Предел прочности. Глава 2. Приходил Снегирь

Андрюха вернулся в Дрезну только через три дня.

Москва душила, клиенты доставали эскизами, которые просили переделать по несколько раз, и он поймал себя на мысли, что хочет обратно - в тишину гаража, к этому странному копанию в древнем хламе. Мать звонила, интересовалась, как съездил, ровно тем же тоном, каким в детстве спрашивала, купил ли он хлеб. Он сказал: «Нормально, скоро еще поеду». Она не спросила зачем, и он не объяснил.

Тетрадь лежала на столе все три дня. Андрей открывал ее пару раз, перечитывал первые страницы, но дальше не шел. Имена, даты, обрывки - «сегодня приходил Снегирь», «весь день чесался как собака», «не шептали, поспал спокойно, Господи, спасибо» и прочий бред сумасшедшего. Дед на пенсии тронулся, бывает. Но почему тогда Андрюха не мог выбросить эту тетрадь? Почему она лежала на видном месте, и взгляд то и дело на нее натыкался?

На этот раз электричка была битком - пятница, дачники в панамках и с сумками на колесиках ехали за город, галдя и обсуждая инновационные способы избавления от сорняков, вычитанные в «АиФ. На даче». Андрей стоял в тамбуре, смотрел на мелькающие леса и думал о той пластине, что он нашел в ящике в мешковине. За три дня он почти убедил себя, что ничего странного в ней нет - просто кусок металла. Дед всегда фанател от железяк, вот и притащил, чтобы куда-нибудь ее присобачить. Мужики ведь часто тащат домой всякую фигню, мол, пригодится.

Но холод, который шел от пластины, Андрюха помнил. И то, как на мгновение в ее глубине мелькнуло что-то, похожее на пустынный пейзаж.
- Пфф, бред, - сказал он вслух.

Мужик рядом странно покосился, но ничего не сказал.

Сегодня Андрей приехал с рюкзаком. Набрал воды, бутербродов с маслом и «Любительской», захватил запасную футболку - переодеться, если вспотеет или извозится в пыли. И еще взял диктофон, оставшийся еще с универа, - подумал, что если будет что-то важное в дедовых записях, можно надиктовать, чтобы потом не перечитывать. На слух оно как-то легче воспринимается.

Гаражный кооператив встретил его теми же жаром и тишиной. Только откуда-то издалека хрипело радио - «Маяк», кажется, но сквозь шипение слов было не разобрать.

Андрюха открыл замки, потянул на себя. Из нутра пахнуло тем же, что и в прошлый раз. Запах противной сладости висел в воздухе, тяжелый, маслянистый, и Андрей на мгновение замер на пороге, принюхиваясь.
- Проветрить бы, - сказал он и распахнул ворота пошире.

Солнце ворвалось внутрь, осветило пыль, танцующую в воздухе, заржавелые бока ссутулившегося «Запорожца», горы покрышек. Андрей прошел к верстаку, скинул рюкзак и огляделся.
- Ладно, погнали.

Он был настроен решительно. Сначала - все рассортировать: инструменты - в одну кучу, бумаги - в другую, хлам - сразу в мешки и до свалки. Потом разобраться с покрышками, потом - с машиной. Мать сказала, что «Запорожец» можно продать на запчасти, но для этого надо понять, что там вообще осталось.

Первый час работа шла бойко. Андрюха выгреб из всех углов ржавые болты, гайки, обрывки проводов и старые свечи зажигания. Все это летело в мешок для металлолома. Потом пошли бумаги - газеты, журналы «За рулем», инструкции к стиральным машинам, которых в доме деда никогда не было, потому что «настоящий мужчина стирает свои портки руками». Это он складывал стопкой у входа.

К обеду жара стала невыносимой. Андрей выпил полбутылки воды, скинул футболку, вымокшую от пота, сел на перевернутое ведро и закурил, глядя на «Запорожец». Машина стояла темной глыбой, и в солнечном свете ржавчина на ней казалась живой - она переливалась рыжими, бурыми и почти черными оттенками, и Андрею вдруг подумалось, что если долго смотреть, можно увидеть, как она растет.
- Хватит курить, - сказал он себе и затушил сигарету о бетонный пол.

Подошел к машине, дернул ручку двери. Заперто. Обошел кругом - багажник тоже закрыт. Ключи, наверное, где-то тут, среди мусора, так что найдутся, если не тянуть резину.

Но, прежде чем продолжить раскопки, Андрюха подошел к ящикам под верстаком, и открыл самый нижний. Железка так и лежала там, обернутая тканью. Андрей развернул ее и снова взял пластину в руки.

Она по-прежнему была холодной.

В гараже стояла духота градусов под сорок, если не больше, и дерево ящика был горячим от солнца, а металл под пальцами оставался ледяным - как будто его только что вынули из холодильника. Андрей натужно повертел пластину, поднес к свету, но в ней по-прежнему ничего не отражалось, только темная глубина, в которой боковым зрением угадывалось движение.

Он тряхнул головой и положил пластину на верстак, на самое солнце. Пусть нагреется.

В том же ящике нашлись еще бумаги, которые Андрюха не заметил в прошлый приезд. Он достал их - несколько пожелтевших листов, исписанных тем же мелким дедовым почерком, пара тетрадей – чуть новее, и фотографии.

Фотографий было много. В основном черно-белые, но было и несколько цветных, любительские, с засвеченными краями. На некоторых - горы. На других - люди в «зеленке», молодые, улыбающиеся, с автоматами в руках. Андрей вглядывался в лица, пытаясь найти деда, но тот был везде и нигде – то где-то на заднем плане, то где-то в толпе, всегда чуть в стороне, глядя не в объектив, а куда-то вбок.

На одной из фотографий был заснят БТР. Старый, советский, с открытым люком. Из люка торчал молодой солдат, светловолосый, с неловкой улыбкой и шутливо вскинутыми руками, которые словно не знали, куда деться. Андрей перевернул фото - на обратной стороне значилось: «Снегирев Витя, 1985 г.».

Снегирев. Фамилия мелькала в тетради. И еще запись от 1990 года: «сегодня приходил Снегирь». Андрюха задумался, отложил фото и взял следующее. Там был другой солдат – угловатый и смуглый, с тонкими азиатскими чертами лица. Он сидел на песке и пел - это было видно по открытому рту, по прикрытым глазам и рукам – одна на сердце, а другая отведена в сторону широким взмахом. На обороте дедовым почерком было подписано: «Рустам Каримов, 1984 г. Перед выходом».

Андрей перебирал фотографии, и с каждым снимком в гараже становилось тише. Тишина сгущалась, становилась плотной, как кокон из ватного одеяла. Он перестал слышать звуки с улицы - только шелест бумаги под пальцами и собственное дыхание. Уши заложило, как во время взлета самолета.

Дальше был мужик средних лет - высокий, весь какой-то жесткий, с суровым лицом и прищуром, точно Крепкий Орешек. Он стоял у БТРа, глядя прямо в объектив, и в этом взгляде читалось то, что бывает только у людей, которые привыкли командовать. «Горелов Дмитрий, ст. лейтенант. 1986 г.».

Потом мальчишка. Совсем молодой, худой, побритый до блика на виске, с испуганным взглядом. Он стоял в строю, но смотрел куда-то в сторону, будто ища глазами кого-то, кто его защитит. «Лукьянов Женя, 1985 г.».

И женщина. Молодая, кучерявая, в форме, но без оружия. Она стояла у санитарной машины, улыбалась как-то устало и укоризненно, но ласково, и в руках у нее бинт - его она наматывала на палец. «Аня Бойко, медсестра. 1984 г.».

Андрей сложил фотографии стопкой и долго сидел, глядя на них. Солнце сместилось, и в гараже стало темнее. Пыль в лучах света продолжила кружить свой медленный вальс.
- И кто вы? - спросил он тихо.

Фотографии не ответили. Андрюха сунул их обратно в ящик. На сегодня хватит.

Он вышел на улицу, закурил. Руки слегка дрожали. Он списал это на пекло и голод - бутерброды так и лежали нетронутыми в рюкзаке. Масло, небось, поплыло.

Мимо прошел небритый мужик в трениках и полосатой майке-алкоголичке с желтыми пятнами, остановился и прищурился:
- Ты чей?

- Ковалева Николая внук, - ответил Андрей. - Гараж разбираю.

- А, Кольки-афганца, - мужик кивнул, достал папиросу, прикурил. - Царствие небесное. Странный был мужик, но порядочный. Заходил порой потрещать. Трещотки добротные брал, всегда две по ноль-пять, не обижал. А я тебя припоминаю. Андрейка, да? Мелкий был, вертлявый, такой же светленький. Вымахал как, а. На мать похож, красавица она у тебя. Ты чего не стрижешься-то? Патлы как у Агутина, господи прости. А наколок-то… ой!

Андрюха усмехнулся:
- Нравится мне так. А вам-то что?

Мужик махнул рукой:
- Да ничего мне. В военкомате все равно обреют. Или отслужил уже?

Вопрос повис в воздухе. Андрей цокнул языком и подавил порыв закатить глаза:
- Не, не служил. Учусь еще.

На самом деле Андрюха уже не учился. С исторического его поперли еще в прошлом году, чему он был весьма рад, потому что историю считал скучным пересказом того, что никого уже не волнует. Но докладывать об этом незнакомцу он нужным не посчитал, хотя и не любил врать.

- А, это дело хорошее, - мужик бросил окурок на землю и затоптал его резиновым тапком. – Ученье – свет… Ну ладно, Андрейка, бывай. Я тут, если что, на Пролетарской обитаю. Понадобится что вдруг, Митяя спроси у бабок, меня там все знают. Чем смогу – помогу.

Митяй ушел, а Андрей остался стоять с дотлевающей сигаретой. Не докурив, он вернулся в гараж, закрыл ворота изнутри, чтобы больше его никто не беспокоил, включил фонарик на «нокии» и положил мобильник на одну из полок. Затем подошел к верстаку и взял пластину в руки - ледяная.
- Во дела, - присвистнул он. – Чё ж за металл такой…

Он поднес ее поближе к лицу, и в этот момент лампочка в телефоне беззвучно погасла. Железка в руках стала теплеть.