Бабушка

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу



Утро субботы выдалось солнечным. Печенькин проснулся с тяжёлой головой, но с лёгким сердцем. Последние две недели его жизнь превратилась в порносериал, о котором он раньше только мечтал. Оксана и Глафира не просто смирились — они соревновались, кто лучше его ублажит. В холодильнике всегда был борщ, в постели — две разгорячённые бабы, а по пятницам приходил Аркаша, пил коньяк и читал свои дурацкие стихи.

Но сегодня предстояло нечто особенное.

За завтраком Оксана сказала:

— Печенькин, сходи к бабушке. Она звонила, жалуется, что мы её забыли. Вот, пирожки я испекла, коньяк возьми в серванте — тот, что Аркаша принёс. Проведай старушку.

Печенькин поперхнулся чаем.

— К бабушке? — переспросил он, вспоминая вчерашний разговор. — К той самой? Которой восемьдесят?

— Ну да. А что ты так испугался? — Оксана подозрительно прищурилась. — Только имей в виду: бабушка хоть и старая, но с характером. Если что не так — клюкой огреет.

— Да я ничего, — замялся Печенькин. — Просто... ну... вдруг она меня неправильно поймёт?

— Чего там понимать? — фыркнула Глафира, которая сидела рядом в одной майке и жевала бутерброд. — Ты пирожки отнеси, коньяк поставь, спроси, как здоровье — и назад. Что тут сложного?

Печенькин вздохнул с облегчением. Действительно, чего он боится? Старуха старая, еле ноги таскает. Отнесёт гостинцы и вернётся.

— Ладно, схожу.

— И вот ещё что, — Оксана порылась в шкафу и вытащила... красную вязаную шапочку с помпоном. — Бабушка просила тебе передать. Сама связала. Сказала, что зима холодная, а ты всё без шапки ходишь. Надень, а то обидится.

Печенькин уставился на шапку. Красную. С помпоном.

— Ты издеваешься?

— Нет. Бабушка старая, у неё свои причуды. Надень, не позорься.

Печенькин, кряхтя, натянул шапку. Посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел полный мужик сорока лет с опухшей рожей, в красной вязаной шапочке с помпоном.

— Ну и видок, — сказал он.

— Красавчик, — хихикнула Глафира. — Настоящий Красный Шапочка. Только корзинку забыл.

— Вот корзинка, — Оксана сунула ему в руки плетёную корзинку, накрытую полотенцем. Там булькал коньяк и пахло пирожками.

Печенькин вышел на улицу. Соседи провожали его взглядами. Дети на лавочке захихикали:

— Смотри, Красная Шапочка идёт!

— Идите лесом, — буркнул Печенькин и зашагал к бабушке.


Бабушка Клавдия Матвеевна жила в старом частном доме на окраине города. Домик маленький, покосившийся, но ухоженный: палисадник, занавесочки на окнах, на крыльце кот греется — огромный, рыжий, с наглой мордой.

Печенькин постучал. Тишина. Постучал ещё.

— Кого там черти принесли? — раздался изнутри скрипучий голос.

— Это я, Печенькин! Зять вашей внучки! То есть... муж Оксаны! То есть...

Дверь распахнулась.

На пороге стояла бабушка. И Печенькин понял, что пропал.

Клавдия Матвеевна была... как бы это сказать... ядрёная. Очень ядрёная. Лет восьмидесяти, но такие в деревнях до ста лет живут и в одиночку медведей гоняют. Росту в ней было под метр шестьдесят, но ширина — не меньше. Огромная грудь колыхалась под цветастым халатом, как два ведра с молоком. Руки — толстые, в веснушках, но крепкие, как поленья. Лицо в глубоких морщинах, но глаза — живые, голубые, с хитринкой, и смотрят прямо на Печенькина, и взгляд этот пронизывает до самых яиц.

А на голове у бабушки был такой же красный вязаный колпак, только больше размером. С помпоном.

— О, внучек пришёл! — заулыбалась бабушка беззубым ртом. — А я уж думала, забыли про меня. Заходи, заходи, чего стоишь как неродной.

Печенькин переступил порог. Внутри пахло пирогами, сушёными травами и ещё чем-то сладковатым, тягучим. Бабушкина изба была как музей: иконы в углу, половички на полу, на стенах фотографии в рамках, на печи — куча тряпок.

— Проходи на кухню, — бабушка шлёпала тапками впереди него. — Сейчас чайку поставим. О, пирожки принёс? Молодец. И коньячок? Ну, уважил старуху.

Они сели за стол. Печенькин снял шапку, положил рядом. Бабушка налила чай в огромные кружки, достала варенье, мед, плюшки.

— Ну, рассказывай, как живёте, — сказала она, прихлёбывая из блюдца. — Как Оксанка моя? Как Глашка?

— Нормально, — промямлил Печенькин. — Работаем, живём помаленьку.

— Ага, — бабушка хитро прищурилась. — Я всё знаю, внучек. Всё знаю.

Печенькин напрягся.

— Чего знаете?

— А того. И про то, как ты с Евлампией в коридоре кувыркался, знаю. И про то, как вы с Глашенькой и Оксанкой втроём резвились, тоже знаю. Мне сорока на хвосте принесла.

У Печенькина челюсть отвисла.

— Да вы что, бабушка Клавдия? — залепетал он. — Это... это не то, чтобы...

— Да ладно, не оправдывайся, — махнула рукой бабушка. — Я старая, но не дура. Молодость — она своё берёт. Вон я в твои годы... Эх, были времена!

Она мечтательно закатила глаза.

— Дед мой, царствие ему небесное, хоть и помер давно, а как вспомню... Он меня, бывало, в сенях припрёт, юбку задерёт... А я тогда ядрёная была, груди — во! — она показала руками размер арбуза. — И задница — во! Он меня, бывало, дрочит, дрочит, а я кричу на всю деревню. Хорошее время было.

Печенькин сидел красный, как его шапка. Коньяк в рюмке дрожал.

— Выпей, внучек, — бабушка пододвинула ему рюмку. — Не стесняйся.

Он выпил. Бабушка налила ещё. Потом ещё. Разговор становился всё откровеннее.

— А ты ничего, — вдруг сказала бабушка, оглядывая его с ног до головы. — Крепкий ещё. Не то что нынешние — дохлые все. Вон у нас в деревне председатель, ему пятьдесят, а он уже и не стоит, пьёт только. А ты, я гляжу, стоишь.

Печенькин почувствовал, как под столом что-то коснулось его ноги. Он глянул вниз — бабушкина нога в шерстяном носке тёрлась об его штанину.

— Бабушка Клавдия, вы чего? — пискнул он.

— А чего? — усмехнулась она. — Я старая, мне можно. Всё равно скоро помирать. Дай хоть перед смертью мужика вспомнить, каков он на вкус.

Печенькин хотел вскочить и убежать, но ноги не слушались. То ли коньяк, то ли страх, то ли... странное любопытство.

Бабушка встала, подошла к нему вплотную. От неё пахло потом, травами и старостью, но почему-то этот запах не отталкивал, а пьянил.

— Не дёргайся, внучек, — прошептала она, садясь к нему на колени. — Бабушка плохому не научит.

Она была тяжёлая, как мешок картошки. Печенькин задохнулся. Её огромные груди нависли над ним, закрывая свет.

— Целуй, — приказала она.

И он поцеловал. В морщинистые, сухие губы. И вдруг почувствовал, что в этом есть что-то... запретное, грязное, но до одури возбуждающее.

Бабушка расстегнула его штаны, запустила руку. Пальцы у неё были грубые, в мозолях, но умелые. Печенькин застонал.

— Ого, — крякнула она. — А неплохо у тебя, внучек. Совсем неплохо.

Она слезла с него, стянула халат. Под халатом было тело старой женщины — дряблое, в складках, с обвисшей грудью, с морщинистым животом, с седыми волосами внизу. Но в этом было что-то первобытное, материнское, земляное.

— Иди сюда, — сказала она, ложась на лавку. — Покажи бабушке, на что способен.

Печенькин, как заворожённый, подошёл. Лёг на неё сверху. Она раздвинула ноги, и он вошёл.

Это было странно. Сухо, тесно, но по-своему тепло. Бабушка задышала часто, вцепилась ему в спину.

— Давай, внучек, — шептала она. — Давай, родимый. Как деда моего вспомню. Сильнее!

Печенькин вбивался в неё, чувствуя, как под ним ходуном ходит лавка, как скрипят половицы, как где-то на печи ошалело мяукает кот. Бабушка стонала, вскрикивала, ругалась матом — так, что у Печенькина уши вяли.

— Ах ты сукин сын! — орала она. — Ах ты кобелина! Так её! Так старуху!

Он кончил быстро, но бабушка не отпускала.

— Нет, — сказала она, — так не пойдёт. Я старая, мне долго раскачиваться надо. Ещё давай.

И он давал. Ещё и ещё. Пока не почувствовал, что кончил в неё три раза, а она всё не унималась.

Наконец она затихла, довольно урча.

— Хороший ты мужик, Печенькин, — сказала она, гладя его по голове. — Жаль, что я старая. А то бы я тебя у Оксанки увела.

Она встала, накинула халат, подошла к печи.

— Ладно, теперь чай пить будем. И коньяк допьём. А потом...

— Что потом? — спросил Печенькин, чувствуя, что сил уже нет.

— А потом у меня подружка есть, Зинаида Степановна. Тоже вдовая, бойкая. Мы с ней по субботам в картишки режемся. Вот я её позову. Ты уж не подведи, внучек.

Печенькин рухнул на лавку.

Вечером он вернулся домой. Шапка набекрень, пирожков в корзинке нет, коньяка нет, зато под глазом — фингал (бабушка когда разошлась, случайно заехала локтем), на шее засосы (старуха, оказывается, и кусаться умеет), а в штанах — ни грамма сил.

Оксана и Глафира ждали на кухне.

— Ну как бабушка? — спросила Оксана.

— Нормально, — выдохнул Печенькин.

— А чего это у тебя под глазом?

— Споткнулся.

— А на шее что?

— Кошка поцарапала. У неё там кот... агрессивный.

— А почему штаны наизнанку?

Печенькин глянул вниз. Бляха.

— Да жарко было. Переодевался.

Глафира хихикнула. Оксана покачала головой.

— Ладно, — сказала она. — Иди мойся. Ужин на столе.

Печенькин поплёлся в ванную. Когда он разделся и встал под душ, в дверь постучали.

— Печенькин, — раздался голос Оксаны, — там бабушка звонила. Сказала, что ты у неё пирожки забыл. И что она очень довольна визитом. И что в следующую субботу ждёт снова. И подружку свою приведёт, Зинаиду Степановну.

Печенькин сполз по стенке душевой кабины.

— И ещё, — добавила Оксана, — она сказала: «Передай внучку, что Красная Шапочка — молодец. Бабушку уважил. Ставлю ему пятёрку».

Из комнаты донёсся смех Глафиры.

А вечером, когда они уже лежали в постели (Печенькин — пластом, женщины — по бокам), в дверь позвонили. Это был Аркаша.

— Я так и знал, что сегодня будет повод, — объявил он, входя с бутылкой коньяка. — Слышал, Печенькин, ты бабушку навестил. Ну, давай, рассказывай. И стихи у меня новые есть.

Он уселся за стол, разлил коньяк и продекламировал:

«Красна Шапочка идёт,
Пирожки в корзинке несёт.
Только бабушка не та,
Что в кроватке у пруда.

Бабка — ядрёна баба,
Ей, парниша, не до славы.
Раздвигай-ка шире ноги,
Ждут великие дороги!

А на следующей неделе
Бабка ждёт уже с подругой.
Чтоб на старости постели
Вспомнить молодость упруго.

Пей, Печенькин, не робей,
Ты теперь в семье своей
Не просто зять, не просто муж —
Ты для бабушек палаш!»

— За палаш! — подняла рюмку Оксана.

— За палаш! — хихикнула Глафира.

— За... — простонал Печенькин. — За всё хорошее.

А на другом конце города, в старом домике с покосившимся крыльцом, бабушка Клавдия Матвеевна допивала коньяк и набирала номер подруги:

— Зинуля, привет. Ты на следующую субботу планы не строй. У меня для тебя сюрприз будет. Молодой, горячий. В красной шапочке. Приходи, не пожалеешь.