали под каждую власть. Я видел, как падали одни идеологии и вставали другие. Я учил студентов, которые потом становились министрами, и студентов, которые спивались. Я никогда не думал, что доживу до дня, когда историю будет преподавать машина.

Он обвёл взглядом зал.

— Но дело не в этом. Дело в цифрах. Цифры, которые вы привели, — они правильные. Я не могу с ними спорить. Потому что это математика.

Пауза.

— Я хочу спросить другое. Кто из вас, — он обвёл рукой зал, — кто из вас помнит, как пахнет старая книга? Кто из вас помнит, как студент сдаёт экзамен и вдруг, отвечая, загорается, потому что понял что-то сам, а не потому что ему сказала машина? Кто из вас помнит, что значит спор на лекции, когда профессор ошибается, а студент его ловит, и они вместе идут к истине?

Молчание.

— Никто не помнит, — сказал Иван Григорьевич. — Или все забыли. Потому что это не считается. Это не оцифровывается. Это нельзя положить в отчёт и показать министерству.

Он сел.

Проректор посмотрел на ректора. Ректор вздохнул.

— Иван Григорьевич, мы всё понимаем. Правда. Но у нас нет выбора. Если мы оставим кафедру, нам придётся сокращать что-то другое. Медицину, например. Или инженерные направления. Вы хотите, чтобы мы закрыли медицину ради восьми студентов-историков?

— Я не хочу, чтобы вы закрывали медицину, — тихо сказал Иван Григорьевич.

— Тогда что вы предлагаете?

Иван Григорьевич долго молчал. Все смотрели на него.

— Я предлагаю проголосовать, — сказал он наконец. — За моё предложение.

— За какое?

— За закрытие кафедры.

По залу пролетел шёпот.

— Иван Григорьевич...

— Я сказал. Давайте голосовать. Я сам поставлю вопрос. И сам проголосую «за».

Голосовали поднятием рук.

Иван Григорьевич поднял руку первым.

За ним — ректор. Потом проректор. Потом все остальные.

Против — никто.

Воздержались — трое, старые преподаватели, которые смотрели в стол.

Решение принято единогласно.

После заседания к нему подошла Катенька. Глаза у неё были красные.

— Иван Григорьевич, как же так? Вы же сами...

— Сама, Катюша. Сама математика.

Он положил ей руку на плечо.

— Вы не переживайте. Вас переведут на другую кафедру. Вы хороший работник, вы везде нужны.

— А вы?

— А я на пенсию. Давно пора.

Он улыбнулся, забрал свой портфель и пошёл к выходу.

В вестибюле его догнал молодой человек. Лет двадцати пяти, в очках, с планшетом в руках.

— Иван Григорьевич! Простите! Можно вопрос?

— Можно.

— Я аспирант, пишу работу про переход образования на цифровые рельсы. Вы не могли бы дать интервью? Про то, как вы это переживаете? Как чувствуете себя, когда ваше дело...

— Когда моё дело закрывают?

Молодой человек смутился.

— Ну... да.

Иван Григорьевич посмотрел на него долгим взглядом.

— Чувствую я себя хорошо, молодой человек. Свободно. Я сорок семь лет носил в голове даты, имена, события. А теперь могу просто жить. Читать книги, которые сам хочу. Гулять. Смотреть на небо.

— Но ваши знания... они же останутся невостребованными? Никому не нужны?

Иван Григорьевич усмехнулся.

— Знания, молодой человек, не могут быть невостребованными. Они либо есть, либо их нет. А востребованность — это вопрос рынка. А рынку, как вы знаете, всё равно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

На улице моросил дождь. Иван Григорьевич раскрыл зонт — старый, чёрный, ещё с женой покупали — и медленно пошёл к остановке.

Мимо проезжали машины, шли люди, светофоры переключались с зелёного на красный. Всё работало чётко, слаженно, оптимально.

Он думал о том, что дома его ждёт книга по истории Византии, которую он откладывал год. Теперь есть время.

И ещё о том, что сегодня ночью, наверное, не уснёт. Будет сидеть в темноте и смотреть в окно. И вспоминать лица студентов.

Тех, которые загорались.

Тех, которых больше нет.